РЕСПУБЛИКА
Глава 1Рождение Республики — самый удивительный миф Рима510 г. до н. э
…различают три формы государственного устройства, из которых одна именуется царством, другая — аристократией, третья — демократией… несомненно, совершеннейшей формой надлежит признать таковую, в которой соединяются особенности всех трех форм, поименованных выше.
Некоторых читателей удивит название этой главы. Что такого удивительного в создании республики? Что такого мифического случилось две с половиной тысячи лет назад в маленьком городке на берегу Тибра? Ни грандиозных побед, ни великолепных строений. Нет, всего лишь была предложена политическая схема МОНАРХИЯ — АРИСТОКРАТИЯ — ДЕМОКРАТИЯ.
Утверждение, что монархия ведет к тирании, аристократия вырождается в олигархию, а демократия заканчивается анархией, стало трюизмом отнюдь не в наше время. Мысли о том, что соединение этих трех частей в единое целое — лучшая форма правления, можно найти у Полибия и Цицерона.
Вопрос упирается в то, как эту довольно сложную схему осуществить.
Римляне, создавая свою республику, справились с задачей.
Полибий, рассуждая о политической триаде, имеет в виду именно римскую форму правления. К этой схеме, изведав все прелести абсолютизма, так и не дождавшись справедливых и мудрых монархов, по прошествии многих веков вернулся наш мир. И ничего лучшего пока не придумали.
МОНАРХИЯ (президент, премьер-министр) — АРИСТОКРАТИЯ (верхняя палата парламента, сенат) — ДЕМОКРАТИЯ (нижняя палата парламента, палата представителей). Именно по этой схеме построены властные структуры современных демократических государств. Встречаются, разумеется, такие приятные дополнения как король, исполняющий церемониальные обязанности — если не штришок, то золотой орнамент на сложном здании государственной власти. Отцы-основатели Соединенных Штатов, создавая свою конституцию, предварительно проштудировали Полибия.
К сожалению, в наши дни мысль, что эта схема универсальна, еще не стала трюизмом.
Римская конструкция выглядела так: высшая (царская власть) перешла в Республике к двум консулам. Оба консула имели равную власть, среди них не было ни первого, ни второго. Пребывая в Городе, они вершили суд. Обычно один занимался мирными делами, другой — воевал. Если консулы вместе отправлялись в поход, то командовали по очереди. Каждый мог опротестовать решение другого.
Должность консула — выборная. Избирались консулы народным собранием.
Римская аристократия — это сенат, первоначально состоявший только из патрициев, куда впоследствии после долгой борьбы за свои права были допущены плебеи. Римский сенат не был выборным органом. Поначалу сенаторов назначал консул, затем — с 443 г. до н. э. — списки сенаторов составляли цензоры, в более позднее время в сенат попадали после занятия должности квестора[16]. Из списков сената цензоры могли исключить любого за недостойное поведение.
И, наконец, демократия — власть народа в прямом смысле этого слова, потому что решения принимались всеми гражданами в комициях (народном собрании). Поскольку тайны голосования не существовало, то большое значение имело, как проголосует первая призванная к голосованию центурия. Если большинство в центурии проголосовало за одну из кандидатур, то считалось, что вся центурия проголосовала «за». Аналогично считались голоса при голосовании по трибам.
В чрезвычайных обстоятельствах для выполнения определенной задачи консул мог назначить диктатора (но не более чем на пол года). Диктатор выбирал себе помощника — так называемого начальника конницы.
Все граждане имели право апеллировать к народу. Однако в политическом устройстве Рима не все было проработано и продумано. Эти недоработки сыграли в более поздние годы Республики роковую роль: судебная власть не была отделена от законодательной и исполнительной — и сенат судил, и народ, и консулы звали в суд, и диктатор мог любого осудить и казнить, и народные трибуны имели право даже консула отправить в тюрьму. Не было в Риме и прокуроров. Любой гражданин мог выступить обвинителем. Во времена Империи обвинители превратились в алчных и кровожадных доносчиков, и перед этим подлым племенем дрожали все. Но до тех лет еще далеко.
Четвертой власти в Риме не было. Зато было общественное мнение, нередко формировавшееся под воздействием пламенных речей народных трибунов, «абсолютное право которых соответствовало в римской демократии свободе печати в современных государствах». (Г. Ферреро).
Коллегиальность — основной принцип римского управления. Никто ничего не решал в одиночку, за исключением тех случаев, когда власть на шесть месяцев получал диктатор.
После сложения с себя полномочий любой магистрат мог быть привлечен к суду. Бывшие консулы и бывшие диктаторы обязаны были отвечать за свои действия. Звание сенатора не гарантировало судебной неприкосновенности.
Высшая государственная власть в Риме принадлежала только народу, народ как бы передавал на время высшую власть (империй) старшим магистратам посредством выборов или особым законом в куриатных комициях.
Итак, Брут добился изгнания Тарквиния Гордого. Кого же избрали консулами[17] в тот знаменательный год, когда был изгнан Тарквиний? (510 г. до н. э.) Разумеется, Брута и избрали. Кого же еще. На пару с пострадавшим Луцием Тарквинием Коллатином.
Первым делом Брут, получив высшую верховную власть, заставил граждан присягнуть, что они никогда не потерпят в Риме царей. Потом пополнил сенат до трехсот человек, ибо сенат сильно поредел за годы тирании.
После чего Брут решил избавиться от Коллатина. Ведь он был родственником Тарквиниев. Вдруг Коллатин тоже возжаждет царской власти! На этом основании Брут предложил изгнать своего товарища по консульству из Города. Правда, тому разрешено сохранить имущество. Коллатин был ошарашен, унижен, но сделать ничего не мог. Рассудив, что выбирать ему практически не из чего (второй вариант — это опять же изгнание, но уже без имущества), собрат Брута по должности собрал все свое добро и отправился в городок Лавиний.
А Брут не унимался: в Риме еще оставалось немало родственников изгнанного царя. Консул добился, чтобы по решению сената народ изгнал всех, кто принадлежал к роду Тарквиниев. Демократия — это власть народа. И значит она такова, каков народ, эту власть осуществляющий, не лучше и не хуже. Как любая власть она бывает очень несправедливой.
Вместо Коллатина консулом стал Публий Валерий.
Но от попыток реставрации монархии такое решение Рим не обезопасило. В Городе было достаточно людей, которым власть царя казалась если не более справедливой, то куда более удобной, чем республиканская. Изгнанному царю не так уж трудно было найти сторонников среди знати. Тем временем от Тарквиния Гордого в Рим прибыли послы — якобы требовать принадлежащие царю вещи. Сенат долго не мог решить этот вопрос. Собственность, с одной стороны, надлежало отдать, но, с другой стороны, изгнанный монарх мог использовать возвращенные средства для организации похода на Рим. Однако и присвоить царское добро сенат не решался — слишком походило на грабеж. Пока сенаторы спорили, царские послы вербовали сторонников. Будучи людьми обстоятельными и желая действовать наверняка, дабы обеспечить Тарквинию надежный успех, послы стали требовать от сторонников монархии письменных свидетельств преданности. И те — как неосмотрительно! — согласились такие письма к изгнаннику написать
Участников заговора выдал раб. Среди заговорщиков были и взрослые сыновья консула Брута. Брут, не дрогнув, казнил сыновей. Да, именно так — «не дрогнув».
Вот как описывает Плутарх эту сцену: ликторы «схватили молодых людей, сорвали с них одежду, завели за спину руки и принялись сечь прутьями, и меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание нимало не смягчило гневного и сурового выражения его лица — тяжелым взглядом следил он за тем, как наказывают его детей, до тех, пока ликторы, распластав их на земле, не отрубили им топорами головы».
Затем царское добро было отдано на разграбление римлянам, чтобы преступление сплотило, и отныне все жители Города считались в глазах бывшего царя мятежниками, каждый стал врагом изгнанника.
Тарквиний, набрав среди этрусков войско, двинулся на Рим. Консулы выступили ему навстречу. Была жестокая битва, победа оказалась спорной, бесспорно одно — Брут погиб во время битвы, а Валерий объявил себя победителем.
Сенат, созданный Ромулом как совещательный орган, в республиканское время приобрел важное значение.
Пополнение сената проводилось ежегодно консулами, а с 312 г. до н. э. — раз в пять лет особыми магистратами — цензорами. Цензоры получили право и на исключение сенаторов из списка.
В состав сената включались после окончания своей магистратуры консулы, преторы, эдилы, квесторы, а затем и народные трибуны. В начале республиканского периода сенаторами могли уже стать и представители плебейских родов. Но они не имели права проводить ауспиции[18], не могли быть интеррексами[19], не принимали участия в обсуждении вопросов повестки дня. Совещательная роль таких сенаторов сводилась лишь к подаче голосов за то или иное предложение. После принятия закона Огульная в 300 г. до н. э. плебеи получили доступ к жреческим коллегиям авгуров и понтификов, а значит, все сенаторы получили равные права.
В среде сенаторов были установлены ранги: первыми в списках сенаторов (в альбоме) стояли бывшие диктаторы, цензоры и консулы, затем преторы, эдилы, трибуны и квесторы. Последними значились сенаторы, не занимавшие прежде должностей. Списки возглавлял принцепс сената — старейший и самый заслуженный человек. Старшинство имело значение при опросе мнений сенаторов по вопросам повестки дня заседания.
Сенат не обладал правом инициативы. Он собирался магистратами (консулами, преторами и, позднее, народными трибунами) и обсуждал только те вопросы, что ставил на обсуждение председательствующий. Однако сенатор имел право в своей речи говорить о чем угодно и затрагивать проблемы, далекие от озвученной повестки.
Заседания сената проводились либо в курии, либо в храмах, специально освященных для этой цели. Заседания начинались с восходом солнца, после проведения ауспиций. После захода солнца сенат заседать не мог.
При голосовании сенаторы имели право поддержать или нет обсуждаемое предложение. Воздерживаться никто не мог. Голосование проводилось открыто: приверженцы предложения собирались возле автора проекта, противники — на другой стороне. Принятое решение вступало в силу, если на него не налагали запрет народные трибуны. Решение редактировалось и записывалось назначенной для каждого случая сенатской комиссией, доводилось до сведения исполнителей и сдавалось квесторам в архив на хранение. Если на решение народными трибунами налагалось вето, такое постановление не имело силы закона и считалось лишь суждением сената.
Функции сената в период расцвета Римской республики сводились к утверждению законов, принятых центуриатными и трибутными комициями, и утверждению магистратов. Сенат ведал вопросами безопасности государства, составлял государственный бюджет и вводил налоги, занимался управлением провинциями и переговорами с иностранными послами. Решение о строительстве храмов и введении новых культов также утверждали сенаторы. Сенат раздавал награды, назначал триумфы, давал гражданство, утверждал контракты на эксплуатацию лесов и рудников.
При возникновении внешней или внутренней опасности, сенат мог принять специальное решение. Произносилась формула: «Да примут консулы меры, чтобы государство не понесло никакого ущерба», после чего один из консулов назначал диктатора, а когда должность диктатора была упразднена, консулы сами получали чрезвычайные полномочия — высшую военную и судебную власть в Риме, вплоть до права казнить граждан без суда.
Глава 2Публикола, Гораций Коклес и Муций Сцевола
Не во власти царей, но во власти свободы находится римский народ.
Итак, после гибели Брута Публий Валерий остался консулом в единственном числе и не торопился с избранием сотоварища. Естественно, что Валерия немедленно стали подозревать в стремлении к царской власти. К тому же он построил на холме богатый дом и свысока взирал на жителей Города. Однако, услышав эти обвинения, Валерий снес прежний дом и построил новый у подножия холма, гораздо скромнее предыдущего. Пока у Валерия не было товарища по должности, консул решил заняться законотворчеством, чтобы никто ему не мешал.
Валерий приказал вынуть топоры из ликторских связок, а ставшие лишь мирным символом власти связки опускать перед народом, когда консул входит в собрание. Валерий отменил налоги, основал казначейство и предложил народу выбрать двух квесторов (казначеев). Всеми этими действиями он снискал себе любовь народа и прозвище Публикола, или Попликола (друг народа).
После проведения вышеперечисленных реформ Публикола занялся выборами. В товарищи ему избрали престарелого Лукреция, отца несчастной женщины, покончившей собой, но тот после стольких переживаний умер, и консулом был избран Марк Гораций.
Тем временем Тарквиний в Этрурии готовил новую войну.
Царь этрусского города Клузия Порсена внял уговорам изгнанника и двинулся с войском на Рим. В Риме началась паника, срочно послали за хлебом на случай осады к вольскам и в Кумы (город на территории Италии, основанный греками). Государство спешно ввело монополию на торговлю солью.
А Порсена был уже близко. Этруски выбили караульных с Яникула (холм на правом берегу Тибра). Теперь этруски легко могли прорваться на Палатин и Капитолий через свайный мост. Римляне пытались обороняться, но, когда оба консула были ранены в сражении, римляне пали духом и пустились бежать. Только Гораций Коклес сначала с двумя друзьями, а потом один защищал мост, пока за его спиной ломали сваи, отрезая путь неприятелю. Когда мост разрушили, Коклес, как был в доспехах, бросился в Тибр и поплыл на римский берег. По одной версии он погиб в схватке, по другой — был ранен копьем в ягодицу и, наконец, по третьей — спасся целым и невредимым.
После отражения первого натиска Порсена перешел к осаде, разбив лагерь на берегу Тибра.
Положение было отчаянное. И тогда герой-одиночка решил спасти Рим. Юноша из знатной семьи Гай Муций решил убить Порсену. Однако он действовал отнюдь не безрассудно. Первым делом он явился в сенат и сообщил о своем плане, чтобы сограждане не убили его как перебежчика. Потом, спрятав под одеждой меч, он перебрался через Тибр и явился в лагерь этрусков. В тот день как раз происходила раздача денег войску, была толчея, большая неразбериха, рядом сидели царь и писец, оба почти в одинаковой одежде. Муций, хотя и понимал язык этрусков, никак не мог решить, кто есть кто, а спросить боялся. Он решил действовать наугад и убил писца. После чего попытался вырваться из лагеря, но был схвачен и приведен к царю. Порсена стал грозить пленнику пыткой — что еще может придумать царь? Но Муций, желая показать, что пыток не боится, подошел к жертвеннику, на котором пылал огонь, и держал правую руку над огнем до тех пор, пока царь самолично не оттащил юношу от жертвенника.
Пораженный храбростью римлянина (так гласит легенда) Порсена отпустил пленника, и с тех пор Гай Муций и его потомки носили прозвище Сцевола, что значит Левша. И если царь этрусков даровал ему жизнь, то римляне в награду за подвиг пожаловали юному герою поле за Тибром.
Однако подвиг Сцеволы мало помог Риму. Город был взят (хотя почти все римские историографы пытаются замолчать этот факт). По договору с этрусками Рим выдал Порсене заложников, уступил часть земель и обязался употреблять железо только для плугов (!). Однако этруски решили продолжить войну, отправились дальше в Лаций и осадили Арицию. Но осажденным пришла помощь из Кум, и этрускам пришлось убраться восвояси. Интересный факт: разбитые под Арицией войска вернулись не к себе, а в Рим, что лишний раз подтверждает, что римляне были стороной проигравшей.
Скорее всего, условия мирного договора никогда полностью не соблюдались Римом (особенно, насчет железа), ибо уже в 505 г. до н. э. римляне сообщают о победе над сабинянами — консулы отпраздновали триумф.
А консул Валерий Публикола умер в 503 г. до н. э., и на похороны ему собирали всем миром.
По легенде, первое шествие, послужившее прообразом триумфа, устроил Ромул. Сначала триумф был частью искупительных обрядов — пролитая человеческая кровь оскверняла воина. Постепенно триумф из культовой церемонии превратился в светское шествие, хотя и заканчивался по-прежнему жертвоприношением.
В Риме, в черте городских стен, власть принадлежала гражданским лицам. Находиться вооруженной армии в пределах священного померил было запрещено. Полководец, прежде чем вступить в Город, должен был сложить с себя властные полномочия командующего. Победитель, ожидая триумфа вместе с войском, оставался за городской чертой и ждал решения сената.
Считается, что первым из консулов триумф получил Публий Валерий Публикола, во время церемонии он въехал в Рим на квадриге. Триумф был честью не только для полководца, но и для его воинов, для всего народа.
Во времена Республики триумф полководцу давал сенат по просьбе победителя. В случае, если сенат противодействовал, триумф полководцу-победителю имело право предоставить народное собрание. Триумф мог получить полководец, обладавший империем и связанным с ним правом ауспиций, то есть диктатор, консул или претор, одержавший победу в войне. Во II веке до н. э. было принято решение, что для получения триумфа надо перебить не менее 5000 врагов. Точное количество убитых полководец подтверждал клятвой. Триумфатор получал из храма Юпитера Капитолийского специальное облачение — ту нику, расшитую золотыми пальмовыми ветвями и поверх — тогу, украшенную золотыми звездами. На ноги он надевал позолоченную обувь, а на голову лавровый венок. Лицом триумфатор был красен в прямом смысле слова — лицо покрывали киноварью, как у статуи Юпитера. В момент триумфа триумфатор отождествлялся с самим Юпитером: римляне считали, что боги даровали полководцу победу не за его личные заслуги, а как знак покровительства всему римскому народу.
