Север, благодаря превосходящим ресурсам, обладая более крупными и не менее дисциплинированными армиями, чем у Юга, к тому же имеющими лучшее снаряжение и снабжение и не менее способное командование, что можно было утверждать после Геттисберга и Виксберга, уже был уверен в окончательной победе, для обеспечения которой требовались настойчивость, терпение, готовность жертвовать людьми и деньгами, поскольку не утративший боевого духа народ Юга был готов продолжать сопротивление. Но приток волонтеров практически прекратился, и только весьма жесткие меры по набору в армию могли покрыть потребность в людских ресурсах. Такие меры противоречили духу и нравам народа и не могли быть осуществлены, если бы правительство не оперлось на общественную поддержку. В том, что президент обязательно ее получит, можно было усомниться, наблюдая события в Нью-Йорке вскоре после побед под Геттисбергом и Виксбергом.
В ходе набора призывников во исполнение Закона о воинской повинности от 3 марта 1863 года время от времени возникали волнения, которые быстро затухали, оставаясь явлениями местного масштаба, еще не свидетельствовавшими о массовых и насильственных выступлениях против политики принудительного призыва, принятой федеральным правительством. Согласно принятому закону новый призыв начался 7 июля в Род-Айленде, на следующий день – в Массачусетсе и далее в других местах; в субботу 11 июля должен был начаться призыв в городе Нью-Йорке. О массовом недовольстве призывом было известно, расползались тревожные слухи, большая толпа собралась у офиса начальника военной полиции, но в субботу набор происходил без каких-то волнений; настроение было преимущественно оптимистическим. Однако в опубликованных в воскресных газетах списках бросалось в глаза, что подавляющую долю призывников составляют ремесленники и рабочие. Выяснились практические результаты призыва, а заодно – результаты предоставления освобождения от военной службы, оговоренные Законом о всеобщей трехлетней воинской повинности. Те, кого уже призвали, и те, кому это предстояло в ближайшие дни, взволновались, а затем разозлились. Толпы принялись обсуждать условия освобождения от службы; видные демократы заявляли о неконституционности этого процесса. Главной причиной недовольства стал пункт, позволяющий человеку купить себе освобождение за 300 долларов. Это было оговорено в законе в то время, когда названная сумма считалась достаточно заманчивой, чтобы обеспечить наем заместителя. Но из-за постоянного падения покупательной стоимости бумажных денег, роста спроса на рабочую силу и заработных плат, дорожающей стоимости жизни за такие деньги солдата купить уже было нельзя. Таким образом, «выкуп» был заклеймен как недостойный прием, позволявший богатым дешево отделаться от армии, в то время как бедные были вынуждены нести свою ношу. К концу этого дня, полного интенсивных слухов и нарастающего возбуждения, публика пришла к мысли, что призыв несправедлив и ему нужно оказать сопротивление.
Наступило утро понедельника.[607] Зная о волнениях в городе, власти приняли определенные меры предосторожности. Вскоре после семи утра начальник военной полиции распорядился открыть призывной пункт Девятого округа, на углу Третьей авеню и Сорок шестой улицы, и подготовиться к продолжению набора. На стол водрузили колесо. На него поместили скрученные в трубочки листочки с фамилиями призывников. Призыву подлежала пятая часть призывников. Все они, если были физически и психически годны к прохождению службы, если не имели законных оснований на отсрочку по каким-то иным причинам и если не могли заплатить триста долларов в качестве «выкупа», должны были уйти в армию на три года или до окончания войны. В десять утра колесо начало крутиться, и с каждым поворотом человек с повязкой на глазах брал свернутый листок с фамилией; начальник военной полиции зачитывал ее перед относительно спокойно ведущей себя толпой ремесленников и рабочих, заполнивших зал. В течение получаса все шло своим чередом. Уже было зачитано около сотни фамилий, когда на улице раздался пистолетный выстрел и в окна и двери призывного пункта полетел град кирпичных обломков и булыжников. Дело в том, что с самого утра перед зданием собралась толпа в несколько тысяч человек. Рабочие городской железной дороги и многих мануфактур из верхней части города бросили работу и отправились маршем по улицам, по пути уговаривая или заставляя других присоединяться к ним. Когда их силы стали представлять собой уже небольшую армию, они в едином порыве ринулись туда, где происходил набор, атаковали здание и завладели им, выгнав начальника полиции и его помощников. Они переломали мебель, залили пол скипидаром и подожгли помещение. Вскоре пожар охватил не только это, но и соседние здания. Для того чтобы разобраться в происходящем, прибыл начальник полиции; он был не в форме, но его узнали, поймали и начали жестоко избивать; только благодаря недюжинной смелости ему удалось вырваться и остаться в живых. К месту событий поспешила стража из Корпуса ветеранов, но плотная толпа бунтовщиков, которая уже заполонила улицы в двух кварталах от горящих зданий, остановила их градом камней. Солдаты открыли огонь по толпе, но его воздействие было невелико, поскольку они значительно уступали в численности. Бунтовщики вырывали у них ружья, многих сильно избили. Появился усиленный отряд полиции, его тоже встретил град камней. Полицейские с дубинками и револьверами тоже не справились с толпой и через несколько минут вынуждены были отступить перед превосходящими силами.
