История Гражданской войны в США. 1861–1865 — страница 35 из 77

[460]

Линкольн проявил редкую политическую прозорливость, сохранив на государственной службе людей, которые лучше всего соответствовали этим должностям, несмотря на отсутствие согласия в кабинете министров и осведомленность об этом конгресса. Его решение, что «общественные интересы не допускают» отставки государственного секретаря и министра финансов, оправданно в свете дальнейших событий. При всех неудачах и подавленности, охватившей страну, нельзя было упускать ни одного голоса, который мог быть подан за продолжение войны, а поскольку Сьюард и Чейз представляли мнения двух больших групп людей, которые наконец пришли к согласию в одном крайне важном вопросе, было очень желательно, чтобы они остались в кабинете. Потеря одного или обоих означала бы утрату народной поддержки администрации, которую никаким иным способом обрести было невозможно.

Есть и другие причины, по которым президент не хотел расставаться с ними. Сьюард оказывал ему полное содействие с апреля 1861 года; подавив свои претензии на президентство, он сумел оценить способности Линкольна и признать его как реального и номинального главу правительства. Он был очень эффективным чиновником. Хотя институт рабства в Конфедерации служил камнем преткновения на пути ее признания Францией и Англией, а Линкольн, Адамс и Самнер сами имели значительный вес в формировании внешней политики, необходимо отдать должное государственному секретарю, который организовал работу своего ведомства так, чтобы предотвратить вмешательство Европы в нашу борьбу.

Чейз был важнейшей фигурой в своем министерстве; он был автором финансовой части президентского послания 1 декабря 1862 года. Линкольн не имел опыта ведения бизнеса, а также, подобно многим юристам, никакого или лишь самое незначительное представление о ресурсах страны и рациональных расходах. Не имея склонности к этим вопросам, он не пытался освоить принципы финансовой деятельности. Он был обязан преодолеть свой дилетантизм в искусстве войны и дипломатии, но ему хватило ума не стремиться к большему. Будучи несведущим в финансовых вопросах, Линкольн обладал первоклассной способностью понимать людей, и это позволило ему держаться за своего министра финансов, чья неколебимая честность и восприимчивый ум оправдывали мнение о нем как о сильном министре финансов. То, что война продолжалась уже почти два года и требовала огромных расходов, и то, что правительство оставалось в состоянии закупать все, что требуется для снабжения армии, платить жалованье солдатам, оказалось в первую очередь заслугой патриотически настроенных граждан Союза, но нужно отдать должное и распорядителю финансов страны.

Министр финансов был, вероятно, не самым приятным человеком за столом заседаний. Более того, по характеру он настолько отличался от президента, что возникновение какой-то симпатии между ними было просто невероятным. Чейз был представительным мужчиной с начальственной внешностью, внимательным в одежде, обходительным в манерах. Выпускник Дартмута, он свободно владел латинским и греческим языками, был широко начитан и даже при всей своей напряженной жизни члена кабинета министров находил свободное время для знакомства с хорошей английской и французской литературой. Карты и театр его не интересовали. Серьезный, мыслящий человек, он привнес в деятельность министерства глубоко продуманные методы.

Линкольн, простой и нескладный, совсем не думал о житейских удовольствиях и не обладал достоинствами джентльмена, о чем сам знал лучше других. У него не было системы в организации своего времени или в подготовке к работе. Во время президентского срока он ограничивал чтение преимущественно трактатами военной тематики и трудами, которые помогали в решении вопросов международного и конституционного права, хотя иногда уделял час любимому Шекспиру, а в официальных документах проявлял незаурядное знание Библии. Он отдыхал в театре и оставил запись, выражавшую удовольствие от игры Хаккета в роли Фальстафа. Особую любовь вызывал у него Гамлет, и исполнение этой роли Эдвином Бутом должно было приносить ему редкое наслаждение. Он обладал тонким чувством юмора, был прекрасным рассказчиком и в этом качестве наверняка раздражал своего серьезного министра финансов, который вообще не понимал юмора и плохо разбирался в людях.

Личная переписка Чейза, к нашему удивлению, показывает, что он был на дружеской ноге со многими простыми людьми, правда, преимущественно со своими политическими единомышленниками, на чью помощь он рассчитывал в занятии желанного президентского кресла. Это притязание, или скорее его неподобающая демонстрация, стало при всей его полезности существенным минусом. Он был невысокого мнения о Линкольне, что вряд ли могло ускользнуть от внимания президента, который, в свою очередь, постарался скрывать свое мнение о Чейзе как об очень талантливом человеке.