Полководец ехал в запряженной четырьмя конями колеснице. С собой на колесницу триумфатор мог взять малолетних детей: пусть с детства мечтают о подобной чести для себя. Сзади на колеснице стоял государственный раб, он держал над триумфатором золотой венок
Юпитера, взятый из храмовой сокровищницы Юпитера Капитолийского у и время от времени шептал на ухо: «Оглянись и помни, что ты — человек». Открывали шествие сенаторы и магистраты, потом шли воины, несущие добычу, изображения взятых городов и покоренных страну иногда несли произведения искусства, чаще — драгоценную утварь. Далее следовала вереница быков с вызолоченными рогами — животные предназначались в жертву на Капитолии. За быками вели знатных пленников в оковах, (они, в отличие от быков, до Капитолия не доходили; их путь кончался у подножия Капитолийского холма — в тюрьме). После триумфа пленного царя или полководца, как правило, ждала казнь: вражеский полководец считался в глазах римлян преступником. Непосредственно перед колесницей шли одетые в пурпур ликторы в окружении музыкантов и певцов, вокруг колесницы теснились родственники в белых тогах, а за колесницей шествовали легаты (назначенные сенатом уполномоченные) и военные трибуны, и, наконец, войско триумфатора. Зрители вокруг кричали «О, триумф!», а солдаты распевали язвительные песни — пусть гордость победителя не будет чрезмерной и не раздражит богов.
Маршрут триумфа был строго определен: торжественная процессия двигалась от Марсова поля через весь Город к храму Юпитера на Капитолии. В начале пути процессия проходила через триумфальные ворота, совершая обряд очищения.
На Капитолии триумфатор совершал жертвоприношение. Юпитеру посвящали часть добычи, золотую корону победителя и венок триумфатор возлагал к статуе Юпитера. Здесь же полководец слагал с себя триумфальные знаки отличия и возвращал одежду в храм. Первый день триумфа заканчивался пиром на Капитолии. Этот пир давался в честь и людей, и богов. Ведь триумфу боги радовались не меньше людей.
Потом еще несколько дней подряд устраивались пиры для воинов и граждан, солдатам раздавали подарки из военной добычи.
Во времена императоров триумфальные зрелища растягивались уже не на дни, а на месяцы. Торжества в честь Дакийских побед Траяна продолжались сто двадцать три дня. Воинам были розданы из добычи богатые подарки. На этих праздниках истребили 11 000 диких зверей. На аренах дрались 10 000 пар гладиаторов.
Последний триумф в Древнем Риме устраивался в 403 г. н. э. в честь победы Гонория и Стилихона над готским войском.
Глава 3«Удаление» плебеев из ГородаПоявление народных трибунов494 — 493 гг. до н. э
Так вот каков истории урок:
Меняется не сущность, только дата.
За Вольностью и Славой — дайте срок! —
Через богатства, роскоши, разврата
И варварства. Но Римом все объято,
Он все познал, молился всем богам,
Изведал все, что проклято иль свято…
Римская республика была государством людей отнюдь не равных.
Патриции заседали в сенате, патриции становились консулами, а во время голосования в комициях голоса патрициев были решающими. Так, например, к голосованию первой призывалась триба, которая по данному вопросу непременно проголосует «как надо». Голосование этой первой трибы зачастую оказывалось решающим. Плебеи, правда, тоже обладали правом голоса, да только голоса их мало что значили. Зато у них было право воевать и умирать за Рим.
Жизнь была довольно однообразной — провели зиму, посвятили мертвым малые дары, посеяли, пошли воевать. Вернулись с войны, собрали урожай, отпраздновали и победы, и уборку хлеба. Так и год прошел. Воевали поблизости от городских стен, что не отнимало много времени. Обычно кто-нибудь нападал на Рим: то эквы, то сабиняне, то вольски. Если никто не являлся из-за рубежей, римляне отправлялись воевать сами: мстить за «неразумные набеги», так что редкий год обходился без войны. Огорчительно, но не всегда побеждали: порой противник вытаптывал римский урожай, горели дома в окрестностях Города. Так что для многих и победы оказывались не особенно прибыльными. Однако ясно, что античные историки явно преувеличивали жестокость этих мелких сражений. Длились такие походы обычно недолго, порой всего несколько дней. Поскольку римляне чаще побеждали, чем их соседи, их потери в сражениях были не велики, население Города росло, несмотря на войны и периодические эпидемии (в войнах принимали участие все граждане, а не профессиональная армия).
Отметим еще одну особенность: сколько бы ни повторялся римлянами тезис «республика превыше всего», жизнь солдат-граждан ценили. Консул мог угодить под суд за то, что во время сражения бросил без помощи один из отрядов. В случае больших потерь победа не радовала. Приведу цитату из Тита Ливия: «Он (консул) добыл победу, но отнюдь не бескровную. Гибель сограждан принесла больше горя, чем поражение врагов — радости». Однако чем больше рос Город, чем шире раскидывались его владения, тем более кровавыми становились сражения. А уж когда пришлось столкнуться с армией хорошо обученной и профессиональной, когда действительно пошла схватка не на жизнь, а на смерть, то есть с Ганнибалом, тогда началась совсем другая война. И другие потери.
Однако вернемся к нашему рассказу. За службу в армии денег в те годы римлянам не платили. Надеяться можно было лишь на добычу и на краткость компании. Ну а если враг вытоптал твои посевы, угнал скот и сжег дом? Тогда выход был один: брать деньги взаймы у ростовщиков. Но с ростовщиками не всем удавалось расплатиться. Выходило так, что многие попадали в кабалу, оставаясь при этом римскими гражданами и — что самое важное — должны были идти на войну и сражаться за Рим, а возвращаясь, попадали назад — в подчинение к заимодавцам, под плети и в колодки. Власть имущих такое положение не смущало, зато терпение полусолдат-полурабов иссякло, и все они, как и большая часть плебеев, собрались на форуме, требуя у сената и консулов ответа. Консулами были Аппий Клавдий и Публий Сервилий (495 г. до н. э.). Аппий Клавдий предлагал употребить власть, схватить одного-другого, в этом случае остальные сами успокоятся. Сервилий хотел действовать мягче, предлагал искать компромисс, но какой, и сам не знал. Но тут, как на зло, случилась очередная война. Сервилий предложил должникам, находившимся в кабале, вступить в армию и идти воевать, обещая полную свободу и прощение долгов. Народ кинулся записываться в армию, война прошла успешно. Но по возвращении данное слово Сервилий не сдержал, Аппий же демонстративно велел всех должников опять отдать в кабалу. Народ, быстро сообразив, что властям на них плевать, стал действовать иначе — должников отбивали у заимодавцев, а во время суда устраивали крики и дебош — дабы никто решения суда не слышал. Так прошел в раздорах целый год. «Неслыханная наглость черни», — возмущались сенаторы. Отговорки всегда находились: «протесты плебеев нарушают целостность государства»; для общего блага надо всем объединиться — и тем, кто закован в кандалы и получает свободу лишь на время, чтобы повоевать и получить новые раны, и тем, кто заседает в сенате. А потом опять началась война — но никто не стал записываться в войска. Сенат собрался и принялся гадать, что делать. Поступило три предложения:
1) Публий Вергиний предлагал обсудить дела только тех, кому Сервий за службу в армии предлагал прощение (дать кое-что кое-кому).
2) Тит Ларций предлагал отменить долговое рабство вовсе (радикалы существуют во все времена).
3) Аппий Клавдий хотел навести порядок. Якобы вся смута не от бед, а от распущенности. «Распустились!», — кричал Аппий Клавдий, — и эхо этого вопля гуляет по миру до сих пор.
В результате был избран диктатор Маний Валерий — брат Публиколы. Валерия уважали, плебеи записались в его войско, повоевали с эквами и вольсками, вернулись. Но опять никто не собирался прощать должников. Как видно, сенаторы надеялись, что такая шарманка будет вечной. Ну, тут даже диктатор Валерий разозлился, выступил в сенате с обличительной речью и досрочно сложил с себя полномочия, потому как данных обещаний выполнить не сумел. Плебеи возмутились. Сенаторы хотели вновь отправить их на войну. Но плебеи поступили по-своему и ушли из города на Авентин. (По другой версии — на Священную гору, находившуюся в 4–5 км к северо-востоку от Рима). Разбили там лагерь и отказывались возвращаться. Тактика получила название secessio (удаление). Патрициям ничего не оставалось, как начать переговоры. Результатом этих переговоров было введение должности двух трибунов.
Одним из тех, кто способствовал примирению плебеев и патрициев был новый консул 493 г. до н. э. Спурий Кассий.
Парадокс трибунов: их изображения в истории Рима зачастую похожи на карикатуры. Они все и трусы, и наглецы, и пекутся лишь о собственных интересах. Складывается впечатление, что демократический вождь может быть либо шутом, либо вором, иного ему не дано. Ибо он должен думать о благе народа, а о благе народа никто никогда не думает. Поэтому с одной стороны трибуны кричат о правах плебса, с другой — прикидывают, какую выгоду можно извлечь для себя.
Иное дело сенаторы: они пекутся о благе государства — прикрытие куда более солидное, с яркой позолотой.
Но потом происходит неожиданно метаморфоза: историк меняет свое мнение и начинает писать о плебеях с сочувствием, о патрициях — с гневом. Ну, все, дело дошло до триариев, как говорили римляне. Значит, царящая повсеместно несправедливость сделалась вопиющей. Именно в такой момента появлялся народный трибун-герой: Ицилий или Гракх.
Народные трибуны представляли интересы плебеев и выбирались только из их числа. Сначала трибунов было двое, потом — пятеро (с 471 г. до н. э.), потом — десять — (с 457 г. до н. э.). Поначалу они оказывали только помощь плебсу, запрещая отдельные законы консулов и сената. Но вскоре они начинают вмешиваться во все действия должностных лиц и накладывать вето на решения друг друга. Во время исполнения своих обязанностей (в течение года, на который они были избраны) народные трибуны обладали сакральной неприкосновенностью. Позднее они стали защищать интересы всей гражданской общины, но народным трибуном мог быть избран только плебей.
Консул 502, 493 и 486 гг. до н. э., Спурий Кассий в 493 г. до н. э. способствовал примирению плебеев и патрициев. Во время своего третьего консульства в 486 г. до н. э. он заключил мирный договор с герниками, у которых отобрали две трети земли. Кассий предложил разделить завоеванную землю между плебеями и латинскими союзниками. Просто так, решили патриции, такое предложение Кассий внести не мог, значит сделал это с какой-то целью. Зачем же отдавать землю обратно герникам, если ее только что отобрали? Все ясно: Кассий заискивает перед плебеями и союзниками, мечтая о царской власти. Смерть ему! В 485 г. до н. э. Кассий был привлечен к суду и казнен. Но идея раздела земель между плебеями упала на благодатную почву. Началась 20-летняя «война» между патрициями и плебеями за претворение идей казненного Кассия.
Глава 4Кориолан. Шекспировский сюжет491 г. до н. э
Но черни смрадной и непостоянной
Я льстить не в силах.
Отметим сразу: римский историк Тит Ливий, писавший во времена Августа, никогда не относился к плебсу с таким презрением, как гуманист конца XVI века Вильям Шекспир. За полных пятнадцать веков европейская история не сумела вернуть в сознание людей прежнего — римского — уважения к гражданину.
Смуты не ведут к процветанию — трюизм этот все же стоит повторять время от времени. Однако плебейские смуты были направлены против чудовищной несправедливости. Бунтовать — плохо, не бунтовать — нет сил. Пока плебеи с патрициями ссорились, урожай пропал, наступил голод. Пришлось закупать хлеб на стороне, а привозной хлеб был дорог. Все же власти окончательно не потеряли совесть, решили продавать зерно по низкой цене во избежание голода. И тут возмутился Кориолан. Был такой герой — историчность его может и сомнительна, но сама история драматична (недаром Шекспир выбрал этот сюжет для одной из своих пьес) Так вот: встал Гней Марций Кориолан, герой, взявший с одним своим отрядом город Кориолы, и возвестил: мы продадим плебеям хлеб по низкой цене, но пусть они откажутся от своих народных трибунов. Плебеев он всегда презирал, однако любил власть и даже пытался стать консулом, но не был избран. Его предложение можно рассматривать как месть за нелюбовь народа, за то, что «прокатили» на выборах. Однако, неясно, за что плебеям было любить Кориолана — ведь он сам их не любил и не уважал. Любила его быть может только орава сорвиголов, ходившая с ним во все походы. Предложение Кориолана не добавило ему народной любви. Плебеи возмутились, и Кориолана отправили в изгнание за подобное предложение.
Герой-патриций обиделся, отправился к вольскам и повел их войска против Рима. (Заметим в скобках — это практически единственный случай, когда римский аристократ воевал против своего родного Города на стороне иноземного врага). Кориолан действовал хитро: грабил земли плебеев и не трогал усадьбы патрициев, и вольскам не давал грабить. Эта тактика в Риме не осталась незамеченной. Патриции обвиняли народ в изгнании героя, плебеи патрициев — в сговоре с изгнанником.
Согласно Плутарху, народ был готов отменить приговор против Кориолана. Но патриции воспротивились: он пошел против Рима — не будет ему прощения! Тем временем Кориолан с большим войском разбил свой лагерь недалеко от Рима. Сенат передумал и отправил к Кориолану послов, которые предложили изгнаннику явиться на родину. Однако Кориолан стал требовать возвращения вольскам земли и признания за ними равных прав с другими латинами. Срок для обдумывания дал 30 дней. 30 дней Кориолан разорял союзников Рима, а потом вернулся. Сенат, однако, не торопился выполнить требования Кориолана и отправил к нему жрецов. Те не смогли убедить изгнанника оставить Город в покое.
Тогда женщины стали просить жену и мать Кориолана явиться к полководцу и уговорить гордеца пощадить Рим. Что не удалось сенату и жрецам, сделала мать Кориолана, вдова, в одиночку воспитавшая сына. Он ушел и увел войска. Однако возвращение к вольскам без договора с Римрм це ^удило ему ничего хорошего, и изгнанник вскоре был убит.
В благодарность за столь удачно проведенные переговоры на том месте, где лагерем стоял Кориолан и где произошло примирение, был возведен храм Женской Фортуны.
В союз 12 городов Этрурии входили Арреций, Волатерры, Кортона, Клузий, Ветулония, Рузеллы, Волъсинии, Вуль-чи, Тарквинии, Фалерии, Цере, Вейи. Последние данные о союзе этрусских государств относятся к IV в. до н. э.
Латинский союз 30 городов — религиозно-политическое объединение народов Лация. Главную роль вначале там играли Тускул и Ариция. Рим вошел в этот союз при Тарквинии Гордом, но вышел из него на время после изгнания царя. Число входящих в союз городов менялось. В конце существования союза — в 338 г. до н. э. — городов в союзе осталось всего 13.
В Латинский союз входили: Ту скул, Ариция, Ланувий, Лаврент, Кора, Тибур, Пренеста, Бовиллы, Габии, Лабики, Корбион, Пед, Канузий, Скапция, Номент, Теллена, Кориолы, а также Норба, Велитры, Сигния, Ардея, Церцеи, Сатрик, Сетия. Возможно, в составе Латинского союза были и другие города.
Глава 5300 Фабиев — 300 римских спартанцев477 г. до н. э
С 485 по 479 гг. до н. э. кто-нибудь из рода Фабиев непременно был консулом. Возможно, кому-то из патрициев это не нравилось, возможно, кто-то считал, что этот род вообразил о себя лучше других. Знатные римские семьи не терпели, когда-то кто-то один возвышался над другими, выбивался из ряда.
В 479 г. до н. э. консул Цезон Фабий предложил разделить захваченную землю между патрициями и плебеями поровну. Предложение, более подходящее для народного трибуна, нежели для консула. Сенат отказал — он всегда отвечал отказом на подобные предложения. Отцы-сенаторы заявили, что Цезон Фабий ищет у народа дешевой популярности. Подобные обвинения — первый шаг в цепочке, ведущей к обвинению в посягательстве на царскую власть. К тому же после одного из кровопролитных сражений патриции взяли к себе в дома раненых плебеев на лечение. И больше всего раненых оказалось в домах Фа-биев. Плебеи восхваляли их, но вряд ли их восторг разделяли остальные патриции.
