Сражение у горы Кеннесо выявило кардинальное различие в характере и образе действий Шермана и Томаса. Шерман считал Томаса медлительным, склонным вести оборонительные действия, хотя специфика кампании требовала, чтобы армия Союза наступала, а не оборонялась. С другой стороны, большинство офицеров Камберлендской армии считало, что нетерпеливость и импульсивность Шермана, которая создала столько проблем у Кеннесо, приведет к новым катастрофам, если его не сдерживать осторожностью и рассудительностью Томаса. Профану трудно разобраться в этих противоречиях, но, поскольку кампания до сего момента шла успешно и в итоге оказалась победной, следует полагать, что различия военных дарований Шермана и Томаса в сумме дали преимущество; они дополняли друг друга, пусть и испытывая порой взаимное раздражение, и сами по себе не достигли бы таких успехов.[634]
Не следует забывать: пока продолжались военные действия, началась и политическая кампания. Нужно было определиться с кандидатами и избрать президента. Важный вопрос – должен ли Линкольн остаться на второй срок – обсуждался весь предыдущий год. Президент в известной степени нес ответственность за военные неудачи 1862 года, за катастрофы при Фредериксберге и Чанселорсвилле, поэтому многие стали сомневаться, обладает ли Линкольн необходимыми способностями и решимостью довести до конца великое дело. Но затем его осенили лучи славы Геттисберга и Виксберга, что существенно укрепило его политическое положение. Тем не менее недовольство было достаточно сильным, чтобы искать нового лидера, и его увидели в Чейзе, который изо всех сил стремился в президентское кресло. Теоретически его можно было рассматривать как грозного соперника. Он представлял радикальное крыло партии республиканцев. Представители этих взглядов считали его противовесом Линкольну, который в своих действиях против института рабства был, на их взгляд, слишком медлителен, а теперь еще вызывал раздражение политическим курсом на реконструкцию Союза. Чейз, успешно проявивший себя на посту министра финансов, по характеру и способностям вполне подходил для должности президента.
Линкольн давно знал о притязаниях Чейза на президентство, и, хотя временами это вызывало у него некоторую озабоченность, после побед при Геттисберге и Виксберге его чувства передает высказывание, отмеченное в октябре 1863 года личным секретарем: «Я решил по возможности закрывать на это глаза. Мистер Чейз – хороший министр, я сохраню его на прежнем месте. Если он станет президентом – ничего страшного. Надеюсь, хуже не будет».[635]
Перед проведением общенационального съезда в Союзе и Республиканской партии предпочтение отдавалось повторной номинации Линкольна на пост президента. Несмотря на все аргументы, что выдвигались против него оппонентами, не остается сомнений, что масса граждан была на его стороне. Президент пользовался поддержкой у простого народа, у бизнесменов и доброй части интеллигенции нашей страны. Изучая общественное мнение, нет ничего приятнее, чем видеть такое единодушие среди фермеров, мелких лавочников, торговцев, клерков, ремесленников и людей, олицетворяющих интеллектуальный цвет нации. Лоуэлл в North American Review писал: «История поставит мистера Линкольна в один ряд с самыми разумными государственными деятелями и самыми успешными правителями. Если мы хотим оценить его, достаточно представить себе неизбежный хаос, в котором мы бы сейчас находились, если бы на его место был избран более слабый или менее мудрый человек». «Простой, честный, нескладный Линкольн, – написал Эйса Грей Дарвину, – типичный представитель нашей страны».[636]
Генерал Грант после сражения при Чаттануге действительно мог стать серьезным кандидатом, если бы однозначно не отказался дать своим потенциальным сторонникам добро на использование своего имени. В связи с попыткой выдвинуть Гранта Линкольн продемонстрировал свою обычную проницательность. «Если он возьмет Ричмонд, – сказал президент, – пусть выдвигается».[637]
С 3 мая, когда Грант перешел Рапидан, и до 7 июня, когда начался общенациональный съезд республиканцев, везде царило приподнятое настроение. «Видит Бог, – написал Чейз, – моя надежда почти исключительно на Гранта и его армию».[638] Так думал весь Север. Кровавая виргинская кампания продолжалась. Записи Уэллса в его верном дневнике – характерный показатель общественного мнения. 17 мая: «Мучительная неопределенность в военных действиях… Глубокая тревога подавляет и почти не дает заниматься умственной деятельностью». 2 июня: «Чувствуется огромная уверенность в Гранте, но невероятное количество наших погибших храбрых воинов леденит и шокирует». Седьмого июня: «Была жестокая бойня. Бравые солдаты убиты и искалечены страшным образом, но Грант упорствует».[639] Линкольн был очень встревожен и расстроен во время битвы в Глуши.[640] 7 мая Уэллс записал: «Президент зашел в мой кабинет около часа дня и сказал, что ночью совсем не спал».[641] По ходу кампании в нем возрождался оптимизм. 15 июня, после осознания Линкольном масштаба катастрофы при Колд-Харбор и объявления Грантом о намерении перейти на южный берег реки Джеймс, он телеграфировал генералу: «Я начинаю понимать: вас ждет успех. Благослови Бог всех вас».[642]
Блестящий и серьезный прогресс Шермана был не столь впечатляющего характера, чтобы отвлечь общественное внимание (даже в западных штатах, чьи сыны служили в его армии) от дуэли между Грантом и Ли.
