Более того, Ли был принужден выбирать между атакой и бесславным отступлением. Рассредоточенная, его армия могла существовать за счет местных ресурсов, но при продолжительной концентрации всех сил ее просто нечем было кормить. Он решил придерживаться агрессивного поведения, а его ошибкой, судя по всему, стала недооценка способностей Мида и переоценка физического и морального урона, нанесенного противнику артиллерией южан. Если бы конфедераты, сумевшие пробить брешь в обороне противника, смогли ее удержать, они, несомненно, получили бы необходимую поддержку, и идея Ли нанести «один решительный и дружный удар»[567] всем своим фронтом могла бы вполне реализоваться. А если бы он смог разбить Потомакскую армию, Балтимор и Вашингтон оказались бы в его власти. Возможно, риск был оправдан.
Военные историки часто обсуждают, следовало ли Миду сразу же перейти в контрнаступление через долину, или атаковать конфедератов вечером 3 июля, или следующим днем перекрыть Ли пути отхода, а наутро перейти в генеральное наступление. Собственные соображения Мида по этому поводу изложены в его письме жене от 5 июля. Конфедераты, писал он, «один день ждали, что я, окрыленный успехом, перейду в наступление, чтобы они смогли сыграть в свою старую игру – расстреливать нас из-за брустверов».[568]
«Под прикрытием ночи и сильного ливня» 4 июля Ли начал отступление. Мид следовал за ним. Напряжение, которое испытывал командующий армией в такой кампании, чувствуется в его письме жене от 8 июля: «С момента вступления в должность и до сего дня, то есть уже более десяти дней, я не переодевался, у меня не было нормального ночного отдыха, а много ночей я вообще не сомкнул глаз, несколько дней даже не умывался, беспорядочно питался и все время находился в состоянии громадного душевного напряжения. Мне кажется, за эти десять дней я пережил больше, чем за последние тридцать лет». В этом письме, написанном во Фредерике, он говорил: «Нам нужно дать еще одно сражение, прежде чем Ли успеет уйти за реку».[569]
Сильные дожди, вызвавшие подъем воды в реке, не дали возможности Ли сразу переправиться через Потомак. 11 июля преследующий его Мид оказался на дистанции удара от армии конфедератов. Действуя с величайшей осторожностью, он хотел дать бой 13 июля, но, не вполне уверенный в правильности решения и испытывавший давление величайшей ответственности, созвал военный совет. Пять из шести командиров корпусов высказались против планируемой атаки, и он счел за лучшее повременить с приказом. 13 июля Мид посвятил изучению позиции противника, его сил и качества оборонительных работ. На следующий день, направив свои части для разведки боем, которая при благоприятных обстоятельствах могла перейти в полномасштабное наступление, он обнаружил, что ночью армия конфедератов ушла на другой берег Потомака. «Бегство армии Ли без нового сражения вызвало глубокое разочарование у президента», – телеграфировал Халлек 14 июля. Мид попросил освободить его от командования армией; просьба была отклонена.
Президент проявлял беспокойство и нетерпение 12 и 13 июля; в полдень 14 июля, узнав, что Ли благополучно увел свою армию через Потомак, был «сильно огорчен». «Господи, что творится с Потомакской армией? – воскликнул он. – Мид настаивал и убеждал, но только один из его генералов был за немедленное продолжение наступления, был готов нанести удар Ли, остальные воздержались. Что это значит, мистер Уэллс? Господи, что это значит?»[570] «Они были всецело в нашей власти, – сказал он. – Достаточно было лишь протянуть руки, и они были бы наши. И я ничего не мог сказать или сделать, чтобы сдвинуть эту армию с места».[571] Позже, в частном письме, он развернул свою мысль. «Я был глубоко унижен, – отметил он, – бегством Ли за Потомак, потому что полный разгром его армии мог привести к окончанию войны, потому что верил – разгромить его уже очень просто… Возможно, я преувеличиваю степень унижения, но это потому, что всегда верил – возможно, вера перешла в одержимость, – что если главная армия мятежников перейдет на северный берег Потомака, то оттуда уже никогда не вернется, если для этого приложить усилия; и эта моя вера сильно укрепилась после событий при Геттисберге».[572]
Нельзя разделить это мнение Линкольна без учета мнения Мида. «Если бы я атаковал Ли в тот день, в какой предлагал, – написал генерал, – в неведении о его позициях, у меня есть основания полагать, что атака могла бы закончиться неудачно и привести к катастрофе. Мое мнение основано на свидетельствах ряда достойных офицеров, которые обследовали оставленные Ли укрепления… На мне лежала громадная ответственность. С одной стороны – известные и важные плоды победы, с другой – не менее важные и страшные последствия поражения».[573]
В итоге сам Линкольн предложил наиболее здравый взгляд на этот эпизод. В письме от 21 июля он написал: «Сейчас я глубоко благодарен за то, что было сделано, и не критикую то, что не было сделано при Геттисберге. Я верю в генерала Мида как храброго и способного офицера и настоящего человека». Изменение настроений северян в период с 1 по 4 июля безошибочно свидетельствует о чувстве огромного облегчения.[574]
При всем огромном принесенном ею облегчении победа при Геттисберге была одержана армией, действующей от обороны, хотя характер конфликта требовал, чтобы Север вел агрессивную, наступательную войну. К счастью, в этот момент агрессивный лидер уже проявил себя – 20 января 1863 года Гранту было доверено «непосредственное командование экспедицией против Виксберга».