Тит Ливий пишет, что род Фабиев в количестве 306 человек вызвался охранять границы с Вейями и защищать римские земли от набегов соседей — этрусков из города Вейи. Куда правдоподобнее кажется версия, что Фабии вынуждены были покинуть Город в результате распрей между ними и другими патрициями. Представленный как добровольный после их гибели уход, скорее всего, был вынужденным. Вышли они из Города по улице, получившей название после их гибели Несчастливой, через арку Карментальских ворот, добрались до реки Кремеры — притока Тибра, у впадения Кремеры в Тибр стоял город Фидены. Из Фиден вейяне вели боевые действия против римлян, и здесь построили свои укрепления Фабии для несения пограничной службы. Поскольку государство жалованья им не платило, пограничники жили тем, что добудут, — разоряли близлежащие поля соседей и угоняли скот, стараясь по мере сил охранять римские посевы. Постепенно уверившись в своей безнаказанности, они удалились слишком далеко от своих укреплений в погоне за большим и упитанным стадом и не заметили, что это умело подстроенная ловушка. Тут этруски и напали на бравых пограничников. Фабии заняли круговую оборону, но их было слишком мало, чтобы отражать нападения врагов. Пртедюу Фабии построились клином и попытались прорваться к своим укреплениям. Им почти удалось добраться до ближайшего холма, где можно было занять выгодную позицию для обороны, но этруски их опередили. И Фабии все погибли вместе со своими клиентами.
Уцелел лишь один, видимо, не принимавший участия в битве. Только в 467 г. до н. э., десять лет спустя после злополучного сражения, мы находим имя Квинта Фабия в консульских фастах[20].
Сенат лишь предлагал свои рекомендации о начале войны, а последнее слово было за народным собранием. То есть сам народ (разумеется, только граждане, и только взрослые мужчины) решали: быть войне! Обычно ответ всегда был положительным.
Глава 6Закон XII таблиц, или Беззаконие законодателей 462–449 гг. до н. э
Итак, ей смерть — единственный исход!
В 462 г. до н. э. народный трибун Гай Терентилий Гарса предложил принять закон об избрании пяти уполномоченных для составления законов.
Какое здравое предложение! Думаете, оно было встречено с восторгом? Как бы не так! Консулы пришли в ярость, сенаторы закричали: угроза государству, гибельный путь! Сколько лет старались плебеи добиться кодификации законов и какие препоны встречали со стороны власть имущих! Из года в год в Риме вспыхивают беспорядки и смуты, из года в год сенаторы упрямо твердили «нет». Отказ от частицы собственной власти казался им крушением всего государства. Народные трибуны всегда «непатриоты», они не думают о величии Рима. Зато какие «патриоты» сенаторы и патриции, всеми силами наводящие порядок. Их патриотизм заключался обычно в том, чтобы как можно дольше продержать легионы на войне, дабы плебеи не успели принять свой закон. Наконец в спорах изнемогли и те и другие. В 456 г. до н. э. дело сдвинулось с мертвой точки. Решено было отправить в Грецию послов — переписать знаменитые законы Солона, чтобы взять их за основу.
Спустя четыре года послы возвратились со списками аттических законов. Были выбраны децемвиры (коллегия из десяти человек) для написания законов римских. И среди них Аппий Клавдий, самый молодой из законодателей. После избрания децемвиров к ним перешла практически абсолютная власть: не стало ни консулов, ни трибунов, запрещено было обжаловать приговоры децемвиров перед народом — роковая ошибка, за которую пришлось заплатить. Перед соблазном неограниченной власти никто устоять не может. Так в 451 г. до н. э. фактически переменилась власть в Риме.
Первый год, однако, все шло как будто гладко. Децемвиры вели себя сдержанно, дела решали справедливо, уважали решения друг друга. Написано было 10 таблиц законов и предложены народу для обсуждения и внесения поправок, дабы потом утвердить их в народном собрании. Но тут выяснилось, что законов мало, надо бы добавить еще пару таблиц, а для этого хорошо бы избрать десять децемвиров еще на один год. Аппий Клавдий сделал все, чтобы самому оказаться выбранным на второй срок, да еще протащить с собой своих друзей и родственников, людей не самых достойных.
Второй год «законотворчества» в корне отличался от первого. Децемвиры вошли во вкус и занялись самоуправством. «Разбирательству подвергались люди, а не дела», — пишет Тит Ливий.
Многих казнили, а имущество раздали прежде всего союзникам децемвиров из числа молодых патрициев. Патриции втайне радовались: ну как, плебеи, вы жаждали свободы? Ну и получили тиранию вместо свободы — в другой раз не станете бунтовать. Тактика знакомая до боли: любой самоуправец, любой начальничек прибегает к ней, едва кто-то возмутится его действиями.
Две дополнительные таблицы были тем временем составлены, пора бы принимать законы в центуриях, а децемвирам — слагать с себя полномочия и объявлять выборы консулов, возвращать власть трибунов. Но прошел год, наступили Майские иды[21] (15 мая) — в те годы консулы вступали в должность именно в этот день, — а новых консулов так и не выбрали. При этом полномочия децемвиров кончились, они стали частными людьми. Однако «законодатели» не собирались отказываться от власти. Но тут подоспела война с сабинянами и эквами — это обязательное меню в политическом рационе Рима. Прежде римляне отправили бы обоих консулов на войну: один пошел бы воевать с сабинянами, другой — с эквами. А тут было неясно, кому командовать войсками. И главное: кто будет проводить набор войска? Скрепя сердце децемвиры собрали сенат, которым пренебрегали целый год. В первый день в курию никто не явился, но на второй сенаторы все же пришли. Хотя по закону у децемвиров не было полномочий назначать заседание, большинство сенаторов подчинилось им. Но не все среди явившихся были безгласны: Марк Гораций Барбат и Луций Валерий Потит возмутились: мол, царя не хотели терпеть, так с какой стати терпеть децемвиров? Валерий даже пригрозил обратиться к народу (а кто еще мог защитить?). Децемвиров выбрали сочинять законы, а они присвоили себе власть, возмущались противники Клавдия и его сторонников.
Однако Валерий и Гораций оказались в меньшинстве. Сенаторы надеялись, что децемвиры упразднят народных трибунов — постоянную головную боль патрициев, ну а консульскую власть нобили как-нибудь себе вернут. Пока что пусть децемвиры творят что хотят. И сенаторы дали разрешение набирать войско.
«Законодатели» отправились воевать, но не все — Аппий Клавдий остался в Городе. Надо сказать, что из децемвиров получились неважные полководцы, прежде всего потому, что подчиненные их ненавидели. Сражения и с эквами, и с сабинянами они проиграли. И все, что сумели сделать, это убить одного из вожаков плебеев Луция Сикция Дендата. Он был послан в разведку, а вслед ему отправился отряд убийц. Но Сикций был человек богатырской силы и, прежде чем погибнуть, уложил несколько человек. Тело его вскоре нашли, причем в доспехах, а вокруг лежали тела римлян. И ни одного трупа противника. Если бы Сикция убили сабиняне, они бы непременно сняли доспехи. Так что стало сразу ясно, чьих рук это дело.
А тем временем Аппий Клавдий вершил дела в Риме. Децемвиру приглянулась ему девушка-плебейка, дочь прославленного центуриона Вергиния. И к тому же невеста бывшего народного трибуна Ицилия[22]. Увести к себе силой Аппий ее не мог — такого беззакония никто бы не потерпел. Тогда он придумал занятную историю, будто дочь центуриона вовсе Вергинию не дочь, а была украдена у рабыни, и, следовательно, по своему положению рабыня, и должна быть возвращена хозяину своей настоящей матери, а именно клиенту самого Аппия Марку Клавдию. Удивительное это вранье придумал сам Аппий и озвучил соответственно Марк. Отец девушки был в войсках, но вмешались ее жених и дядя, и дело чуть не дошло до драки. Наконец, Аппий, видя, что Ицилий готов на все, но девушку ему не отдаст, объявил, что откладывает рассмотрение дела на завтра. И потребовал, чтобы Вергиний явился в суд. А если не прибудет, тем хуже для него. Ици-лий тут же послал своего младшего брата за отцом девушки, но и Клавдий тоже послал гонца к друзьям своим децемвирам с просьбой не отпускать Вергиния из войска. Но гонец Аппия опоздал: Вергиний, получив известие, тут же помчался в Город. Присутствие отца не помогло справедливому решению дела. Клиент Марк Клавдий стоял на своем, Аппий же готов был утвердить приговор в его пользу. К тому же Вергиния обвиняли в тяжком преступлении: краже ребенка. Тогда центурион подбежал к мясной лавке, схватил с прилавка нож (лавки были тут же рядом, на форуме) и вонзил нож в сердце дочери. Другого выбора у него не было: уступить Аппию — значит обречь свою дочь на жизнь рабыни и позор. Пусть его девочка лучше умрет, чем будет служить похоти Клавдия. Позор для римлянина был страшнее смерти.
Больше всех происходящим был поражен Ицилий, бывший народный трибун, он возмутился громче всех. Аппий велел арестовать его — не тут-то было! Ицилия окружила толпа, а к толпе присоединились сенаторы Луций Валерий и Марк Гораций. Наконец все вспомнили, что Аппий Клавдий, вообще говоря, теперь — частное лицо. А уж защититься от частного лица они сумеют! Ликторы, посланные Аппием, пытались пробиться сквозь толпу, но толпа разломала их фасции. Аппий пал духом и, как всегда, обратился к сенату. Сенат попытался дело замять и послал сенаторов в лагерь с приказом децемвирам не допустить восстания в войске. Но Вергиний их опередил. В армии уже знали о «правосудии» Аппия, плебеи возмутились, снялись с лагеря и явились на Авен-тин, основав лагерь здесь. Это была вторая сецессия плебеев.
Дело кончилось тем, что взбунтовалось и второе войско, практически все плебеи покинули Город. Сенаторам ничего не оставалось, как послать послов к плебеям. Послами, само собой разумеется, стали Гораций и Валерий — ни с кем другим плебеи не хотели говорить.
В результате этих переговоров власть народных трибунов была возвращена, законы XII таблиц приняты, а децемвиры отправлены в отставку. Аппий Клавдий покончил с собой.
Народными трибунами стали Вергиний и Ицилий.
Консулами же были избраны Луций Валерий и Марк Гораций. Они не только восстановили прежние права народных трибунов, но и упрочили их положение, введя ряд новых законов, в том числе, приравняв плебисцит к закону[23].
Единственное, что смогли придумать сенаторы — это отказать консулам в триумфе за победу в очередной войне — мелкая месть за принуждение к уступкам плебеям. Но из этого ничего не вышло. Народный трибун Ицилий предложил внести этот вопрос в народное собрание. Сенаторы пытались возражать: мол, только сенат дарует победителю триумф. Но Ицилий настоял на своем, и впервые триумф был дарован народным собранием.
Две истории — изгнание царей и свержение власти децемвиров, несомненно, схожи. Некоторые историки считают «женские» эпизоды позднейшим вымыслом. Якобы эти сцены переписаны в римские анналы из греческих трагедий. Не будем так уж унижать римлян — что же, не испытывали они никаких страстей? А если были они такими черствыми людьми, то зачем тогда переписывать в исторические труды отрывки греческих трагедий? Подобные вставки не будут пользоваться успехом у тех, кто любит только деньги и власть. Возможно, история с девицей была одна — либо Лукреция подлинна, либо Вергиния. В процессе творчества произошло, так сказать, удвоение. Бывает. Но какая из них подлинная? Теперь уже не установить истину. Спору нет, в истории Лукреции много театрального — чего стоит угроза Секста Тарквиния убить раба и бросить его в постель Лукреции, обвинив ту в грязном прелюбодеянии — именно эта угроза и сломила добродетель Лукреции. Публичное самоубийство, клятва Брута — все эти подробности в самом деле отдают театром. В то же время в истории Вергинии есть подробности, которые кажутся очень жизненными: попытка объявить ее рабыней, воспользовавшись лживыми показаниями клиента, колебания Аппия Клавдия, не решившегося захватить девушку, после того как жених и дядя дали отпор. С другой стороны имя Лукреции стало нарицательным, ее история более известна. Впрочем, любые наши рассуждения — только гипотезы. Давайте поверим римлянам, что у них были свои Ромео и Джульетта, но только сюжет трагедии был истинно римский — на фоне политической борьбы на форуме.
Законы были собраны и опубликованы: выбиты на медных досках и выставлены для всех на обозрение.
«Это на первый взгляд незначительное событие стало эпохальным с точки зрения истории Рима и всего остального человечества; было осуществлено первое оформление в письменной форме той правовой структуры, которая явилась самым выдающимся римским достижением и величайшим вкладом в развитие цивилизации» (В. Дюрант).
Так было положено начало одному из главных достижения Рима — созданию римского права.
До нашего времени законы XII таблиц не дошли. Текст приблизительно и не полностью восстановлен по цитатам в различных литературных источниках.
Глава 7Цинциннат
Трудно, защищая свою свободу, соблюсти меру, пока под видом сохранения равенства кто-то хочет возвыситься, чтоб угнетать другого, пока люди пугают других, чтоб не бояться самим, пока, отражая обиду, мы причиняем ее другим, как будто этот выбор между насилием и страданием неизбежен.
История Цинцинната отрывочная и довольно смутная, но все же стоит остановиться на ней. Ибо первая ее часть нашла отражение во всех учебных пособиях под названием «Римская доблесть», а вторую часть почему-то историки обходят стороной. То ли им неловко, то ли…
У патриция Луция Квинкция, прозванного Цинциннатом, имелся сын Цезон — изрядный наглец и повеса. Во время ссоры патрициев с плебеями он кричал громче всех, что плебеи зарвались и их надо поставить на место. У предложения народного трибуна Гарсы (см. начало предыдущей главы) не было более яростного противника, чем этот юный Цезон. Однако, когда бывший народный трибун Марк Вольсций заявил, что Цезон во время драки убил старшего брата Вольсция, Цезон удалился в изгнание в Этрурию, а отец его Цинциннат, лишившись большей части имущества, довольно долго жил, точно в ссылке, в заброшенной лачуге за Тибром, обрабатывая свои четыре югера земли[24]. Цезон сгинул где-то в изгнании — в Рим он больше не вернулся, хотя мнение на счет него вскоре переменилось. Три другие сына Цинцинната жили в Городе.
Тем временем настал 458 г. до н. э. Оба консула отправились на войну. Один — с сабинянами. Другой — с эквами. Один из консулов — Луций Минуций — должен был сражаться с эквами, но не решился выйти в поле и решил отсидеться в укрепленном лагере. Эквы тут же его осадили. Другой консул прийти ему на помощь не мог, поэтому было решено выбрать диктатором Цинцинната.
Цинциннат работал в поле, когда явились послы сената. Отерев пот и пыль с лица, он нарядился в тогу (только в таком виде можно было выслушать послание сената!) и с удивлением узнал, что выбран диктатором. Он спешно собрался и отправился в Рим. Плебеи не ждали для себя от диктатора ничего хорошего. На другой день Цинциннат назначил начальника конницы и велел всем мужчинам призывного возраста собраться на Марсовом поле до захода солнца, имея при себе запас продуктов на пять дней и двенадцать кольев. Тут же они выступили в поход и к полуночи достигли того места, где в своем лагере был осажден эквами консул. Первым делом Цинциннат окружил эквов насыпью с частоколом, а на рассвете пошел в атаку. Оказавшись между двух огней, эквы сдались.
Эквов отпустили, Но перед тем провели всех под ярмом — такой позорный обряд проводили над потерпевшими поражение воинами. Ярмо делалось из трех копий следующим образом: два копья втыкались в землю, а третье служило перекладиной.
Вернувшись после победы в Рим, Цинциннат сложил с себя полномочия через 16 дней после назначения, хотя полномочия даны были ему на шесть месяцев.
Однако за эти 16 дней он успел сделать еще одно дело: осудить за лжесвидетельство Марка Вольсция — того самого, который обвинил когда-то его сына Цезона. Марк Вольсций удалился в изгнание, как когда-то это сделал Цезон.
Прошло почти 20 лет.
Бывший децемвир второго созыва Луций Минуций Эсквилин Авгурин, тот самый консул, которого выручал когда-то Цинциннат из окружения, во время голода 440–439 гг. до н. э. ведал продовольственным снабжением Рима. Но за целый год улучшения в снабжении Города не произошло. Видимо, бывший децемвир не столько заботился о решении вопроса, сколько о том, чтобы его не-решение шло на пользу лично ему, Минуцию. Хлеба он практически не закупил (привез немного из Этрурии — и только), зато принялся распределять остатки продовольствия, заставляя всех объявлять о своих запасах и продавать излишки сверх положенного на месяц, прежде всего, урезая паек рабов. Такие меры обычно приводили к еще большему голоду, что и произошло. Во всех неудачах Минуций обвинял хлеботорговцев. Тем временем богатый плебей Спурий Мелий закупил за границей много зерна и принялся продавать его на рынке так дешево, что цены на хлеб упали. Этот Спурий Мелий никаких должностей не занимал. Будучи плебеем, он мог претендовать только на должность народного трибуна — о чем, видимо, он и мечтал. (Тит Ливий, чтобы принизить Спурия Мелия, заявляет, что он на эту должность никак не мог надеяться). Минуций был задет за живое. Да и карман его пострадал изрядно — ведь цены на хлеб падали с каждым днем. Минуций заявил в сенате, что у него есть доказательства того, что Спурий Мелий стремится к царской власти. Когда дело обсуждалось в сенате, консул заявил, что не может, даже если бы и захотел, «свершить возмездие», опасаясь, что Мелий обратится с апелляцией к народу.
