История Севера во время войны будет неполной без упоминания определенных нарушений конституции. В северных штатах, где работали суды и регулярному судопроизводству не мешали явные акты мятежа, производились произвольные аресты. Большинство таких задержаний делалось по указанию государственного секретаря или военного министра. Иногда толчком для таких действий чиновников выступала простая телеграмма. Никаких ордеров на арест, обязательных согласно конституции, не было. Арестованным не предъявлялось никаких обвинений, их делом не занимался ни один судья, их просто заключали в форт Лафайет или форт Уоррен. Сенат оправдывал такое превышение власти тем, что арестованные оказывали помощь и содействие врагу изменническими речами или писаниями, а их заключение необходимо для безопасности республики. Конечно, это не оставалось незамеченным. Сенатор Трамбулл предложил резолюцию о запросе информации от государственного секретаря по поводу подобных задержаний, и в обосновании указал на незаконность и ненужность такой процедуры. «Куда мы придем, – вопрошал он, – если аресты могут совершаться по прихоти или капризу министра кабинета?» Сенатор Хейл заявил, что «аресты совершаются в нарушение важнейших принципов конституции», и никто не мог оспорить этот факт.
Впрочем, общественные настроения были на стороне администрации; в сенате и стране звучали лишь отдельные выражения недовольства. Тем не менее протесты были настойчивыми и опирались на неопровержимую логику. Они были направлены против Сьюарда, которого считали ответственным за аресты людей в Мэне, Вермонте, Коннектикуте и на севере штата Нью-Йорк на основании подозрений в предательстве, вместо того чтобы дать возможность разобраться с ними в целом лояльному местному обществу. Складывалось впечатление, что его поступки диктовались скорее капризами абсолютного монарха, нежели стремлением править, руководствуясь конституцией. Вред такой политики был очевиден, этим немедленно воспользовалась демократическая оппозиция, усилив, возможно, свое влияние и предоставив нашим заокеанским критикам дополнительную возможность для клеветы. Отдаленные последствия, которых опасались – что наш народ лишится части своих свобод, что мы в самом деле начинаем сворачивать на избитую тропу от демократии к деспотизму – не реализовались.
Справедливо, что действия члена кабинета министров, не дезавуированные президентом, считаются действиями самого президента. В этом смысле Линкольн должен был нести ответственность за аресты без должных оснований. Тем не менее невозможно представить, что Линкольн по собственной воле делал такие распоряжения. Да, временами он поступал без оглядки на конституцию, но в то же время относился к ней с глубочайшим уважением, демонстрируя всем образом действия, что предпочитает строго придерживаться буквы и духа основного закона страны, а если принимал сам или позволял другим принимать решения в зависимости от собственного усмотрения, то делал это с глубоким сожалением. Несомненно, для него было неприемлемо, чтобы его называли Цезарем американской республики и «самым неограниченным деспотом из всех, что мир знает за пределами Китая»; он знал и о том, что сенатор Граймс называл приглашение в Белый дом для встречи с президентом попыткой «приблизить к подножию власти, воцарившейся на другом конце авеню». 14 февраля 1862 года военный министр распорядился освободить всех политических заключенных под честное слово, что они не станут помогать или содействовать врагам Соединенных Штатов, и установил правило, согласно которому отныне аресты должны производиться только по указанию военных властей.
Термин «медноголовые», который появился осенью 1862 года, стал широко использоваться в следующем году. Это был бранный эпитет, которым награждали граждан Союза, жестких сторонников демократической партии, упорно противостоящих всем явным и энергичным действиям президента и конгресса в отношении войны, и которые, считая покорение Юга невозможным, являлись активными сторонниками заключения мира. Вряд ли можно говорить, что все, голосовавшие в 1863 году за демократов, были, как тогда выражались, «медноголовыми», но такое широкое толкование ближе к истине, чем ограниченное применение термина исключительно к тем, кто действительно желал победы Югу и организовывал или входил в тайный орден «Рыцарей золотого круга». Во всяком случае, в западных штатах слова «демократ» и «медноголовый» с середины января 1863 года стали практически синонимами, и прозвище, применявшееся как оскорбительное, носили с гордостью. «Военные демократы», в противоположность тем, кто призывал к миру, выступали на выборах в целом с республиканцами, голосуя за Союзный список, как его называли в большинстве штатов. Можно с уверенностью говорить, что практически все, кто преданно и с энтузиазмом поддерживал дело демократов, находили выразителя собственных мнений в лице либо Горацио Сеймура, губернатора штата Нью-Йорк, либо Клемента Валландигэма из Огайо. Оба обладали способностями политических лидеров. Восточные демократы чувствовали, что им ближе Сеймур, а западных привлекали более радикальные взгляды Валландигэма.