В это время министр финансов был далеко не одинок в своей оценке президента. Многие сенаторы и конгрессмены ставили под сомнение способности и силу характера Линкольна. Те, кто встречался с ним часто, удивлялись недостатку в нем гордости, его гротескным выражениям и манерам, шутливым высказываниям в момент, когда другие пребывали в расстроенных чувствах. Эти странности, если их рассматривать в мрачном свете военных неудач, не могли не создавать в определенных кругах неприятного впечатления. Фессенден, описывая встречу Линкольна, членов кабинета и сенаторов, саркастически заметил: «Президент… рассказал несколько анекдотов, большинство из которых я уже слышал».[461] Популярность Линкольна падала, но его положение в стране было прочнее, чем в Вашингтоне. Широкие массы не вступали с ним в личный контакт и судили по официальным государственным документам и актам. Потомки, зная о конечном успехе, судят его той же мерой и восхищаются терпением и решительностью, с которыми он нес свою ношу в эту мрачную зиму. Рука, которая рисует Линкольна в гротескных чертах, может разочаровать тех, кто считает его героем, но достоверность изложения требует включения и таких аспектов, которые помогают объяснить пренебрежительные высказывания, часто звучавшие в его адрес, и служат оправданием тех, кто зимой 1862–1863 годов не мог видеть его нашими глазами. Если бы остальные его качества подчеркивались достойным поведением обитателей Вашингтона, гораздо меньше людей могли бы впасть в заблуждение, в противном же случае не приходится удивляться, что современники оказались не в состоянии оценить его величие. Поскольку среда, в которой он формировался и осваивал важнейшие навыки, не способствовала обретению внешнего блеска, которого обычно ожидают от выдающихся лидеров, было трудно догадаться, что он, несмотря на скромное начало, проявит себя как человек выдающихся умственных способностей.

Дружелюбный и общительный Сьюард был весьма приятен в обращении с людьми. Находчивый и изобретательный, он должен был, несмотря на свои персональные ошибки, быть исключительно полезен Линкольну, чей неповоротливый мозг, несомненно, при принятии тех или иных решений часто отталкивался от вариантов, которые рассыпал перед ним государственный секретарь. Действительно, руководителю часто легче выбирать из нескольких предложений, чем упорно прокладывать курс самому. Самыми видными членами кабинета были Сьюард, Чейз и Стэнтон, и они требуют к себе соответствующего внимания от историка. Более всего президент опирался либо на Сьюарда, либо на Стэнтона; свидетельства, подкрепленные характерной для государственного секретаря учтивостью, указывают на Сьюарда как на самого предпочитаемого президентом советника.

Линкольн долго размышлял, но, приняв какое-то решение, уже был непоколебим. Курс на освобождение рабов он вырабатывал постепенно, но был полон решимости не отступать от него, несмотря на поражение своей партии на избирательных участках, а его главной армии – на полях сражений за те сто дней, которые прошли между предварительной прокламацией 22 сентября и необходимым ее продолжением, появившимся 1 января 1863 года. Хотя форма предварительной прокламации предполагала, что часть конфедератов или все они сложат оружие во избежание потери своих рабов, реальной такую возможность никто не считал. Уже не было сомнений, что народ Юга един в стремлении отстоять свою независимость, и если прокламация вообще как-то на этих людей повлияла, то только в укреплении их воли к сопротивлению. Дополнительную силу им в этом придало убеждение, что война Севера – крестовый поход против их общественных институтов. Рассматривая прокламацию как «уместную и необходимую военную меру», президент 1 января 1863 года заявил: «Приказываю и объявляю, что все лица, считавшиеся рабами» в штатах или частях штатов, оказывающих сопротивление правительству Соединенных Штатов, «отныне и в дальнейшем свободны… Это акт справедливости, оправданный перед конституцией военной необходимостью. Я апеллирую к достойному уважения мнению человечества и к благосклонной милости всемогущего Бога».[462]

Линкольн знал об уважении американцев к конституции и законам и не мог найти оснований для появления такой прокламации ни в тексте конституции, ни в каких иных законодательных актах. Но он сам придумал подходящее обоснование. «Моя клятва всеми силами соблюдать конституцию, – писал он позже, – облекает меня долгом сохранять всеми необходимыми средствами наше правительство – нашу нацию, для которой конституция – органический закон… Я чувствую, что меры, в ином случае неконституционные, могут оказаться законными, если они необходимы для сохранения конституции путем сохранения нации… Я не чувствую, что при всех усилиях смогу сохранить конституцию, если для спасения рабства или по какому-то менее важному вопросу я должен буду позволить развалить правительство, страну и конституцию вместе взятые… Считаю, что конституция наделяет главнокомандующего правом применять военные законы во время войны. Главное, что можно сказать… рабы являются собственностью. Возникает ли – и возникало ли когда-либо – сомнение, что по закону войны собственность как врагов, так и друзей может быть при необходимости реквизирована?» Прокламация, прояснив реальный смысл войны, стала неоспоримо полезна для направления в благоприятное русло общественного настроения в Англии. Она уже получила одобрение в палате представителей и, подкрепленная позже победами на полях сражений, приобрела поддержку большинства жителей Севера.