Сенаторы думали недолго. Вспомнили вдруг о Цинцин-нате. Призвали старика и сделали диктатором. Как и полагалось по закону, тот назначил начальника конницы — Сервилия Агалу.
А «заговорщик» Спурий Мелий и его друзья недоумевали, зачем это, из-за какой напасти назначен диктатор: нет ни войны, ни какой другой опасности для Рима, и с голодом, к тому же, совладали. У настоящих заговорщиков наверняка бы явились подозрения. На следующий день начальник конницы явился к Спурию Мелию и объявил тому, что хлеботорговца желает видеть диктатор. Тут только Мелия осенило, и он догадался, в чем дело. Попытался ускользнуть — не тут-то было. Служитель Сервилия Агалы схватил его и потащил из дома. На улице Мелий стал вопить, что ни в чем не виноват, что патриции замыслили рассчитаться с ним за помощь, оказанную народу. Мелию удалось вырваться, и он побежал. Но Сервилий Агала нагнал и зарубил его.
«Честь и хвала тебе, Гай Сервилий, за спасение государства!» — воскликнул диктатор.
Толпе же объявили, что Мелий был казнен справедливо. Пусть он и не составлял никакого заговора, зато пытался бежать от начальника конницы. А это, в момент объявления диктатуры, само по себе уже преступление. Мертвый Мелий оправдаться не мог, посмертно его обвинили в заговоре, дом его было приказано разрушить.
А что же Минуций? Все его проблемы были решены. Он купил конфискованный хлебный склад Мелия и стал продавать хлеб еще дешевле — по одному ассу за модий[25], видимо невеликую цену дал рн за конфискованные припасы. После этого он приобрел любовь сената, а народ успокоил, и ему была поставлена колонна со статуей. На монетах 129 и 114 гг. до н. э., выпущенных потомками этого Минуция, изображена колонна со статуей Минуция с пшеничными колосьями у подножия.
Тит Ливий, излагая историю Минуция и Мелия, делает вид, что безусловно верит, будто бедняга Мелий пытался стать царем (как он мог это сделать, правда, не объясняет) и превозносит Минуция за удачно проведенную акцию.
Такова была вторая диктатура Цинцинната.
Надо лишь добавить, что Сервилий Агала позже был осужден народным собранием и отправился в изгнание. Он — предок Марка Юния Брута, убийцы Цезаря, по матери.
Закон Канулея разрешил браки между патрициями и плебеями. Сенат отчаянно сопротивлялся: римский мир рухнет, если позволят такое! Плебей не может быть допущен к ауспициям, потому и консулом ему нельзя быть, потому нельзя жениться плебеям на патрицианках и наоборот: ведь у каждой семьи был свой собственный культ. Такое заявление привело плебеев в ярость: что же получается? Неужели боги гнушаются плебеями?! В результате долгих споров сенат уступил, и браки были разрешены.
Кроме того, сенат пошел еще на одну уступку: консульские должности для плебеев по-прежнему были закрыты, но разрешено было вместо консулов выбирать военных трибунов с консульской властью, и на эту должность плебеи могли претендовать.
Такие выборы проводились с 445 по 367 гг. до н. э. Выбирались в зависимости от обстоятельств то консулы, то военные трибуны с консульской властью.
Глава 8Дело о земле Ардеи
Ардея — главный город рутулов, находилась в 26 километрах от Рима, недалеко от моря. Рутулы — италийское племя, родственное латинам, испытывали сильное влияние этрусков. Тарквиний Гордый осаждал Ардею незадолго до несчастливого своего изгнания. Во времена Тарквиния Ардея была одним из самых богатых городов. И, разумеется, богатства рутулов привлекали римского правителя.
В 446 г. до н. э. ардеяне и арицийцы, после долгих и изнурительных войн друг с другом из-за спорных земель попросили римский народ их рассудить. Консулы созвали народ для решения дела. Выслушали свидетелей обеих сторон и уже собрались начать голосование, но тут старый плебей Публий Скаптий попросил слова. Консулы не хотели давать ему говорить, однако народные трибуны настояли на обратном. В результате Скаптию разрешили выступить. И поведал старик следующее: земля эта принадлежит не ардеянам и не арицийцам, а римлянам. Вот так. (Ариция — город, где войска Лapca Порсены потерпели поражение в 508 г. до н. э.).
Консулы возмутились: где ж это видано, чтобы судья по спорному делу в свою пользу решал дело, себе присуждал спорную вещь. И какова польза от такого решения? После такого приговора союзники не захотят иметь дела с Римом. Да и доброе имя Рима само по себе дорого стоит! Но предложение Скаптия так понравилось народу, что созванные трибы объявили спорную землю собственностью Рима.
На следующий год Ардея отказалась от союза с Римом. Потом, уже в 444 г. до н. э., в Рим приезжали послы Ар-деи, просили пересмотреть приговор, обещая взамен преданность, но ничего не добились: сенат не мог отменить решение народа.
Вскоре начался раздор между патрициями и плебеями Ардеи. Дело дошло до настоящей войны (как мы помним, римляне решали эти споры более цивилизованно). Патриции Ардеи призвали на помощь римлян, плебеи — воль-сков. Вольски подоспели первыми и окружили стены города валом. Следом подошли римляне и построили уже вокруг Вольского лагеря свой вал. Вольски не смогли устоять против римлян и были разбиты. Их предводитель остался в плену, а простые воины, отдав оружие победителям, прошли под ярмом и отправились восвояси. Зачинщикам мятежа отрубили головы (надо понимать, что это были плебеи), а их имущество забрали в казну ардеян. На следующий год решено было вербовать в Ардею поселенцев — ибо она обезлюдела в результате смуты и войн. И тут сенат, вспомнив о сомнительной справедливости приговора римского народа, постановил, чтобы поселенцев вербовали большей частью из рутулов, а не римлян, а землею их наделяли из того надела, который римляне присвоили себе. И никому из римлян не давать ни клочка из той земли до того, как свои участки получат рутулы.
Осуществлять раздел земли и вывод поселенцев были назначены триумвиры (коллегия из трех человек). Да, союзникам эти трое угодили, но римские плебеи были в ярости. Так что триумвирам, дабы избежать суда, пришлось записаться в переселенцы и отправиться на жительство в Ардею.
Этот эпизод служит яркой иллюстрацией нравов того времени.
С Вейями хотели воевать еще в 406 г. до н. э. Но тут среди молодежи поднялся ропот: римляне устали от войны, пора бы немного отдохнуть. А то воевали с вольсками, теперь надо с Вейями. Сил больше нет. Вейи входят в союз Двенадцатиградья. Как бы не втянуть в войну всю Этрурию. Потому решили продолжить пока войну с вольсками, а в Вейи не соваться. Пока одни римские отряды разоряли поля, другие осадили Анксур — город в Южном Лации на побережье. Римлянам удалось ворваться в город. Но защитники продолжали сражаться. Тогда военный трибун Фабий велел объявить приказ щадить безоружных. Защитники бросили оружие. В плен взято было около двух с половиной тысяч. А Фабий запретил грабить город до тех пора, пока не подошли остальные римские солдаты, разорявшие поля. Уже тогда, соединившись, римляне все вместе дружно разграбили Анксур.
Такая щедрость примирила на время патрициев и плебеев.
Глава 9Камилл, или Как гуси Рим спасли
Боги посылают предзнаменования будущего. Если ошиблись в (понимании) их, то виною тому не боги, а люди, толковавшие эти предзнаменования.
Римляне считали мир объяснимым и познаваемым. Всем руководят боги, они даруют победы, их можно умилостивить, упросить, они шлют людям знамения. И надо только суметь расшифровать божественные знаки. Если люди все делают правильно и вовремя ублажают богов, то всеблагие не посмеют обидеть людей. Звери ведут себя тоже как люди. Гуси спасают, собаки предают. И потому гусей благодарят, а собак наказывают.
Но обо всем по порядку.
Десять лет (405–396 г.г. до н. э.) римляне воевали с Вейями с переменным успехом. Вейи входили в Двенадцатиградье этрусских городов, но союзники на помощь не спешили. Помогали осажденным лишь фалиски и капенцы, поскольку находились к воюющим сторонам ближе всех, да еще однажды Тарквинии набрали добровольцев грабить римские земли, но из этого ничего хорошего не вышло: римляне добычу отбили.
В годы этой долгой и малоуспешной войны выбирали не консулов, а трибунов с консульской властью. Но многоначалие не способствовало успеху. Трибуны ссорились меж собой; бывали случаи, когда они не желали оказывать друг другу помощь в трудную минуту. Правда, после того как двоих самых непримиримых оштрафовали на значительную сумму, полководцы уже опасались враждовать в открытую. Но война оставалась затяжной, а победа не приближалась.
Наконец в 396 г. до н. э. после очередного поражения двух военных трибунов от фалисков с капенцами диктатором был назначен Марк Фурий Камилл. Первым делом он казнил беглецов, что в панике бежали из лагеря под Вейями, и произвел новый набор в войска. Военное счастье сопутствовало Камиллу. Сначала он разгромил фалисков с капенцами, дабы те не могли оказать помощь осажденным Вейям, а уж затем занялся осадой этрусского города. Перед штурмом Камилл пообещал Юноне, покровительнице этрусского города, переселить богиню в Рим и устроить ей храм на Авентине. Штурм начали со всех сторон сразу. Одному из отрядов удалось проникнуть в город (возможно, по прорытому подземному ходу либо по дренажной канаве) и открыть ворота. Бой закипел на улицах. После страшной резни глашатай объявил, чтобы щадили безоружных.
Бой прекратился, и народ, явившийся под стены несчастного города специально из Рима, бросился грабить. Богатств оказалось куда больше, чем предполагали римляне. И тут Камилла охватил суеверный страх. Уж слишком большая выпала удача! Вдруг боги и люди позавидуют победителям? Камилл обратился с мольбой к богам: пусть за эту удачу боги не требуют с Рима слишком большую цену. Говорят, произнося эту молитву, Камилл, как и положено, поворачивался по кругу направо, но вдруг споткнулся и упал. То был знак. Боги через несколько лет взыскали с Рима соразмерную плату.
После грабежа наступило время исполнения обязательств перед Юноной. Юноши тщательно вымылись, оделись в белое и отправились в храм богини. Но все стояли в нерешительности: боялись тронуть святыню. И тут один из юношей крикнул: «Хочешь ли, о Юнона, идти в Рим?» и, говорят, богиня кивнула в ответ.
Статую перевезли в Город, где ей на Авентине был построен храм. А пленных продали в рабство, и вырученные деньги поступили в казну. Марк Фурий Камилл справил триумф и первым въехал в Рим на четверке белых лошадей.
Однако народ был Камиллом недоволен: его обвиняли в неправильном разделе добычи, в том, что он отобрал у народа десятую часть, якобы обещанную Аполлону. Особенно возросло недовольство, когда Камилл после очередной победы добычу отдал в казну, а не солдатам. Обиды все множились, триумфатора обвинили в растрате. В конце концов, Камилла потащили в суд. Он собрал у себя представителей своей трибы и клиентов, и они стали совещаться, что делать. Друзья обещали заплатить штраф, каким бы большим он ни был, но от суда Камилла они спасти не могли. Тогда Камилл удалился в изгнание. Заочно его приговорили к штрафу в 15 000 тяжелых ассов.
А страшная опасность была уже близко: галлы перевалили через Альпы и стали спускаться на равнины. Этруски оказались между двух огней — с одной стороны их теснили галлы, с другой — все больше набирал силу Рим. Галлы осадили этрусский город Клузий. Мало надеясь на помощь, этруски все же послали в Рим послов, умоляя спасти их. И Рим помог. Но не из благородства или чувства справедливости, но лишь по глупости. Отправленные в Клузий послы — три сына Марка Фабия Амбуста — сначала стали вести переговоры, пытаясь примирить галлов и этрусков. Но галлы потребовали от этрусков землю, те отказались, переговоры прекратились, дело дошло до битвы. Римские послы имели глупость ввязаться в бой на стороне клузийцев. К тому же один из воинственных юношей убил галльского вождя и был узнан. Галлы отправили своих послов к римлянам с требованием выдать Фабиев, нарушивших право народов. Но нарушители были слишком знатны, и народное собрание, на чью волю сенат передал решение этого вопроса, отказалось выдать Фабиев. Зато их избрали на следующий год военными трибунами с консульской властью. После таких обид галлы забыли про Клузий и двинулись на Рим.
Римлянам удалось собрать четыре легиона. Со вспомогательными войсками республика смогла выставить 40 000 солдат. Но беда в том, что эта армия была плохо обучена, большинство в первый раз взяли в руки оружие. Войско вышло навстречу неприятелю и встретило галлов в 11 милях от Города.
Битва с галлами произошла 18 июля 390 г. до н. э. (Битва при реке Аллии).
Военные трибуны, даже не соорудив лагеря, где можно было бы укрыться на случай поражения, выстроились в боевой порядок. Римский строй был слишком растянут — так военачальники попытались предотвратить обход противником с тыла. Но все равно строй был короче, чем у галлов. К тому же резерв римляне поставили на холме за правым флангом, и, увидев эти войска, вождь галлов Бренн решил направить удар именно на правое крыло, чтобы первым делом лишить римлян резерва. Едва начался бой, как римляне дрогнули. Левый фланг, даже не вступив в бой, пустился в бегство. При этом бежать им было практически некуда: за спиной у них был Тибр. Страшная резня произошла на берегу Тибра. Многие утонули в реке. Но самые быстроногие (и немало) добрались до города Вейи. Беглецы же с правого фланга кинулись в Рим.
Победители-галлы даже не спешили в Город. Они собирали доспехи убитых и складывали в кучи. А Город был в ужасе. Оставшимися силами оборонить Город не было никакой возможности. Но после столь унизительного поражения римляне проявили удивительную стойкость духа — еще не раз в их истории будут минуты небывалого подъема после страшной катастрофы. Юноши и самые крепкие из сенаторов укрылись в крепости на Капитолии, которую решено было оборонять до последнего. Часть женщин ушли со своими мужьями и сыновьями в крепость — бросить их в Городе мужчины просто не могли. Чтобы народ не обвинил патрициев и сенат в предательстве, старики — триумфаторы и бывшие консулы, которые уже не могли сражаться, заявили, что не оставят Город. Большинству населения негде было укрыться. Толпа кинулась через Тибр, неся то, что можно унести, в надежде спрятаться в деревнях или соседних городах. Девы-весталки часть святынь положили в пифос[26] и закопали. Взяв с собой самые ценные святыни, весталки пошли вместе с остальными через Свайный мост пешком. Один из беглецов, плебей Луций Альбин вез на телеге свою жену и детей. Увидев бредущих пешком весталок, он велел жене и детям слезть с повозки, усадил жриц и доставил их в этрусский город Цере.
После того как в Риме закончились приготовления к обороне крепости, старцы разошлись по домам. Готовясь к смерти, они оделись в праздничные и священные одежды и уселись на курульные кресла, ожидая прихода врага. При этом они совершали определенный ритуал принесения себя в жертву, когда вместе с собой человек обрекал подземным богам и своих убийц.
И вот галлы вступили в незапертые Коллинские ворота в Рим. Оставив напротив крепости небольшой отряд, дабы римляне не совершили вылазку, галлы кинулись грабить Город. Один из галлов погладил по бороде сидящего в своем кресле старика Марка Папирия, и старик, разгневавшись, ударил наглеца жезлом из слоновой кости. Папирий тут же был убит. После этого началась беспощадная резня, дома подожгли, Рим запылал. Осажденные в крепости видели, как галлы уничтожают Город, но ничего не могли поделать.
Закончив грабежи, галлы решили штурмовать Капитолийскую крепость. Однако склоны холма были слишком крутыми. Защитники встречали нападавших на середине склона и сбрасывали вниз. Взять Крепость приступом было практически невозможно. Часть войск осталась осаждать крепость, а часть отправилась грабить окрестности.
Тем временем Камилл жил в изгнании в Ардее. И вдруг пришло известие, что галльское войско направилось к этому городку. Камилл уговорил ардеян поставить его во главе войска и оказать сопротивление галлам. Ардеяне согласились. Ночью очень тихо вышли они из Ардеи и напали на лагерь варваров.
Тем временем в Вейях с каждым днем собиралось все больше беглецов, приходили и добровольцы из Лация. Решено было призвать из Ардеи Камилла. Он прибыл в Вейи и был провозглашен диктатором.
Крепость в Риме продолжала защищаться. Но всё едва не решила случайность. Галлы обнаружили более или менее пологий подъем на скалу. Они полезли вверх, становясь на плечи друг другу и передавая оружие из рук в руки. Собаки проспали эту опасность. Но гуси, посвященные Юноне, которых осажденные до сих пор не съели, несмотря на голод, загоготали и захлопали крыльями. Проснулся бывший консул Марк Манлий (дом его был здесь, на Капитолии), схватился за оружие. Ударом щита он сбил первого галла, успевшего залезть наверх, второго зарубил мечом. Манлий дрался до тех пор, пока не подоспели остальные. Галлов сбросили со скалы, а Марку в знак благодарности каждый принес по полуфунту полбы[27] и по кварте вина. Сначала решено было казнить всех часовых, проспавших нападение. Но потом смилостивились и сбросили со скалы лишь одного — чья вина была очевидна.
