шей страны (заодно и за мой успех)».
Фрэнк Хаскелл, штабной офицер Второго корпуса, который в июле 1863 года дал красочное описание сражения при Геттисберге, выразил убеждение, что «армия в целом, как офицеры, так и солдаты, не доверяли Хукеру, не верили ни в его честность, ни в его способности». Когда стало известно о смене командующего, он записал: «Мы вздохнули грудью, полной радости и надежды. К нам снизошло божественное провидение – генерал Мид стал командующим Потомакской армией… Армия взбодрилась, упругим шагом двинулась вперед».[529] Рейнолдс сразу же явился к Миду и заверил его в своей полной поддержке.[530]
Президент предоставил генералу всю полноту власти. Мид начал движение на восток с целью «найти противника и дать бой». Он четко распоряжался, подчиненные ревностно выполняли его приказания. Офицеры, на время забыв о соперничестве и зависти, были старательны и неутомимы, солдаты демонстрировали экстраординарную выносливость в продолжительных и быстрых маршах в эти жаркие и душные, последние июньские дни.
Движение Мида на север заставило Ли сосредоточить свою армию к востоку от гор; он велел Юэллу отложить планируемое наступление на Гаррисберг и присоединиться к армии в Кэштауне или Геттисберге – «как потребуют обстоятельства».[531] Тем временем Хилл и Лонгстрит получили приказ направляться к Кэштауну, который находился в восьми милях к западу от Геттисберга. И Ли, и Мид надеялись и собирались дать оборонительное сражение. На это были направлены все их маневры.
Обстоятельства, которые 1 июля привели к столкновению у Геттисберга войск конфедератов и Рейнолдса, командовавшего левым крылом, не требуют подробного описания. Рейнолдс был убит, после чего его войска понесли серьезный ущерб. Когда Мид узнал о гибели генерала, которая стала для него такой же катастрофой, как потеря Джексона Каменная Стена для Ли, он поручил принять командование Хэнкоку. Тому удалось восстановить боевой порядок, тем не менее первый день сражения при Геттисберге стал решительным успехом конфедератов.
К шести часам вечера 1 июля Мид укрепился во мнении, что «нам навязана битва при Геттисберге»,[532] и отдал распоряжение всем корпусам сосредотачиваться в этом пункте. Он сам прибыл на поле боя около полуночи, бледный, уставший, с запавшими глазами, изможденный от недосыпания, тревоги и груза ответственности.
Примерно в восемь утра 2 июля в сопровождении штабного офицера и ординарцев он поскакал на правое крыло армии. Шурц, который разговаривал с ним в этот момент, был поражен его «длиннобородым измученным лицом, озабоченным и усталым» видом, «словно он не спал в эту ночь». «Его мозг, очевидно, был поглощен серьезной проблемой, – продолжал Шурц. – Но этот простой, спокойный, серьезный солдат своей деловитостью внушал уверенность. Офицеры и рядовые, кому было позволено приблизиться, с любопытством разглядывали его, и отводили глаза если и не с энтузиазмом, то с явным удовлетворением. Быстрым взглядом он оценивал позиции нашей армии и… кивал явно одобрительно. После обычного приветствия я спросил, сколько людей в его распоряжении. Хорошо помню ответ: “В течение дня я надеюсь иметь 95 000 – думаю, достаточно для такого дела”. Потом бросил еще раз взгляд на поле и добавил, словно рассуждая сам с собой: “Мы можем дать бой здесь с таким же успехом, как в любом другом месте”».[533]
Днем 2 июля Ли и Мид сосредоточили все свои силы на поле боя. Армия конфедератов насчитывала 70 000 человек, армия Союза – 93 000[534] (из-за потерь в первый день сражения, которые у северян оказались намного больше). Войска разделяло около мили. Конфедераты занимали вогнутую возвышенность под названием Семинари-Ридж, федералы расположились выпуклой линией на Семетри-Ридж – на позиции, идеально подходящей для обороны. Мид решил ждать наступления, и если он внимательно изучал историю действий и характер своего энергичного противника, он должен был знать почти наверняка, что оно последует. Однако Лонгстрит не был согласен со своим командующим. В их беседе после первого дня сражения он высказал мнение, что войска следует двинуть в обход левого фланга Мида: таким образом они окажутся между армией Союза и Вашингтоном и Мид вынужден будет атаковать. Ли, взволнованный и возбужденный, впал в некоторую раздражительность оттого, что ему был предложен план, который противоречил уже намеченному им. С самого начала вторжения он не скрывал своей невысокой оценки возможностей противника. Считая Мида более способным полководцем, нежели Хукер, он полагал, что смена командующего в столь критический момент нивелирует укрепление командного состава. Быстрые и эффективные маневры Потомакской армии под руководством Мида произвели на Ли впечатление, но он по-прежнему считал себя и свою армию почти непобедимой, и эту уверенность разделяли практически все его офицеры и рядовые, ведь его действия на своей территории представляли собой почти непрерывную череду блестящих побед. «В армии никогда еще не было таких солдат, – говорил Ли. – Они пойдут куда угодно и сделают что угодно, если их должным образом направить».[535]
2 июля Ли с раннего утра был на ногах, но из-за медлительности перемещения войск утратил значительную часть преимущества более быстрой – чем у Мида – концентрации сил. Он не начинал наступление до второй половины дня, а к этому времени к армии Союза присоединилась последняя часть – Шестой корпус, проделавший марш в 32 мили за семнадцать часов. Ли тщательно описал результаты гигантского сражения и тяжелые потери, которые понесли в этот день обе армии на флангах. «Мы пытались опрокинуть противника, местами оттеснили, но не смогли сбить с позиции».[536] Атаки конфедератов были разрозненными; этой ошибкой объясняется их скромный успех.