7 июня Уэллс признавался в дневнике: «Сегодня съезд – самая животрепещущая тема». Линкольн был выдвинут кандидатом на второй срок, получив все голоса, кроме голосов штата Миссури, который высказался за Гранта. Как объяснил результат сам Линкольн, съезд «решил, что коней на переправе лучше не менять».[643]
X
Мы оставили Потомакскую армию на реке Джеймс. Грант надеялся разгромить или нанести решающее поражение армии Ли к северу от Ричмонда. Не сумев сделать ни того ни другого, он решил перейти со своими войсками на южный берег Джеймса с перспективой осады столицы конфедератов. Это передвижение, произведенное очень удачно, началось 12-го и завершилось 16 июня. Рассчитанность марша, мастерская работа инженерных войск по наведению мостов через реку, упорядоченная переправа показали, что хорошо отлаженный механизм Потомакской армии, даже и потрепанной, прекрасно откликается на эффективное управление. Ли догадался об этой передислокации, но не смог ей воспрепятствовать.[644] В планы главнокомандующего армией Союза входил захват Питерсберга, овладение которым, несомненно, должно было через короткий промежуток времени привести к падению столицы конфедератов, и до этого было рукой подать; если бы все было должным образом организовано и выполнено, город мог бы быть взят, и армия вышла бы к реке Аппоматтокс.
Но эта золотая возможность оказалась упущена. Когда Грант и Мид прибыли на место событий, оказалось, что конфедераты занимают прекрасно укрепленные позиции. Все попытки взять Питерсберг штурмом[645] окончились безуспешно; федералы потеряли около 10 000 человек. Последствия этой неудачи отражены в донесениях Даны и Гранта. Дана: «Генерал Грант распорядился прекратить атаки. Теперь он будет маневрировать». Грант: «Я постараюсь дать армии несколько дней отдыха. Она крайне в этом нуждается».[646]
Потомакская армия выдохлась. Непрестанные бои на протяжении 45 дней в неблагоприятных условиях и без решительного успеха, частые ночные марши были утомительны и действовали угнетающе. Десятки мужественных и опытных офицеров, тысячи бравых ветеранов полегли на полях сражений. Моральный дух заметно упал даже по сравнению с днем после Колд-Харбора. Грант постоянно получал подкрепления, но по большей части это были наемники, многие из которых оказывались слабосильны, распущенны или трусливы. Их теперь стало слишком много, чтобы обеспечить эффективность действий. Их нужно было месяцами муштровать, чтобы превратить в хороших солдат. Чувствовалась необходимость в восстановлении и реорганизации армии. Это и происходило в течение длительного периода сравнительного затишья с 18 июня 1864-го до весны 1865 года – в период осады Питерсберга.
В это время армию посетил президент. Впечатление, которое я пытался создать от неудачных операций Гранта, к тому же оплаченных дорогой ценой, и от деморализации армии, может вызвать у читателя желание мысленно представить беседу между Линкольном и Грантом, в ходе которой президент советовал генералу бережнее относиться к человеческим жизням и предупреждал, что страна не сможет или не захочет покрывать расходы еще на одну такую кампанию по изнурению противника. Однако, насколько мне известно, никаких таких советов и предупреждений не было. Маловероятно, что подобные мысли вообще могли прийти в голову президенту, поскольку они не согласовываются с содержанием его послания, отправленного шестью днями ранее; с тех пор не произошло ничего, за исключением безуспешных попыток штурмовать оборонительные линии Питерсберга, что могло бы изменить его мнение. Более того, неудачная попытка захвата этого укрепленного пункта в то время не воспринималась как серьезная неудача. Такое отношение возникло позже. Не разочарование, а душевная доброта и гуманность сквозят в словах президента относительно будущих сражений. «Не могу давать советов, – сказал он, – но искренне надеюсь, что всего можно будет добиться максимально малой кровью».