Осада продолжалась семь месяцев. Но обороняться дольше не было никакой возможности: осажденные терпели страшный голод, и было решено заплатить галлам выкуп.
Галлы потребовали тысячу фунтов золота. С наглостью, достойной победителя, галлы принесли неправильные весы. Римляне пытались возражать. Напрасное занятие. Вождь галлов Бренн снял с себя пояс с перевязью и положил на весы, произнеся сакраментальную фразу: «Горе побежденным!»
Галлы ушли из Рима, нагрузившись добычей и прихватив выкуп в 1 000 фунтов[28]. Но и этого им показалось мало — не богат был Рим в те годы — и галлы решили поживиться еще имуществом маленького города в Южном Лации под названием Весции. Тут Камилл со своим войском догнал их, напал и разбил[28]. И добычу отнял, и золото. Поскольку золото было собрано из храмов и теперь уже никто не мог разобраться, чье оно и откуда, да еще всякой прочей добычи было у галлов немало, то все сокровища решено было посвятить Юпитеру Капитолийскому и спрятать под троном верховного бога. Три века оно там хранилось. Но настали смутные времена. Нет, не галлы напали вновь — теперь римляне сами покоряли галлов. Но смута внутренняя потрясла республику. И золото исчезло в 52 г. до н. э., в третье консульство Гнея Помпея Великого. Храмовый служитель, отвечавший за хранение злата, был схвачен, но успел разломить гемму на кольце, под которой был спрятан быстродействующий яд, и отравился. Так что узнать, куда «уплыло» золото Рима, не представляется возможным.
Рим был так разрушен, что стал вопрос: не бросить ли пепелище и не переселиться ли всем в не пострадавшие Вейи? Особенно пострадали бедняки: у сенаторов сохранились поместья и имущество вне Города. А у простого люда в большинстве пропало буквально все. Однако Камилл был против переселения и обратился к народу с речью. Что он говорил — неведомо, возможно, достаточно убедительно. Тит Ливий написал для Камилла речь на трех страницах.
«Здесь огонь Весты, здесь щит, упавший с неба. Здесь все боги, которые благосклонны к вам, доколе вы сами здесь» (Тит Ливий).
Скорее всего, аргументы Камилла были именно такими: боги, традиции, честь, удача. Однако, по своему обычаю, римляне искали какого-то высшего знака и нашли. В то время как сенат заседал в курии, через форум строем шел отряд во главе с центурионом. И вот центурион остановился рядом с курией и приказал: «Знаменосец, ставь знамя! Мы остаемся здесь». Эта фраза и была расценена как счастливое предзнаменование.
Решено было как можно быстрее отстроить Город. Черепицу предоставило государство. Дерево и камень можно было добывать, где кто захочет (но деревья надо спилить и привезти в Город, а камень опять же выломать и доставить). Законом постановили, что дома необходимо возвести в течение года.
Спешка привела к хаотической застройке и возникновению кривых римских улочек. Чтобы построиться, многим приходилось залезать в долги.
Но об этом речь дальше.
А галлы еще не раз возвращались в Италию. В 367 г. до н. э. их разбил Камилл, они вновь появились в 361-м, спустя год диктатор Квинт Сервилий Агала сражался с варварами у Коллинских ворот, еще через два года другой диктатор нанес им серьезное поражение. В 350 г. до н. э. галлов загнали на Альбанскую гору, и они простояли там всю зиму лагерем, грабя окрестные селения, и однажды даже столкнулись с греками, которые явились на кораблях грабить побережье. Лишь на следующий год их разбил Луций Фурий Камилл, сын знаменитого диктатора.
Как считал Теодор Моммзен, после этих нашествий, страшного поражения и многочисленных побед Рим стал оплотом «цивилизованных народов Италии против страшных варварских нашествий, что способствовало позднейшему всемирному значению Рима гораздо более, чем думают».
По обету из вейской добычи изготовили золотую чашу и послали ее в дар Аполлону в Дельфы. Посольство плыло на корабле и угодило в плен к пиратам. В то время на острове Липара правил некто Тимасифей. Он велел освободить послов и дал им в сопровождение корабли и охрану. Узнав о таком справедливом поступке, сенат заключил с ним договор гостеприимства и дал награду от казны. В 252 г. до н. э. остров был захвачен римлянами. Потомкам Тимасифея даровали освобождение от налогов в память о поступке их предка.
Глава 10Еще один «претендент на царскую власть»385-384 гг. до н. э
В равной мере выделялся он внешностью, делами, красноречием, достоинством, строгостью и доверием к людям…. а происхождением… и мужеством не уступал никому.
Легендарный защитник Капитолия Марк Манлий, увидев, как кредитор ведет в рабство центуриона, участника многих походов, возмутился и выкупил старика. Центурион был вне себя от счастья. Обступившей его толпе он рассказал о внезапном своем счастье и клялся, что за Марка Манлия он теперь готов умереть. У Манлия была душа героя. А душам героев открыт путь в гении, а наиболее чистые становятся богами — так считали древние. В ту минуту, услышав радостные вопли старика, которому он дал новую жизнь, Марк выбрал для себя новое поле сражения, куда опаснее всех прежних. Первым делом он всем своим должникам простил их долги. Слава его мгновенно разнеслась по Риму. А он уже не мог остановиться и стал платить и за других. Манлий — удивительный человек. Герой — за 17 лет 23 раза был ранен, получил 6 гражданских венков, то есть шесть раз спасал в бою римских граждан, один стенной, то есть первым взобрался на стену. К тому же немало было у него доспехов, снятых с убитых врагов, и даров от полководцев за храбрость. Не мальчик — ему уже было около 35 — но юношескую дерзость он в душе сохранил. Манлия упрекали в том, что он завидовал славе Камилла. Завидовал? Чему? Он — герой, сумевший в одиночку отстоять Капитолий, имевший столько наград! А в те времена, если кого-то награждали, то весь Город знал, и восхищался, и уважение сограждан было искренним. Или, быть может, Марк Манлий ощущал несправедливость славы Камилла, хорошего воина, но сурового человека? Камилл мог пренебречь нуждами народа, но никогда — обетом, данным богам; мог казнить всех бежавших с поля боя и обложить налогом сирот. Манлий пошел по иному пути и уже не мог остановиться. Деньги у него кончились, и тогда он продал часть своего наследственного имущества — поместье под Вейями — чтобы спасать от кредиторов плебеев: многие из них, возводя заново жилища, оказались в кабале. Но состояние его было не так уж велико. Тогда Манлий заговорил о так называемом галльском золоте. У него были сильные подозрения, что часть золота сенаторы не посвятили Юпитеру, а поделили меж собой. Марк Манлий знал, о чем говорил, ибо среди знати был человеком не посторонним. Да и 1000 фунтов золота можно было употребить на погашение долгов, а не прятать его в храме.
Роковая ошибка. Как только Манлий заговорил о золоте, он подписал себе смертный приговор. У власти в тот момент очередной раз был диктатор. Поскольку никто из сенаторов не пожелал сознаться, что присвоил часть галльского золота, то Манлия заковали и посадили в тюрьму. Но вскоре его освободили: никаких оснований осудить этого человека не было.
Манлий вышел на свободу еще до выборов трибунов с консульской властью, но среди избранных трибунов его имени не было, зато было имя Марка Фурия Камилла, любителя посвящать богам золото — то Аполлону десятую часть, то все золото галлов — Юпитеру.
А Манлия уже называли патроном римского народа. Стерпеть такое сенаторы не могли. Манлий предлагал либо простить всех должников, либо, если это невозможно, продать общественную землю и заплатить кредиторам долги. Но общественное поле давным-давно заняла знать, и как только разговор заходил об этой общей, а на самом деле давно поделенной земле, патриции приходили в ярость[29]. Сенаторы и народные трибуны объединились и вместе стали разрабатывать план, как избавиться от неудобного героя. Сенаторы предлагали подослать к нему убийцу, хотя это решение и было чревато последствиями, но отцы-сенаторы готовы были на все. И тогда народные трибуны — ведь патриций Манлий отнимал у этих защитников народа их хлеб — предложили очень ловкий ход: обвинить Марка Манлия в посягательстве на царскую власть и приговорить к смерти. Заставить народ осудить своего защитника, — такое мог придумать только народный трибун. Марка Манлия вызвали в суд. Никто из патрицианской родни не явился его поддержать. Обвиняемый, как и полагалось, надел траурную одежду — но рядом с Марком народ не увидел его братьев. Все смутно догадывались, что задумана расправа, а не суд.
Впрочем, нельзя не заметить, что у римских сенаторов было тонкое политическое чутье. Аристократ во главе плебса — самый опасный предводитель.
Впрочем, расправа над капитолийским героем оказалось не сложной.
«Что же, когда наступил день суда, было поставлено в вину подсудимому (кроме многолюдных сходок, мятежных речей, щедрот и ложного обличения), что относилось бы собственно к делу о стремлении к царской власти? Этого я не нахожу ни у одного писателя», — пишет Тит Ливий. Народ собрался на Марсовом поле, но стоило Марку Манлию поднять руку, указывая на Капитолий, как организаторам расправы стало ясно, что их затея вот-вот с треском провалится.
И тогда Марк Фурий Камилл перенес день суда и назначил новое заседание в новом месте за Флументанскими воротами, оттуда не был виден Капитолий. И народ осудил своего защитника на смерть. Не так трудно убедить людей, что никто не может быть бескорыстным. Обвинителям ничего не стоило доказать, что Манлий прежде всего имел в виду лишь собственные интересы. Капитолийского героя засекли до смерти, а потом отрубили голову.
Потом сложилась легенда, что его сбросили с Тарпейской скалы, то есть место его величайший славы стало и местом его позора. Но если устроители расправы боялись судить Марка подле Капитолия, то как они осмелились бы повести его туда на казнь?
Роду Манлиев запрещено было называть своих сыновей именем Марк, а также, поскольку дом Марка Манлия был на Капитолии, запретили отныне кому бы то ни было селиться на Капитолии.
Так народ отблагодарил своего защитника.
На месте разрушенного дома Марка Манлия возвели храм Юноны Монеты[30].
366 г. до н. э. — первый консул из плебеев Луций Секстий.
В 362 г. до н. э. впервые выпало вести войска Луцию Генуцию, плебею. Генуций попал в засаду, легионы его бежали, а сам он погиб. Смерть эта вызвала у патрициев злорадство. Гибель войска и вождя дала плебеям урок!
Впрочем, злорадствовали недолго — и среди плебеев нашлись небесталанные полководцы. Гай Марций Рутул не только стал диктатором и одержал победу, но и справил триумф.
Однако плебеи устали от предвыборной борьбы, решив, не все ли равно, кто у власти, — жизнь простого народа лучше не становится. Этой «усталостью» тут же воспользовались патриции. Как только власть имущие почувствовали слабину, то постарались одержать реванш. Три года подряд оба консула выбирались из патрициев. Потом вновь появился плебей — упомянутый выше Рутул.
В 356 г. до н. э. Гай Марций Рутул стал диктатором.
В 351 г. до н. э. Гай Марций Рутул стал цензором.
В 350 г. до н. э. опять отличился консул-плебей Марк Попилий Ленат. Консул из плебеев разгромил превосходящие силы галлов, сам сражался в первых рядах, был ранен в левое плечо тяжелым галльским дротиком, но покинул войско лишь на короткое время, чтобы перевязать рану, и после этого вновь возглавил войска. Однако, когда минула горячка боя, рана дала о себе знать. Патриции, которые пользовались любой возможностью, чтобы вернуть себе власть, ссылаясь на ранение консула (консул-патриций благополучно проболел всю войну) тут же назначили диктатора для проведения выборов, и опять консулами стали два патриция, причем диктатор, ответственный за выборы, стал консулом, что считалось недопустимым.
339 г. до н. э. — по закону Публилия постановления плебейского собрания (плебисцита) становились обязательными для всех квиритов.
В 335 г. до н. э. плебей Квинт Публий Филон занял должность претора.
В 229 году плебеи взяли последний бастион патрициев — Огульниев закон разрешил допускать к должностям авгуров[31] и понтификов плебеев. Для них добавили несколько должностей — понтификов стало восемь, авгуров — девять.
Глава 11Тит Манлий Торкват иначальник конницы Квинт Фабий
Природа — тот же Рим и отразилась в нем.
Мы видим образы его гражданской мощи
В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,
На форуме полей и в колоннаде рощи.
Отца Тита — Луция Манлия Империоза не любили в Риме. Империоз в 363 г. до н. э. был выбран диктатором для проведения священного обряда — ему поручалось вбить в стену храма Юпитера Капитолийского серебряный гвоздь, дабы прекратить эпидемию. Но Империоз решил, что дело этим ограничиться не может. И надо бы, пользуясь полученной властью диктатора, совершить еще что-нибудь значительное. К примеру — начать очередную войну с соседями. Луций Манлий объявил набор в армию. Война в тот момент, вообще говоря, не планировалась, молодые люди не горели желанием отправляться в легионы, но тех, кто пытался увильнуть от призыва, секли розгами или тащили в темницу. Народные трибуны возмутились и напомнили диктатору, что должность дается ему для исполнения вполне определенного дела. Империоз был должен вбить гвоздь. И только! А после этого диктатор должен был не набирать войска, а сложить с себя полномочия. Подчиняясь общественному мнению, диктатор, скрепя сердце, отказался от власти. Но те, по чьей спине прогуливались розги, не забыли об оказанной милости. На следующий год народный трибун Марк Помпоний вызвал Империоза в суд.
В вину бывшему диктатору вменяли не только то, что он, не стесняясь, орудовал розгами, но и жестокое обращение даже с членами своей семьи. Своего сына Тита он сослал в деревню и держал подальше от Города, заставляя выполнять тяжелую работу, — будто отец стеснялся своего отпрыска. Сам Тит в этом споре встал на сторону отца. Причем решил действовать, и действовать дерзко.
Рано утром, захватив с собой нож, из своей деревеньки Тит отправился в Город и сразу поспешил в дом народного трибуна, обвинителя его отца. Час был ранний, трибун еще был в постели, но дом народного трибуна всегда был открыт для посетителей. Через привратника юноша велел передать, что пришел Тит Манлий, сын Луция, и хочет переговорить с народным трибуном. Оставшись с Марком Помпонием наедине, юноша приставил к горлу народного трибуна нож и потребовал дать клятву, что отныне тот больше не будет ни в чем обвинять его отца. Трибун быстро смекнул, что Тит куда сильнее его, да и нож был приставлен к горлу — так что клятву пришлось дать. Империоз избежал суда — в те времена поступок его сына не сочли актом террора, наоборот, Тит Манлий снискал себе славу своей дерзостью. И когда в том же году стали избирать военных трибунов, молодой Тит Манлий был избран — вторым из шести.
А в 361 г. до н. э. вновь появились в окрестностях Рима галлы. Их войско остановилось за Анненским мостом у Соляной дороги. Римское войско подошло с другой стороны реки. За мост то и дело вспыхивали стычки, но никто не мог надолго им овладеть. Тогда на середину пустого моста вышел галл богатырского сложения и стал звать кого-нибудь из римлян на поединок. Против него (испросив разрешения диктатора) вышел Тит Манлий. Галл был так уверен в победе, что показывал противнику язык. Галл был выше ростом, но римлянин оказался ловчее и вышел из схватки победителем. Тит Ливий заимствовал выражения у Гомера, чтобы описать этот поединок. С убитого Манлий снял золотое ожерелье — торквес. За эту победу Манлий получил прозвище «Торкват», которое стало почетным прозванием рода.
В консульство Тита Манлия Торквата (340 г. до н. э.) в Рим явились послы латинов и стали требовать равенства во всем: раз они союзники и уже два века войска латинов принимают участие в войнах на стороне римлян, то почему бы не основать общее государство? Один народ, один сенат и два консула — один от Рима, другой — от латинов.
О боги! В какой гнев пришел Тит Манлий Торкват. Как он кричал! Он взывал к самому Юпитеру. Посол Анний, видимо, не ожидавший подобной реакции, так спешил покинуть храм, где заседал сенат, что споткнулся на лестнице, упал и расшиб голову. Тит Манлий выскочил следом.
«А! — закричал он торжествующе. — Юпитер гневается на тебя!»
Народ постановил: быть войне, и консулы Тит Манлий и Публий Деций Мус повели легионы против бывших союзников. Войска противников встретились близ Капуи.
Поскольку солдаты обоих войск были схожи вооружением и говорили на одном языке, к тому же многие знали друг друга, ибо раньше служили вместе, консулы запретили сражаться с врагом вне строя, дабы отличить своих от врагов.
Хотя приказ был отдан, нашелся дерзкий, который осмелился его нарушить. Сын консула Манлия, также звавшийся Тит Манлий, командир турмы — кавалерийского подразделения в составе легиона (около 30 человек), вызванный на поединок противником, не посмел отказаться. Юный Манлий вышел на бой и сразил врага. Но напрасно юноша хвастался перед отцом своей победой. Консул, пользуясь и консульской, и отеческой властью, приказал казнить сына.