До войны и в ее начале река Миссисипи имела огромное значение как канал коммуникации и торговли; с развитием железнодорожной сети на Западе ее значение несколько уменьшилось. Север с самого начала сознавал важность контроля над рекой; на Востоке этот контроль связывался с военным преимуществом, а населению Западных штатов он был необходим для существования, поскольку давал выход к рынкам сбыта продукции и позволял доставлять необходимые товары. Слова «свободная навигация по Миссисипи» звучали как заклинание не только на Юго-Западе, но и повсюду к западу от Аллеганских гор, за исключением Калифорнии, Орегона и всех областей, непосредственно прилегающих к Великим озерам. Линкольн, благодаря географическому расположению своей малой родины, сроднился с таким отношением; во взрослом возрасте его сознание глубоко усвоило его; в период великого кризиса он никогда не упускал из виду военное и коммерческое значение речного пути. Захват фортов Генри и Донелсон и последующие операции освободили Миссисипи к северу от Виксберга; взятие Нового Орлеана позволило Союзу овладеть ее устьем. Но конфедераты по-прежнему владели двумя сотнями миль реки между двумя сильно укрепленными пунктами – Виксбергом и Порт-Хадсоном, тем самым обеспечивая коммуникации Луизианы и Техаса с остальной территорией Конфедерации. Луизиана была поставщиком сахара, а «великий штат Техас» в больших количествах производил зерно и мясо, а кроме того, благодаря близости к Мексике, обеспечивал получение товаров военного назначения, прибывающих из Европы в мексиканской порт Матаморас. Это имело огромное значение, поскольку южные порты Конфедеративных Штатов были закрыты блокадой, организованной федералами. Из двух названных крепостей Виксберг, безусловно, имел большее значение, и его хотели сохранить во что бы то ни стало.
С точки зрения Союза тремя наиболее важными стратегическими пунктами Юга были Ричмонд, Виксберг и Чаттануга. Виксберг стоял на втором месте, поскольку его захват давал Соединенным Штатам контроль над рекой Миссисипи и разрезал Конфедерацию на части. Были сделаны попытки взять его силами как армии, так и флота; обе закончились неудачей.
Виксберг, построенный большей частью на обрыве, возвышающемся на шестьдесят метров над уровнем максимального подъема воды в реке, представлял собой естественную крепость, искусственно укрепленную и неприступную с фронта. Необходимо было занять высоты на восточном берегу реки, чтобы иметь возможность атаковать или осаждать город с тыла. Пытались проводить от реки искусственные каналы; можно сказать, были испробованы все способы, какие только могли предложить инженерное искусство и инициативность военных. На эти операции было потрачено почти два месяца, но все они закончились ничем.
Этой зимой шли сильные и продолжительные дожди. Уровень реки поднялся на небывалую высоту, местами даже размыло дамбы. «Вся территория оказалась под водой, войска с трудом могли найти сухое место, чтобы поставить палатки. Люди страдали от малярийной лихорадки, кори и оспы».[575] От газетных корреспондентов, из писем, которые посылали солдаты своим родным и друзьям, из сообщений посетителей армейских лагерей северяне в деталях узнавали о множестве попыток и неудач, об исключительных неудобствах, которые испытывала армия, и о массовых заболеваниях. Имея представление о командующем скорее как о Гранте периода Шайло, чем о Гранте Донелсона, люди были склонны выискивать ошибки в его действиях, и верили многочисленным рассказам о его злоупотреблении спиртным. Тем не менее Линкольн горой стоял за своего генерала.
Донесения и письма Гранта того времени – свидетельства работы холодного ума; его действия – пример трезвости суждений и неиссякаемой энергии. После сражения при Шайло 6–7 апреля 1862 года он проявлял себя по большей части как ответственный командир, но ничего не делал, чтобы приобрести популярность публики. По своим способностям он был полезен преимущественно в роли военного администратора, поскольку его достижения на полях сражений были малы и незаметны. Но за эти десять месяцев он многое повидал и много думал о характере конфликта, разрывающего страну. У него не было склонности ни к штудированию учебников по военному делу, ни к изучению кампаний великих мастеров военного искусства, ни к детальному изучению принципов стратегии и правил тактики; однако в своем роде и в определенных областях он был глубоким мыслителем. «Мятеж, – писал он, – уже принял такую форму, что завершиться может либо полным покорением Юга, либо свержением п