Мид заявил о победе. «Противник атаковал меня сегодня около 4 часов дня, – телеграфировал он Халлеку 2 июля, – и после одного из самых жестоких за эту войну боев был отбит во всех пунктах».[537] То, что в этом донесении Мид бессознательно прибегнул к стариннейшему приему некоторого преувеличения результатов в ущерб фактам, можно заключить из записки, написанной жене в 8 часов 45 минут утра следующего дня: «Вчера у нас был тяжелый бой, противник атаковал, мы полностью отбили его: обе армии измотаны».[538]
Из докладов нескольких корпусных командиров на военном совете, который Мид собрал вечером 2 июля, стало ясно, что армия Союза, понеся потери в 20 000 человек, действительно серьезно ослабла, но генералы не утратили присутствия духа и все высказались за то, чтобы «стоять и сражаться». После завершения совещания Мид сказал Гиббону, временно командовавшему Вторым корпусом: «Если Ли завтра атакует, это произойдет на вашем участке». Почему? «Потому что он атаковал оба наших фланга, и безуспешно. Если он решит повторить, то теперь атакует по центру». «Надеюсь, что так и случится, – отвечал Гиббон. – Если он так поступит, мы разобьем его».[539]
Рано утром 3 июля боевые действия развернулись на правом фланге армии Союза. «Все продолжается, – написал Мид жене. – Результат пока неясен. Армия в прекрасном состоянии духа и все готовы победить или умереть».[540] На противоположной стороне, после того как Ли и Лонгстрит произвели рекогносцировку позиций северян, Ли заявил, что намерен нанести удар в центре. «Генерал Ли, – взмолился Лонгстрит, – смотрите же, сколь труднопреодолимы препятствия между нашим фронтом и янки – крутые склоны, артиллерия в несколько эшелонов, ограды, плотный стрелковый огонь, нам придется послать свою пехоту прямо на их батареи. Вы же видите, где нам придется атаковать – чуть ли не миля открытого пространства под градом их картечи и шрапнели». «Генерал Лонгстрит, враг здесь, и я намерен нанести ему удар», – произнес Ли тихим, решительным голосом.[541]
Все события прошлого месяца – вторжение, ответные маневры, марши и контрмарши, двухдневный бой – оказались прелюдией важнейшего эпизода; теперь предстояли три или четыре кошмарных часа, которые должны были многое решить в ходе войны. «С одиннадцати утра до часа дня стояло зловещее затишье».[542] Внезапно сообщили, что со стороны конфедератов прозвучали два подряд орудийных выстрела. За этим последовал обстрел из 150 пушек. Армия Союза, чья выпуклая линия фронта, выгодная во всех остальных отношениях, не позволяла, однако, использовать всю артиллерию, отвечала из 80 стволов.[543] Конфедераты сосредоточили огонь преимущественно на Втором корпусе, которым продолжил командовать Хэнкок. Это был, как отметил он в рапорте, «самый мощный артиллерийский обстрел из всех, что я видел». Но урон он нанес незначительный. Солдаты Союза лежали под защитой каменных стен, пригорков, земляных укреплений, и снаряды противника пролетали у них над головами, взрывая землю далеко позади. Хэнкок со своим штабом, с развевающимся флагом корпуса неторопливо проезжал вдоль передовой и своим хладнокровием и величественным видом вселял в солдат мужество и решительность. Один из бригадиров, его старый сослуживец, сказал: «Генерал, командующий корпусом не должен таким образом рисковать жизнью». Хэнкок ответил: «Бывают моменты, когда жизнь командующего корпусом не имеет значения».[544]