Пример римской доблести? Или повторение «подвига» Брута — пример бездушности и жестокости? Брут считался тупицей. Торкват с юности был известен грубым нравом — ножом грозил народному трибуну, хотя, вспомним — особа народного трибуна была неприкосновенна. Отец Торквата Империоз славился жестокостью и презрительным отношением к окружающим и хвастался этими своими «достоинствами».
Римское войско было поражено случившимся. Однако желающих нарушить приказ больше не нашлось. Началось сражение с латинами. Манлий командовал правым крылом, Деций — левым. Левое крыло стало отступать. И тогда Деций принес себя в жертву для спасения легионов. Облачившись в тогу с пурпурной полосой, Деций произнес слова клятвы, вскочил на коня, взял меч и ринулся в гущу сражения. Без доспехов во главе сражавшихся он был обречен на гибель. Когда на другой день отыскали тело погибшего консула, оно было утыкано стрелами. Но победа, скорее всего, добыта была не безумной смелостью Деция, а благодаря полководческому искусству Тита Манлия.
Когда Манлий вернулся в Рим, встречать его вышли лишь солидные люди и старики, а молодежь отказалась приветствовать победителя.
Похожая история произошла в 325 г. до н. э., когда диктатором был Луций Папирий Курсор, а начальником конницы, то есть его заместителем, назначен был Квинт Фабий, молодой и честолюбивый аристократ. Диктатор решил вернуться из лагеря в Рим, дабы провести повторные гадания. А то вдруг окажется, что обряды совершены были неверно! Тогда боги ни за что не даруют победу. Желая сохранить за собой возможность одержать победу, Папирий запретил Квинту Фабию вступать в бой — приказ в военном аспекте не совсем понятный. Однако Квинт Фабий, узнав через лазутчиков, что победа над противником может оказаться легкой, нарушил приказ, повел легионы в бой и одержал блестящую победу. Противник потерял более двадцати тысяч человек. Захваченные доспехи начальник конницы собрал и сжег. Папирий возвратился из Рима в ярости. Что! Его, диктатора, лишили триумфа. «Ну тогда, ликтор, ступай, хватай этого ослушника и казни его!» — последовал приказ. Легионеры были на стороне Квинта Фабия. И немудрено: поступок диктатора обесценил только что одержанную победу. Однако, пользуясь поддержкой воинов, Квинт Фабий бежал в Рим и обратился к сенату, ища защиту. Сенаторы были на его стороне: зачем казнить талантливого юношу? Однако власть диктатора — высшая власть. Папирий примчался вслед за Фабием в Рим и потребовал у сената головы ослушника. Тогда Квинт Фабий и его отец Марк Фабий, бывший трижды консулом и диктором, обратились к народным трибунам и к народу. Да, Квинт Фабий нарушил закон. Но они просят его простить. Народ был на стороне Фабиев. Папирий, стиснув зубы, уступил и сохранил Квинту Фабию жизнь. Народ милостив: когда к нему обращаются с просьбой о милосердии, он прощает — почти всегда. Лишь своего защитника марка Манлия осудил.
Сатурналии — праздник в честь бога Сатурна, посвященный окончанию сельскохозяйственного сезона. Проводился 17 декабря, в день посвящения храма Сатурна. Считался не просто праздником, а днем всеобщего отдыха — закрывались суды, не велись войны. В 217 г. до н. э. праздник стал длиться два дня, было добавлено пиршество для народа.
В императорский период продолжительность праздника достигла семи дней. В эти дни рабы и слуги усаживались за один стол с хозяевами. Господа прислуживали за столом, возрождая мифические времена, когда миром правил Сатурн и все были равны и свободны
Клиенты дарили своим патронам свечи, олицетворение их душ. По преданию, Геркулес отменил человеческие жертвы Сатурну и заменил их подношением свечей. Богатые римляне одаривали родных, друзей, клиентов, платили долги за своих друзей-бедняков.
В год 349 до н. э. в очередной раз римляне сражались с галлами, теперь уже под началом Луция Фурия Камилла, сына знаменитого диктатора. Молодой военный трибун Марк Валерий принял вызов галла и вышел на поединок.
Но едва противники сошлись, как на шлем римлянина опустился ворон, который во время сражения нападал на галла, вцепляясь когтями и клювом тому в лицо. Валерий решил, что это добрый знак. Галл, напротив, пал духом, Валерий победил без особого труда и с того времени носил прозвище Корв — Ворон.
Избранный в третий раз консулом, Корв одержал блестящую победу над самнитами.
Тит Ливий дает ему необыкновенно лестную характеристику. «Не было полководца ближе воинству, чем Корв, охотно деливший все тяготы с простыми воинами. В поведении был благожелателен, в разговоре не только помнил о своем достоинстве, но и уважал в другом свободного человека; и что всего любезней народу — в должности он оставался таков, каков был, добиваясь должности».
Глава 12Кавдинское ущелье 321 г. до н. э
Война… праведна для тех для кого неизбежна, и оружие благочестиво в руках у тех, у кого уже ни на что не осталось надежды.
Рим рос и набирал силу. Лаций оказался под его властью, этруски были сломлены. Не оставалось сомнения, что Рим распространит свое влияние на всю Италию. Капуя сама перешла под власть Рима, решив, что если выбирать между римлянами и самнитами, то лучше выбрать первых.
Самниты в тот год не хотели сражаться, они выдали римлянам зачинщиков войны, все награбленное и предложили заключить мир. Однако римляне отказались, рассчитывая на большее.
Самниты возмутились. Чего еще хотят от них римляне! Войны? Ну что ж, посмотрим, так ли удачливы римляне, как они утверждают. Не может того быть, чтобы и в этот раз боги были на их стороне. Во главе самнитов стоял Гай Понтий, удачливый и искусный полководец.
Оба консула выступили во главе римских легионов.
Гай Понтий распространил ложные слухи о своих намерениях, отправив воинов, переодетых пастухами, навстречу римскому войску, чтобы убедить противника, будто бы самнитские войска далеко в Апулии, осаждают один из городов. Римляне двинулись в Апулию, на помощь союзникам. Туда вели две дороги. Одна длинная и безопасная, другая — куда более короткая, но проходящая через опасное Кавдинское ущелье. Римляне выбрали короткий путь — ведь самниты, как они полагали, были еще далеко. Ущелье состояло как бы из двух частей: сначала — узкий проход в горах, выводящий в болотистую долину, потом — второе ущелье. Когда римляне миновали первую теснину и оказались в долине, то выяснилось, что вход во второе ущелье завален бревнами и камнями. А на склонах гор повсюду появились самниты. Дорога, по которой можно было вернуться назад, оказалась также занятой врагом. Солдаты возроптали: ну и полководцы! Дали заманить себя в ловушку, как безмозглых тварей. Назад дороги нет, вперед — тоже. Римляне устроили в долине лагерь, обнесли валом все, как положено, прекрасно понимая, что эти действия бессмысленны — вырваться из ущелья невозможно.
В это время самниты решали, что делать с римским войском, которое они заманили в ловушку и победили без боя. Гай Понтий послал за советом к своему отцу, известному своей мудростью Гереннию Понтию. «Отпусти без всяких условий и не причиняй вреда», — посоветовал старик. Совет не понравился. «Дай другой совет», — попросил сын. «Истреби всех до единого», — был второй ответ. Самниты решили, что мудрец тронулся рассудком, и вызвали старика на совет. Геренний так объяснил свое решение: первый совет он дал потому, что отпущенные на свободу римляне оценят благородство противника и заключат выгодный мир. Второй совет — уничтожить войско поголовно — ожесточит римлян, но и ослабит на долгие годы.
«А третий путь? — стали пытать старика. — Разве нельзя оставить римлян в живых, но унизить и связать обязательствами?» «Это самое глупое решение, — услышали в ответ. — Нрав у римлян таков, что, потерпев поражение, они уже не ведают покоя. Нынешнее безвыходное положение вечно будет огнем жечь их души, и не будет им успокоения, покуда не отомстят вам стократ». Такие слова Тит Ливий вложил в уста мудреца Геренния. Неведомо, говорил их старец или нет, но характеристика римского характера дана в них очень точно.
Однако самниты решили, что мудрец советует что-то больно заумное, и как всегда выбрали третий путь, то есть самый неудачный.
Тем временем, оказавшись в безвыходной ситуации, римляне отправили послов к самнитам обсудить условия сдачи. Впрочем, обсуждать было нечего. Победитель диктовал условия. Римлянам было приказано безоружными и без верхней одежды выйти за вал. Самниты взяли заложников, дабы римляне потом не могли нарушить договор. С консулов сорвали палудаментумы — плащи полководцев, отделанные золотой бахромой, — и консулы, униженные и полураздетые, первыми прошли под ярмом. Позорный обряд. Унизительнее для свободных граждан нет ничего. Под ярмом надо проходить, низко сгибаясь. Легионеры отворачивались, дабы не видеть позора своих полководцев. Потом настал черед легатов и трибунов, за ними — центурионов. И, наконец, простых солдат. Под градом насмешек без оружия и верхней одежды один за другим проходили римляне под яркой из трех копий. Тех, кто не демонстрировал должной униженности, избивали или даже убивали.
Так вырвались они из ущелья — опозоренные, без оружия, без одежды, без обоза. Какой позор! Прежде триумфы — теперь ярмо. В ближнюю дружественную Капую стыдились войти. Ночевали в окрестностях города. Прятались. Пищу и одежду приняли, домой шли молча, стиснув зубы, опустив головы. Известие о позоре их опередило, и весь Рим надел траур. В Город войско вернулось под покровом ночи. Все разбрелись по домам, и на улицу — ни ногой.
Да, самниты совершили роковую ошибку. На то римляне и придумали коллегию фециалов, чтобы иметь возможность всегда вести войны — и как они утверждали — только справедливые. Стали сенаторы думать, что же делать, как расторгнуть унизительный договор. Да проще простого, решили тут же: самниты заключили мир с консулами, а не с римским народом, священными клятвами мирный договор не подтвержден. Выдадим консулов и трибунов, с которых взяли клятвы, самнитам. И мирный договор будет расторгнут. Так и сделали.
Фециал привел связанных консулов и трибунов в Кавдий Гаю Понтию. Вот, забирай, они твои пленники. Поскольку после этого пленники перешли под юрисдикцию самнитов, то бывший консул пнул фециала, то есть оскорбил посланца римлян, и тем самым объявил Риму войну.
Понтий возмутился: «Обманщики! Ваша законность только видимость!» И пленников не принял. Однако римляне упрямо твердили: договор расторгнут, значит, быть войне. И воевали после этого весьма успешно, больше в Кавдинское ущелье не забирались.
Нападая на самнитов, римляне кричали: «Это вам не Кавдинское ущелье!».
Читая страницы истории Тита Ливия, нельзя не отметить следующую деталь: необычайное сходство представителей одного и того же рода. Каждый представитель обладает собственной индивидуальностью, но при этом общие черты, несомненно, прослеживаются.
Клавдии — непременно консерваторы и гордецы, трудно представить людей надменнее. Они могут быть героями или подлецами, но практически никогда не считаются с общественным мнением.
Манлии — также, несомненно, храбрецы, но не чуждые жестокости, грубости. Сын грозит за отца народному трибуну ножом. Отец казнит сына за нарушение воинской дисциплины. И опять же представитель этого рода убеждает сенат после поражения при Каннах не выкупать у Ганнибала пленных. Как бы себя ни вели себя попавшие в плен воины (может, в самом деле, страх на время взял в их сердцах верх), но это решение жестокое. Большинство склонялось к тому, чтобы выкупить пленных. Но Тит Манлий Торкват убедил милосердных, что быть жестокими — необходимо.
Фабии — неплохие полководцы, склонные, впрочем, к импульсивным действиям, непредсказуемости — вспомним поступок Фабиев-послов, решивших вдруг воевать, вместо того, чтобы вести переговоры. И ли начальник конницы, который ослушался диктатора — ведь это тоже Фабий. Не столь надменные, как их собратья-патриции, Фабии не заносились перед плебеями. Марк Фабий Амбуст выдал дочь замуж за плебея, долгие годы поддерживал борьбу народных трибунов за право плебеев избираться в консулы, не без его поддержки получил консульскую должность первый плебей. В знатных семьях по наследству передавались не только имена и имущество, но и политические взгляды.
Валерии — по своему складу близки к Фабиям, не чужды либерализму. Тогда Валерий получил прозвище Публикола, что значит — «Почитатель народа». В конфликте плебеев и патрициев патриций Валерий встал на сторону плебеев. О родовом портрете плебеев Семпрониев Гракхов речь впереди.
Это потом, в эпоху империи, когда умрут традиции, все смешается. И продавать, и предавать, и являть примеры мужества будут уже независимо от того, кто какое имя носит.
Курульный эдил[32] Квинт Фабий Гургит взыскал с матрону уличенных в прелюбодеяниях, штрафы, и на эти деньги построил храм Венеры Милостивой (295 г. до н. э.)
Глава 13Аппий Клавдий СлепойЕго дорога и Пиррова победа343–279 гг. до н. э
Каждый человек — кузнец своей судьбы
Это время долгих и кровавых Самнитских войн, которые шли с переменным успехом. И не всегда римляне побеждали. Но, потерпев поражение, они возвращались, пока не добивались своего.
Три Самнитских войны (343–341 гг., 326–304 гг., 298–290 гг. до н. э.) следовали одна за другой.
312 г. до н. э. — год цензорства Аппия Клавдия, знаменитый тем, что Аппий провел первую мощеную дорогу из Рима в Капую (та самая Аппиева дорога) и построил водопровод, о котором написал Фронтин в своей работе «О водопроводах». Длина водопровода около 18 километров, большую часть пути вода текла под землей, и на небольшом участке по акведуку возле Капенских ворот.
Тит Ливий сообщает, что Аппий и его коллега так составили новый список сената, исключили столь многих могущественных и включили столь много «недостойных», что плоды творчества цензоров консулы отказались признать.
Коллега Аппия по цензорству, как и полагалось по закону, сложил свои полномочия через 18 месяцев, Алпий же отказался подчиняться и оставался в должности далее, несмотря на протесты народных трибунов. Но поскольку десять защитников народных прав не были единодушны, то цензору никто не мог помешать, и Аппий с упрямством, свойственным их роду, продолжал исполнять свои обязанности.
А тем временем у Рима явился еще один грозный соперник — Пирр, царь Эпира[33].
По давнему соглашению с греческой колонией в Южной Италии городом Тарентом римляне не могли заходить в его бухту. Однако у римлян был в это время мирный договор с Тарентом, и несколько кораблей вошли в бухту, считая тарентинцев дружественными. Вместо того чтобы потребовать римлян уйти, тарентинцы напали внезапно на стоящие в гавани суда, после схватки захватили пять кораблей, экипажи казнили или продали в рабство.
Римляне, измотанные сражениями с самнитами, не желая новой войны, заявили, что сохранят мир, если Тарент выполнит вполне приемлемые условия: выдать зачинщиков избиения, отпустить пленников и уступить Риму Турины. Однако Тарент решил выбрать другой путь и обратился к царю Эпира Пирру, решив, что лучше подчиняться царю-греку, чем римлянам. При этом тарентинцы почему-то вообразили, что Пирр будет за них воевать, а они — пользоваться плодами его побед. Однако Пирр, прибыв на место, решил, что тарентинцам нечего сидеть по домам, и тут же призвал их в свои войска. Часть жителей Тарента, рассудив, что искали они чего-то совсем другого, скорее всего — невозможного, бежала из города.
А Пирр отправился на войну с римлянами. Первое сражение он дал римлянам близ Гераклеи, римляне сражались мужественно, но исход боя решили слоны: римляне встретились с боевыми слонами впервые. Лошади всадников пугались запаха слонов и становились совершенно неуправляемыми, а пехота ничего не могла поделать против этих чудовищ. Римляне потеряли в этой битве немало, но и потери Пирра были соизмеримы с потерями римлян.
Однако, потерпев поражение, римляне не пали духом, а набрали новое войско. Пирр решил начать с Римом переговоры о мире и отправил в Город своего посла Кинея, — философа, ученика Демосфена. Киней попытался одарить сенаторов подарками, но те отказались от даров, посланных Пирром. Однако многие готовы были проголосовать за переговоры. И тут в сенат явился Аппий Клавдий.
Из-за своей слепоты и старости он удалился от дел, но, узнав о посольстве Пирра, велел рабам отнести себя в курию. Здесь, опираясь на плечи своих сыновей, он обратился к сенаторам с речью. «До сих пор, римляне, я никак не мог примириться с потерею зрения, но теперь, слыша ваши совещания и решения, которые обращают в ничто славу римлян, я жалею, что только слеп, а не глух. Где же те слова, которые вы всем и повсюду твердите и повторяете, слова о том, что если бы пришел в Италию великий Александр и встретился бы с нами, когда мы были юны, или с нашими отцами, которые были тогда в расцвете сил, то не прославляли бы теперь его непобедимость, но своим бегством или гибелью он возвысил бы славу римлян? Вы доказали, что все это было болтовней, пустым бахвальством!» (Плутарх). Слова Аппия пристыдили сенаторов, и они послали Пирру такой ответ: Рим не ведет переговоры, пока солдаты противника топчут итальянскую землю.