При конституционном правлении, где соблюдаются свобода слова и свобода прессы, следует признать необходимость оппозиции и во время войны, даже когда государственный корабль терпит бедствие. Не составляет труда определить корректную политическую линию для демократов в ходе гражданского конфликта, когда все признавали, что республика в серьезной опасности. В конгрессе им следовало приложить все силы к сотрудничеству с правящей партией в ее усилиях мобилизовать людей и финансы для ведения войны; при любом несогласии им следовало не проявлять партийную неприязнь, а высказывать дружественную критику, стремясь скорее к усовершенствованию, чем к блокированию необходимых законодательных инициатив. На сессии конгресса, завершившейся 4 марта 1863 года, демократам не удалось подняться до таких высот, но, с другой стороны, они и не встали на позицию обструкционизма, которая могла бы оказаться опасной, если не губительной. Сомнительно, конечно, что неконструктивное поведение могло бы возобладать над умелым и деспотичным руководством палатой представителей, осуществляемым Таддеусом Стивенсом, и помешать принятию на этой сессии двух законодательных актов, которые давали президенту контроль над мечом и кошельком страны, но серьезная попытка такого рода со всеми вытекающими последствиями могла бы вызвать в стране панику. Таким образом, к чести демократов в конгрессе надо отметить определенную долю патриотизма, которая почти всегда присутствует у англо-саксонского меньшинства и оказывается достаточной для предотвращения раскола страны.
Если лидеры Демократической партии порой действовали в конгрессе или сенате позитивно, то за выступления в легислатурах штатов и за их стенами, равно как и во влиятельной демократической прессе, они должны быть подвергнуты более суровой критике, поскольку всячески старались сформировать и так направить общественное мнение, чтобы диктовать условия правительству. Они игнорировали один факт: заключение мира было невозможно без признания Южной Конфедерации и установления согласованной границы между двумя, таким образом, разными странами. Они делали вид, к чему не было никаких оснований, что после окончания вооруженного противостояния и проведения конвентов штатов Союз может быть восстановлен. Они в своем противостоянии президентскому курсу указывали на освобождение рабов как на препятствие для воссоединения двух частей страны. Но люди, которые любили свою страну больше, чем свою партию, должны были понимать, поскольку в то время это уже было очевидно, что штаты Юга не имеют ни малейшего намерения соглашаться, даже на самых благоприятных условиях, восстанавливать Союз в прежнем виде и что сама логика событий подтолкнула президента издать прокламацию против рабства. Защитники рабства, какими многие годы были демократы, полагавшие его неизбежным злом, не могли искренне выступать в поддержку освобождения; но если бы они в согласии с разумом признали верным свое собственное убеждение, что рабство безнравственно, они могли бы, проявив патриотизм и последовательность, принять позицию, по которой прокламация была приказом военного времени, а приказ следует выполнять. Если бы они отказались преследовать недостижимую цель и проводить политику помех в исполнении президентом и конгрессом их прерогатив, у них бы все равно оставалась возможность для конструктивной оппозиции, которая не превратила бы на многие годы словосочетание «медноголовый демократ» в бранное выражение. В самом деле, демократы могли бы удостоиться от музы истории большего. Бесспорно, они оказали большую услугу стране, выступая за экономию и честность в расходовании государственных денег, и могли бы пойти дальше и похвалить Чейза за его усилия в обеспечении первого, и Стэнтона – за его решительность в обеспечении второго. Их критика главы исполнительной власти за приостановку действия habeas corpus, за аресты без должных оснований и ограничение свободы слова и прессы была совершенно справедлива и, несомненно, оказала положительное влияние на законодательную деятельность. Если бы они ограничили свои претензии этими аспектами, их аргументы выглядели бы более весомыми и были бы сочувственно встречены людьми, которых беспокоили нарушения прав личности, но отталкивали другие положения программы демократов.
С учетом нашей собственной практики, решений наших судов, мнений государственных деятелей и юристов, английских прецедентов за истекшие два столетия, можно подтвердить, что право приостановки действия habeas corpus по конституции возложено на конгресс, а не на главу исполнительной власти. Президент, взяв на себя это право и распространив приостановку на штаты, находящиеся вне зоны боевых действий, присвоил власть, которая оказалась необходимой для поддержания политики произвольных арестов, так настойчиво проводимой сначала Сьюардом, а затем Стэнтоном. Меры защиты были необходимыми, и наши собственные прецеденты оказались отодвинуты в сторону, потому что в данный момент государство оказалось перед лицом самой серьезной опасности с момента принятия конституции.