Осмелевшая после этих побед толпа принялась беспорядочно бродить по городу, особую ярость проявляя в отношении аболиционистов и чернокожих, за освобождение которых людей забирали воевать. Во вторник беспорядки усилились: в толпы бунтарей затесались воры и бандиты, намеревавшиеся заняться грабежами. Но власти уже предприняли эффективные меры противодействия. В среду было объявлено, что набор в армию приостановлен, после чего многие разошлись по домам. В это же время полки ополчения, направленные в Пенсильванию для обороны от войск Ли, начали прибывать в Нью-Йорк и принимать жесткие меры для подавления бунта. Усилиями Седьмого полка ополчения и других подразделений, прибывших из Пенсильвании, которые действовали совместно с пехотой и кавалерии регулярной армии, к вечеру среды порядок был в целом восстановлен. В четверг были подавлены последние остатки мятежа.[608]
Но набор был прерван лишь временно. В дальнейшем власти стали применять строгие меры предосторожности. В Нью-Йорк из Потомакской армии были направлены «отборные войска, включая кадровые» – десять тысяч пехоты и три артиллерийские батареи. В боевую готовность была приведена Первая дивизия национальной гвардии штата Нью-Йорк; губернатор призывал и советовал гражданам подчиниться исполнению закона конгресса. 19 августа набор возобновился и продолжался уже совершенно спокойно. Он прошел по всей стране и, хотя в итоге новобранцев оказалось не очень много из-за частых освобождений по закону и большого количества тех, кто откупался от армии деньгами, он стимулировал появление новой волны волонтеров, получавших теперь помимо премий, положенных от государства, различного рода дополнительные выплаты от штатов, округов и городов. Таким образом, установленная квота призыва была практически заполнена.[609]
Через десять дней после сражения при Геттисберге Ли, как мы уже видели, ушел за Потомак в Виргинию. Мид не спешил его догонять. Он маневрировал, периодически войска вступали в перестрелки и боевое соприкосновение, но до генерального сражения дело не дошло. Линкольн стал разуверяться в напористости генерала. «Я не верю, что Мид атакует Ли, – говорил он, – ничто об этом не свидетельствует. По-моему, у него никогда уже не будет шанса, который он упустил. С тех пор он все только затягивает».[610] 21 сентября Линкольн откровенничал с Уэллсом: «Все та же старая история Потомакской армии, – сказал он. – Немощность, неэффективность – нежелание делать – защищаем столицу… Ужасна, ужасна эта слабость, это безразличие наших потомакских генералов, имеющих такую армию прекрасных и храбрых солдат».[611] 16 октября Линкольн дал Миду приказ действовать. «Если генерал Мид, – написал он Халлеку, – сможет теперь атаковать Ли… и сделает это с присущими ему, его офицерам и солдатам мужеством и умением, в случае успеха вся слава достанется ему, а в случае поражения вся вина будет возложена на меня».[612]
Частная корреспонденция Мида выявляет робость и нерешительность, которые трудно ожидать от человека, известного как «боевой генерал». Он постоянно занимался передислокацией войск, не желая вступать в сражение с Ли, пока не займет благоприятную позицию. Причину этой чрезмерной осторожности, так контрастирующей с его поведением в качестве командующего дивизией и корпусом, критиковавшего главнокомандующего за аналогичный недостаток, можно объяснить различием ответственности начальника и свободы подчиненного; возможно, Мид перестал быть тем, кто выиграл Геттисбергскую кампанию, стресс этих дней истрепал его нервы и пригасил агрессивность. Если вспомнить его замечание, что за те десять дней он прожил тридцать лет жизни, можно принять и такое объяснение. Во всяком случае, в ходе этой кампании им не было сделано ничего для приближения окончания войны.
После сражения при Стоун-Ривер Роузкранс бездействовал почти шесть месяцев, восстанавливая армию, пополняя запасы и укрепляя оборону Мерфрисборо. Правительство призывало его активизироваться и настаивало, что ему следует вытеснить конфедератов из Теннесси и взять Чаттанугу. Вновь повторялась драма Макклеллана. Генерал жаловался на недостаток продовольствия, фуража, нарезных карабинов для конницы и вообще на сильное превосходство противника в кавалерии. В переписке со Стэнтоном и Халлеком он демонстрировал искусство ловкого спорщика. Наконец 24 июня он привел войска в движение и провел блестящую в стратегическом смысле кампанию, которая завершилась важными приобретениями для армии северян. Развивая моральный успех побед при Геттисберге и Виксберге, он обошел арми