Сенат показался Кинею сборищем царей — с таким достоинством держались сенаторы, а сам римский народ чем-то вроде лернейской гидры, многоголового существа, у которого отрастали новые головы, стоило отрубить одну из них.
Занятно, как Пирр и римляне обменивались взаимными услугами. Подобные сцены могли бы послужить украшением любого рыцарского романа. Так, царь позволил пленным под честное слово вернуться в Рим навестить семьи и провести в Городе Сатурналии. Однако и римский сенат велел всем вернуться в плен к царю и сдержать слово.
Потом к римскому консулу врач Пирра прислал письмо. Служитель Эскулапа предлагал отравить своего царственного пациента ядом, если, разумеется, римляне ему заплатят. Однако консулы ничего не заплатили за столь сомнительную услугу, а, напротив, отправили царю письмо с предупреждением. Пирр оценил благородный жест и отпустил всех пленных без выкупа.
В 279 г. до н. э. вновь произошло сражение — на этот раз близ города на юге Италии Аускула. Пирр выиграл и эту битву, но опять не нанес решительного поражения. Римляне придумали способ борьбы со слонами, впрочем, не слишком успешный, и были вынуждены отступить. Однако Пирр опять, как и в битве при Гераклее, понес большие потери, сам он был ранен дротиком в руку, самые лучшие из его полководцев и солдат погибли. Кто-то стал поздравлять царя с победой. «Если мы одержим еще одну победу над римлянами, то окончательно погибнем», — ответил царь.
Так вошло в историю выражение «Пиррова победа».
Впрочем, практически все победы над Римом — Пирровы. Потерпев поражение, Рим собирал силы вновь и рано или поздно, разбивал врага. И так было до тех пор, пока властитель мира не одряхлел и не склонил седую, покрытую позолотой роскоши голову, под топор варваров.
Но до тех времен еще далеко, а пока с Римом не может сладить Пирр, великий полководец эллинистического мира.
Слава Пирра как полководца росла день ото дня, но с каждой новой битвой он не приобретал, а лишь терял.
В 279 г. до н. э. римляне заключили договор с Карфагеном, по которому обязались помогать друг другу.
Перед Пирром в Италии стояли почти неразрешимые задачи. Этот царь был воином, искателем приключений, но отнюдь не организатором. Рим не желал заключать мир, с Тарентом тоже все складывалось не просто. Что делать? Ну, конечно же, отправиться в Сицилию и воевать там с карфагенянами, тем более что об этом просят сицилийцы, как раньше просили тарентинцы. Неважно, что жители Тарента умоляли царя не бросать их на произвол судьбы. Он займется их делами, когда вернется. Пусть подождут своей очереди. И Пирр отправился в Сицилию. Здесь его встретили с восторгом, города один за другим переходили на его сторону, а карфагеняне стали предлагать мир. Мир? Зачем Пирру мир? Он мечтает о новых подвигах. Пусть пунийцы полностью освободят Сицилию, вот тогда и поговорим. Впрочем, говорить пока не о чем — Пирра ждет новая война в Африке. Ведь теперь у него в распоряжении ресурсы всей Сицилии. И он стал набирать гребцов на свои галеры, становясь все более требовательным. Искатели приключений легко превращаются в тиранов. Дело дошло до того, что царь казнил одного из тех, кто позвал его в Сицилию. Другой его ярый сторонник бежал. Становиться гребцами и отправляться воевать в Африку сицилийцы не хотели. Тут очень кстати пришло послание из Тарента — царя вновь просили о помощи. Отлично! Раз дело в Сицилии не ладится — отправимся назад в Италию. Но счастье изменило искателю приключений. Карфагеняне потрепали его флот при возвращении, а мамертинцы[34] напали на него во время высадки. Пирр был ранен мечом в голову. Один из варваров огромного роста стал вызывать царя, если тот еще жив, на бой. Пирр вышел — залитый кровью и разъяренный, и, не дав противнику нанести удар, рассек наглеца сверху донизу.
Однако Пирр сохранил еще часть войска и добрался до Тарента. Здесь он «осчастливил» жителей новым военным набором и отправился воевать с римлянами. Самниты, к тому времени уже изрядно потрепанные римлянами, не оказали царю поддержки. Против царя Эпира выступили оба консула. В этот раз счастье явно было на стороне римлян. Пирр решил разбить консулов по одиночке, но, не зная местности, его войска заблудились в лесу. Время было потеряно. Увидев выходившие из леса войска, консул Маний Курий напал и обратил эпиротов в бегство. В последовавшей за этой стычкой битве римляне разбили войска Пирра. Не помогли и слоны: римляне закидали их копьями, те обратились вспять и помчались, давя своих и сея панику.
Что оставалось Пирру? Лишь вернуться в свой Эпир с остатками войска. Но царская казна была пуста, а маленький Эпир тесен для своего правителя. Оставалось одно: искать новой войны, чтобы прокормить свою армию. Что Пирр и делал. Пока не погиб во время уличной схватки. Согласно легенде, какая-то старуха, чтобы защитить своего сына, швырнула в голову царю черепицу.
Чем не история Ричарда Львиное Сердце? Только не того, настоящего, а созданного пером Вальтера Скотта.
После того как в 272 г. до н. э. царь Эпира покинул Италию, карфагеняне попытались захватить Тарент и ввели корабли в главную гавань. Но командир эпирского гарнизона предпочел иметь дело с римлянами и сдал им город, оговорив свой уход и уход своих солдат. Карфагенянам оставалось только состроить хорошую мину при плохой игре и заявить, что они ввели свои корабли в гавань, чтобы помочь римлянам — ведь у них с Римом мирный договор. Римляне в тот момент не желали ссориться с Карфагеном и сделали вид, что поверили.
После поражения Пирра Рим овладел всей Италией.
«Предки вели войны, не прибегая ни к засадам, ни к ночным вылазкам, ни к ложному бегству и внезапным возвратным атакам на беспечного врага; они предпочитали величаться истинным мужеством, а не лукавством. У них был обычай сначала объявлять войну, а уж потом вести ее; иногда даже заранее назначали сражение и определяли место, где намеревались биться. С такой же честностью известили они царя Пирра о враче, замышлявшем покушение на его жизнь: так велела поступать римская добродетель, столь отличная от коварства пунийцев и хитрости греков, у которых более почетным считалось обмануть врага, чем одолеть силой. Иногда обманом можно добиться большего, чем доблестью, — но лишь на недолгое время; навсегда же покорится лишь тот, кто вынужден будет признать, что его одолели не ловкостью и не случайно, но в честной и справедливой войне, где бьются лицом к лицу» (Тит Ливий).
Красивый миф, все же отражающий общий взгляд римлян на войну в времена. Военные хитрости, удары исподтишка и прочие уловки не прославлялись, а считались позорными. Римские полководцы не осуществляли сложных маневров и не прибегали к необычной тактике. Армия строилась на поле боя всегда по одному плану: легионы в центре, союзники и конница на флангах. Римляне полагались на силу и доблесть, и до поры до времени одерживали победы.
Но, говоря о римской дипломатии, тот же Тит Ливий в IX книге своей «Истории», заставляет самнита говорить такие слова:
«Но обман вы всегда прикрываете видимостью какой-то законности».
Так что сражения — отдельно, переговоры — отдельно.
После того, как жители греческой колонии Тарент напали на римские корабли, часть экипажей перебили, а часть захватили в плен, римляне послали в Тарент послов. Их допустили на общее собрание, что происходило в театре. Послы выступили перед народом, изложили требования Рима. Слушателей чрезвычайно позабавило, что римляне плохо говорили по-гречески.
Дальше — больше. Тарентинцы стали смеяться не только над греческим произношением, но и над одеждами «варваров», над их тогами с пурпурными полосами. А самый большой шутник подошел к Постумию, главе посольства, повернулся задом, задрал свою одежду и, как бы это повежливее сказать, обгадил тогу посла. Весь театр покатывался со смеху. Римлянин приподнял полу испачканной тоги и пригрозил, что весельчакам понадобится много крови, чтобы смыть это пятно…
После такой «радостной» встречи послы вернулись в Рим.
Услышав о происшедшем, народ повелел консулу Луцию Эмилию Барбуле вторгнуться в земли Тарента.
Основанный финикийцами как колония, Карфаген стал мощным торговым центром, который мог конкурировать с греческими городами-государствами в западном регионе. Государственное устройство Карфагена точно неизвестно. Считается, что городом управляли совет старейшин (аналог римского сената, Тит Ливий так и называет этот совет сенатом)> корпорация ста и два суффета (аналог римских консулов), в руках которых находилась исполнительная власть.
Для ведения войны в армии назначался (во время 2-й Пунической войны избирался) главнокомандующий на все время войны. После окончания своих полномочий он давал отчет. В случае поражения он мог быть распят на кресте — эта карфагенская казнь будет заимствована после пунических войн римлянами для казни рабов и людей низкого происхождения.
Карфаген подчинил себе Северную Африку, Западную Сицилию у Южную Испанию, Сардинию, Корсику и Балеарские острова.
Глава 141-я Пуническая война. Регул264 — 241 гг. до н. э
Вообще римляне во всех случаях действуют силою, и раз какая-либо цель поставлена, они считают для себя обязательным достигнуть ее, и раз принято какое-либо решение, для них не существует ничего невозможного. Часто благодаря такой стремительности они осуществляют свои замыслы, но подчас терпят и тяжелые неудачи, особенно на море. Действительно, на суше, где они имеют дело с людьми и с человеческими средствами борьбы, римляне большею частью успевают, потому что равные силы они одолевают натиском; здесь лишь изредка терпят они неудачи. Напротив, большие бедствия постигают их всякий раз, когда они вступают в борьбу с морем и небом и действуют с тем же упорством.
1-я Пуническая война, которая длилась 24 года, — это практически очень долгое сражение за Сицилию, если не считать Африканской авантюры Регула. Римляне, став властителями Италии, решили, что Сицилия является как бы продолжением Апеннинского полуострова. Но Карфаген с такой трактовкой не соглашался. Рим и Карфаген неизбежно должны были столкнуться: оба государства равны были по возрасту, у обоих купеческий класс был весьма силен. Карфагеняне, потомки финикийцев, успешно торговали и богатели. Римляне — тоже торговали, но воевали куда больше. Карфаген был несоизмеримо богаче — этим преимуществом он воспользоваться не сумел, но не имел собственной армии и прибегал к услугам наемников, зачастую иноземцев. Эта армия была профессиональной и хорошо обученной, но ее людские ресурсы были ограниченны. Рим же мог рекрутировать практически все мужское население. Было у Рима еще одно преимущество: в завоеванных областях Рим вел себя скорее как патрон: обирал, наказывал, защищал, поощрял — в зависимости от обстоятельств. То есть пользовался политикой кнута и пряника. Карфаген же больше налегал на кнут.
Итак…
Опорным пунктом Рима стала Мессана. Этот город сам обратился к Риму с просьбой о покровительстве. Карфаген, разумеется, был не согласен. Но консул Аппий Клавдий, а затем Маний Валерий одержал над соединенными силами сиракузян и карфагенян блестящую победу, после чего вопрос о Мессане «был решен». Тиран[35] Сиракуз Гиерон II после недолгих раздумий решил отказаться от покровительства Карфагена и перейти на сторону Рима. Так из противника он превратился в «друга римского народа». А после падения Акраганта в руки римлян перешел почти весь остров за исключением нескольких прибрежных крепостей. Но Карфаген продолжал господствовать на море. Стало ясно: без сильного флота Карфаген ни за что не одолеть. Флот построили за одну зиму. И хотя первое столкновение нового флота с карфагенянами закончилось неудачно, и даже консул умудрился попасть в плен, вскоре другой консул — Гай Дуилий — одержал первую морскую победу в битве у Мильского мыса (260 г. до н. э.). Флотоводцы из римлян в те времена были неважные, зато они догадались, как использовать преимущество своей пехоты. Римляне снабдили корабли «воронами» — переходными мостками с тяжелыми металлическими клювами. До этого карфагеняне использовали в сражениях тараны, установленные на носах кораблей, и все зависело от искусства управления кораблями. С изобретением «ворона» римлянам нужно было лишь сблизиться с вражеским кораблем, после чего морская битва превращалась в сухопутную.
В честь победы на форуме была установлена ростральная колонна, а Дуилий получил первый в истории Рима триумф за морскую победу. Тут и до падения Карфагена недалеко, мнилось окрыленным победой римлянам, Консул 256 г. до н. э. Марк Атилий Регул вместе с коллегой Луцием Манлием Вульсоном отплыли в поход на 330 кораблях. У южного берега Сицилии римский флот столкнулся с карфагенским и победил. Затем консулы достигли Африки. Римляне осадили город Клупею и взяли богатую добычу, после чего коллега Регула вернулся в Рим с добычей и пленниками, а Регул остался воевать в Африке. Используя особенности местности, где преимущества конницы и слонов сводились на нет, он нанес поражение карфагенянам в битве при Тунете. После чего Регул обратился к Карфагену с мирными предложениями, и к нему были отправлены послы для переговоров. Но условия Регула показались просто неприемлемыми. Как раз в это время (не всегда Фортуна благоволила к римлянам) в Карфаген прибыл отряд наемников. Среди них оказался спартанец Ксантипп. Ему были переданы под начало войска. Используя конницу и слонов, Ксантипп разгромил римлян, около 500 римлян вместе с консулом Регулом были взяты в плен. 2000 римлян пробились в Клупею. Регул был послан в Рим, чтобы склонить римлян к заключению мира. Поскольку он находился в плену, то утратил право выступать в сенате[36], и даже в курию не вошел. Но у входа в курию, отстав от сопровождавших его пунийцев, пленный сумел переговорить с сенаторами и донести до римлян свою мысль: не заключать договора, поскольку Рим способен победить.
Договор не был заключен, а Регул вернулся в Карфаген, где его посадили в ящик, утыканный гвоздями. В этом ящике он и скончался. Моммзен считает этот рассказ дурацкой выдумкой. Однако, если учесть, что своих проигравших полководцев пунийцы распинали (это Моммзен не пытается опровергнуть), то ящик с гвоздями для командующего противника уже не кажется нелепой выдумкой и попыткой опорочить «человеколюбивых» карфагенских политиков.
Вдова и дети Регула, оставшись без средств к существованию, жили на то немногое, что могли доставить друзья.
Консулы 255 г. до н. э. опять одержали победу на море над карфагенским флотом, забрали римлян из Клупеи, но потеряли почти все корабли, попав в страшную бурю, ибо пренебрегли советами кормчих. На следующий год римляне построили новый флот — сразу 220 кораблей, осадили Панорм, взяли город, потом сделали рейд вдоль ливийского берега, (253 г. до н. э.), но и этот флот попал в шторм опять же из-за невежества и самоуверенности новоявленных «адмиралов» по дороге в Рим. Было потеряно 150 кораблей.
В 250 г. до н. э. было принято решение вновь построить флот. Соорудили 200 кораблей и отправились осаждать Лилибей. В 249 г. до н. э. консул Публий Клавдий проиграл морскую биту при Дрепане, памятную одним событием. Когда перед битвой выпущенные из клеток священные куры отказались клевать корм, что было дурным предзнаменованием, Клавдий велел побросать их в воду, заявив: пусть пьют, если не хотят есть. «Его смех, — как замечает Цицерон, — стоил ему многих слез». Потери составили 90 кораблей. Это единственная крупная морская победа карфагенян в 1-й Пунической войне.
Остатки флота римляне потеряли у берегов Сицилии: карфагеняне успели укрыться в бухтах от непогоды, а от римских кораблей остались только щепки. Карфагеняне ликовали, а римляне продолжали осаждать Лилибей. Пять лет римляне больше не строили кораблей, надеясь на силу сухопутных войск. Война шла вяло. Казна опустела. Потери были огромны — число римских граждан сократилось на 40 000 человек. Однако Карфаген не сумел воспользоваться помощью морской стихии, и так же не строил кораблей, решив, что все уладится как-то само собой. Но, видя, что без флота сделать ничего нельзя, Рим решил в 243 г. до н. э. создать еще один флот. Поскольку у республики денег не осталось, флот был создан на средства богатых граждан. И этот последний флот одержал решительную победу. В 241 г. до н. э. разбили карфагенян в битве при Эгатских островах у западного берега Сицилии. И эта морская битва решила исход 1-й Пунической войны.
Гамилькар Барка вел успешные военные действия против римлян в Сицилии с 247 г. до н. э., но исход войны решился не на суше, а на море, и Гамилькар был вынужден вести переговоры о мире. Оставляя, согласно заключенному мирному договору, крепость Эрике, карфагенский полководец заплатил римлянам выкуп за каждого своего солдата.
После поражения недовольная наемная армия карфагенян подняла мятеж — нумидийцы, ливийцы и другая разношерстная публика потребовала немедленной оплаты своих ратных трудов, пусть и оказавшихся безрезультатными. К недовольным наемникам присоединились жители подвластных Карфагену земель. Полибий свидетельствует, что на нужды войны в подвластных землях Карфаген в Ливии забирал у крестьян половину урожая, а для городских жителей подати повысились вдвое. Жители Утики, города на африканском побережье Средиземного моря, участники восстания, обратились за помощью к Риму, но римляне не польстились на африканские владения своего бывшего противника. Хотя не отказали себе в удовольствии захватить Сардинию и Корсику, прикрыв захват сомнительными дополнениями к мирному договору.
После перехода Сицилии и Сардинии под контроль Рима все земли остались в собственности прежних владельцев. Сохранено было и местное самоуправление. На островах расположились римские гарнизоны. Сицилия и Сардиния платили десятипроцентный налог плюс пятипроцентный таможенный сбор.
Лишенный возможности воевать с римлянами, Гамилькар вынужден был подавлять Ливийское восстание, война с мятежниками заняла более трех лет. Подробности этой войны могут смаковать любители ужасов: тут и отрубленные руки, отрезанные носы, зарытые живьем изувеченные пленные; приказы распять или затоптать слонами; людоедство — словом жестокость и ненависть с обеих сторон. Расправившись с восставшими, Гамилькар отбыл в Испанию, чтобы расширить там владения Карфагена и сложить голову на этой войне. Главнокомандующий карфагенян избирался войском и утверждался советом старейшин Карфагена. После смерти Гамилькара Барки избран был Гасдрубал, зять Гамилькара, и еще восемь лет он продолжал политику покойного тестя, то есть завоевывал и покорял испанские племена и основывал города, в том числе — Новый Карфаген. Гасдрубал также погиб в Испании — его убил человек, мстивший за смерть своего господина. Теперь войска провозгласили своим командующим Ганнибала.
Ненависть Гамилькара Барки к Риму была личным, почти интимным чувством, полководец заставил своего малолетнего сына Ганнибала дать клятву вечной ненависти к Риму.
Римляне тем временем опять увязли в войнах с галлами, и тягаться с Карфагеном у них пока не было желания, тем более что они получили все, что хотели: Сицилию и Сардинию.
Как не допустить неугодного человека к власти, даже если его выбрал народ? Проблема, которая волновала римлян не менее сильно, чем наших современников. Для этого в Риме существовал простой и безотказно действующий способ.
Должностные лица, при избрании которых были допущены какие-либо погрешности или не были приняты во внимание дурные знамения (допустим, во время церемонии грянул гром), считались «избранными огрешно» и должны были сложить с себя полномочия. Авгуры могли «снять» любого неугодного кандидата уже после избрания. Так были объявлены «огрешными» выборы Марцелла вместо погибшего консула на 215 г. до н. э., поскольку второй консул Тиберий Семпроний Гракх был плебеем и у власти могли оказаться два плебея.
Разумеется, римляне в III веке до н. э. чтили своих богов и относились к обрядам всерьез, но благочестие никому не мешает использовать веру в своих интересах.
Глава 152-я Пуническая войнаФабий, Ганнибал и Сципион Африканский218-201 гг. до н. э
Борьба между личным талантом и национальной силой…
У Ганнибала была одна цель в жизни — уничтожить ненавистный Рим. Что будет дальше, он не загадывал. Что случится, если Ганнибал не выиграет войну, он, видимо, тоже не задумывался.
Рим должен быть уничтожен. Для этого надо было спровоцировать войну. Что в принципе было не так уж сложно. В совете старейшин у Баркидов была в это время сильная партия сторонников — «партия войны». Против выступал лишь один Ганнон, считавший, что Карфагену надо заниматься Африканскими делами и не пытаться пока тягаться с Римом. Однако успехи в Испании вскружили кое-кому голову, и Ганнибал решил, что можно действовать безбоязненно.
Согласно мирному договору сфера влияния Карфагена и Рима проходила по реке Ибер (Эбро). Договор заключался между Римом и его союзниками с одной стороны и Карфагеном и его союзниками — с другой. Союзником Рима стал город Сагунт — союзный договор был заключен одновременно с договором о разделе владений Рима и Карфагена по реке Ибер. Карфагеняне осадили Сагунт в марте 219 г. до н. э., прекрасно понимая, что эти действия могут привести к войне. Жители Сагунта обратились за помощью к Риму. Помощь они не получили — прибыли лишь послы для переговоров, и как раз в тот день, когда солдаты Ганнибала разбили таранами часть городской стены. Ганнибал отказался принять послов: вокруг города кипела битва — было не время для переговоров. Однако письма своим сторонникам в Карфаген Ганнибал успел отправить.
Римские послы отправились в Карфаген, требуя прекратить осаду Сагунта и выдать Риму полководца за нарушение договора. Однако Совет старейшин отверг требования послов. Пока шли переговоры, Сагунт пал. После взятия города и резни Пуниец (так обычно называли Ганнибала римляне) увел солдат на зимние квартиры в Новый Карфаген.
Послы вернулись в Город, несолоно хлебавши, почти одновременно с ними пришло известие о взятии Сагунта. Римский народ постановил: быть войне. Консулы Корнелий Сципион и Семпроний Лонг набрали войска и разыграли по жребию, кому куда отправляться на войну. Семпроний отбыл в Сицилию, Корнелий — в Испанию. Однако в 218 г. до н. э. в Карфаген вновь было направлено посольство — последняя попытка договориться. Но совет старейшин стоял за своего полководца и доказывал, что Ганнибал имел право разграбить Сагунт.
Тогда римский посол свернул полу тоги и сказал: «Вот здесь я приношу вам войну и мир: выбирайте любое». «Выбирай сам», — был ответ Карфагена. И римлянин ответил: «Я даю вам войну». А как же иначе? Риму трусить перед пунийцами? Римляне ни перед кем не отступают. Сил у них больше, чем у Карфагена. Армия мощная, пусть и набранная по призыву, а не профессиональная, и талантливых полководцев достаточно. Одна беда: консулы менялись каждый год. Повезет — и командовать армией будет толковый и осмотрительный полководец. Если очень повезет — талантливый. Но Фортуна — богиня переменчивая. И один заносчивый и недалекий консул может вмиг погубить все дело. А ведь дело может не ограничиться одним дураком.
Возвращаясь в Рим, послы пытались найти дополнительных союзников против Ганнибала в Испании и Галлии, но не преуспели. Повсюду им напоминали о судьбе Сагунта, ну а галлы и вовсе над ними посмеялись, вообразив почему-то, что могут получить выгоду от предстоящей войны. Лишь добравшись до греческой колонии Массилии (совр. Марсель), послы встретили хороший прием.
Узнав об исходе переговоров, Ганнибал стал неспешно собираться в поход, тасуя воинские соединения, как колоду: испанцев он отправил служить в Африку подальше от дома, уроженцев Африки оставил служить в Испании. Армия у него была одновременно и школой мастерства, и институтом заложников. В Испании Ганнибал оставил своего брата Гасдрубала. А сам двинулся через Пиренеи. Консул Корнелий Сципион добрался на кораблях до Массилии и встал лагерем у одного из рукавов Родана (совр. Рона). Ганнибал переправился через Родан, но сражаться с консулом не входило в его планы. Столкнулись лишь два разведотряда и разошлись. Пуниец рассчитывал дать римлянам сражение в самой Италии, а для этого он решил перейти через Альпы.
Консул Корнелий уже не мог догнать Пунийца. Отправив в Испанию воевать своего брата Гнея, — поддержать союзников и потрепать Гасдрубала — сам консул решил вернуться в Италию.
Полибий утверждает, что до перехода через Альпы у Ганнибала было 38 000 войска, и половину он потерял, переходя через Альпы. Заметим сразу: римляне не были способны на такой безумный шаг, ни сенат, ни римский народ не простил бы консулу подобные «запланированные потери» римских граждан, и такого полководца вместо славы должен был ждать суд. Но войско Ганнибала состояло из наемников. Зачем их жалеть? Добычи на долю каждого оставшегося в живых будет куда больше.
Ганнибал спустился с Альп, и Сципион поспешил ему навстречу. Первая стычка показала силу Пунийца: его конница была куда сильнее, а в бой вступили лишь передовые отряды. Консул был тяжело ранен в битве, и честь его спасения большинство историков приписывают 17-летнему сыну Публию (будущий победитель Ганнибала Публий Корнелий Сципион). После этой неудачной стычки Сципион понял, что тягаться с Ганнибалом в открытом поле опасно, и решил отойти. Переправившись через реку Пад (совр. По), он разрушил за собой мост и уклонился от второй битвы. Ушел и встал лагерем, ожидая подхода второго консула, который спешил на помощь, оставив свои дела в Сицилии. И вот Семпроний Лонг явился. Оба консульских войска соединились. Сципион, наученный своим собственным не слишком удачным опытом, предлагал ждать, Семпроний, напротив, горел желанием сразиться. Новая стычка римской конницы с солдатами Ганнибала, что опустошали окрестные поля, принесла Семпронию успех. Так что Семпроний буквально жаждал битвы.
У Ганнибала прекрасно работала разведка. Он всегда знал, с кем предстоит сражаться. Так что Ганнибал не сомневался, что Семпроний ринется в битву. (Еще не оправившийся от раны Сципион не мог командовать войсками — это Ганнибал тоже знал). И теперь дело было за небольшим — подготовиться к битве и выбрать удобное место. Битва произошла в конце декабря. Римляне проиграли, но их поражение нельзя назвать катастрофическим. 10 000 легионеров, образовав каре, прорубились сквозь центр карфагенской пехоты и ушли в город Плацентию. Туда же Сципион увел оставшихся в лагере солдат.
Далее на время военные действия прекратились. Легионеры Семпрония Лонга зимовали в Плацентии, Корнелий Сципион со своими солдатами — в Кремоне.
Семпроний вернулся в Город и провел выборы консулов.
Ганнибал попытался перейти через Апеннины еще ранней весной, чтобы разграбить богатый край. Но снежная буря заставила его повернуть назад.
Новый консул Гай Фламиний, бывший народный трибун, консул 223 г. до н. э. и цензор 220 г. до н. э., опасаясь противодействия патрициев, с которыми был на ножах, уехал к войскам тайком, дабы ему не чинили препятствий, толкуя о дурных предзнаменованиях. Его пытались вернуть, но он отказался, принял войска от Семпрония и преторов и пошел в Этрурию через Апеннины. Ганнибал двинулся за ним, выбрав дорогу через болота. Три или четыре дня шли его войска по воде, люди не могли спать, удавалось забыться ненадолго на тюках с вещами или на трупах животных. Сам Ганнибал ехал на единственном уцелевшем слоне, он подцепил какую-то инфекцию и ослеп на один глаз. В этот раз против Рима выступил не искатель приключений Пирр, а фанатик, который не знал устали и планировал питаться человеческим мясом ради достижения цели (но не сумел все же преодолеть отвращения — чисто физиологически).
Когда Ганнибал явился и стал грабить селения, консул Фламиний решил дать битву, не дожидаясь помощи коллеги. Ганнибал по своему обыкновению устроил ловушку. И Фламиний в нее попался. Ганнибал разбил лагерь у Тра-зименского озера, но оставил с собой лишь африканцев и испанцев. Легковооруженных пехотинцев он расставил на возвышенностях, а конницу спрятал у входа в ущелье, намеренно оставив узкую дорогу открытой.
«Фламиний подошел к озеру еще накануне, на закате солнца; на следующий день, едва рассвело, без предварительной разведки он прошел через теснину, и лишь когда войско стало разворачиваться на равнине, увидел перед собой врага, стоявшего напротив; засаду с тылу и сверху он не заметил. Пуниец добился своего, римляне, стесненные горами и озером, были окружены вражеским войском. Ганнибал подал сигнал: напасть всему войску. Солдаты сбежали вниз, как кому ближе; для римлян это оказалось неожиданностью, тем более что туман, поднявшийся с озера, был на равнине густ, а на горах редок, и неприятельские воины, хорошо различая друг друга, сбежали со всех сторон разом. Римляне, еще не видя, что они окружены, поняли это по крикам. Бой начался с разных сторон раньше, чем солдаты успели как следует построиться, вооружиться и выхватить мечи», — пишет Тит Ливий.
Туман смешал ряды. Римляне выигрывали сражения благодаря четкой организации своей пехоты. Так что Фламиний проиграл сражение, не начав. Пока консул был жив, римляне защищались, но после его гибели началось повальное бегство. Некоторые кидались в воду, надеясь переплыть озеро. Но сил недоставало, и они возвращались, чтобы погибнуть. 15 000 римлян пали, 10 000 прорвались и добрались до Рима, 6 000 попали в плен.
Желая посеять раздор между римлянами и их союзниками, Ганнибал отпустил на свободу союзников-латинов, а пленных римлян оставил в оковах.
Город погрузился в траур. Отныне день поражения у Тразименского озера — 22 июня — станет для римлян траурным днем.
В 217 г. до н. э. после гибели Гая Фламиния было принято специальное постановление, что пока идет война, народное собрание может избирать прежних консулов вновь и вновь. Прежде такое не допускалось, но ради победы в войне сенат решил отказаться на время от прежних правил.
Что делать? Ганнибал мог в любой момент двинуться на Рим. Надо было срочно назначить диктатора. Но диктатора по закону назначал консул. Один консул погиб, второй был далеко от Рима. Тогда решено было, чтобы диктатора выбрало народное собрание. Эту должность получил Квинт Фабий Максим (потомок того Фабия, которого чуть-чуть не казнил Папирий). Начальника конницы также избрало народное собрание. Им стал Марк Минуций Руф. Хотя обычно начальника конницы назначал сам диктатор.
Ганнибал не решился идти на Рим. Он двинулся в Среднюю Италию и там дал войскам отдохнуть. То есть вдоволь пограбить.
Да, видно боги прогневались на Рим, раз консул потерпел столь сокрушительное поражение. Диктатор добился того, чтобы открыли Сивиллины книги. И как гласило предсказание, были даны обеты воздвигнуть два храма — один Венере Эрицинской, другой — Уму. Да, ума, то есть благоразумия, прежним полководцам явно недоставало.
Было приказано всем жителям незащищенных мест укрыться за стенами, но прежде на пути Ганнибала сжечь все усадьбы и уничтожить урожай. На военную службу призвали всех, даже вольноотпущенников.
Фабий повел затяжную войну, желая измотать противника и решив избегать решительной битвы, понимая, что в открытой битве ему против Пунийца не выстоять.
Карфагеняне нещадно грабили Италию. Ну, должен же Фабий, чтобы их защитить, вступить когда-то в бой — ведь римляне хвалились, что не дают в обиду своих союзников. Но Фабий не поддавался. Зато его начальник конницы возмутился. Мол, римляне превратились в трусов, если позволяют безнаказанно грабить селения. Ганнибал жег богатую Фалернскую область. Неужели можно спокойно смотреть на это?
А Фабий дожидался, когда Ганнибал покинет Фалернскую область в поисках подходящего места для зимовки. Да, фалернское вино славится на всю Италию, но виноградом да вином сыт не будешь — рано или поздно Пуниец отправится в более хлебные места.
Так что Фабий подготовил Ганнибалу ловушку — не только же карфагенянам их устраивать. Закрыв проход через ущелье большим отрядом, Фабий сам пропустил вперед Ганнибала и запер карфагенское войско. Идти было некуда — разве лезть на горные кручи в попытке прорваться. Но Ганнибал сам не полез и воины его — тоже. Гениальный полководец велел собрать быков — а их награбили в окрестных деревнях множество, привязать к рогам животных факелы и поджечь. Погонщики стали гнать быков, и в ночи казалось, что войска Ганнибала штурмуют горы. Засевший в ущелье отряд, увидев это огненное представление, решил, что Ганнибал подготовил очередную ловушку, и кинулся бежать, открыв дорогу. Так что Пуниец перехитрил римлян и в этот раз.
Фабий последовал за ним, держась между Ганнибалом и Римом, не отступая и не приближаясь.
Стратегией диктатора были в Риме недовольны все — и сенаторы, и народ. Куда подевалась хваленая римская доблесть? Сколько побед одержано римлянами в прежних войнах! Пуниец грабит Италию, а диктатор и римское войско спокойно на это взирают. Позор! А Ганнибал лишь играл на руку противникам диктатора: перебежчики показали Пунийцу усадьбу диктатора, и Ганнибал приказал все вокруг сжечь дотла, а имение Фабия и пальцем не тронул: пусть в Риме думают, что между ними существует тайный сговор. Не понравился римлянам и другой поступок Фабия: диктатор договорился об обмене пленных. Но римлян оказалось на 247 человек больше, и за них надо было заплатить выкуп. Фабий обратился к сенату с просьбой выделить деньги, но сенат медлил с ответом. Тогда Фабий послал в Рим своего сына Квинта, велел продать то самое пощаженное имение и этими деньгами заплатил выкуп. Подобные поступки считались не благотворительностью, а проявлением гордыни, и сенатом не приветствовались.
Недовольство Фабием все росло, и народный трибун предложил уравнять Фабия в правах с его начальником конницы. Было созвано народное собрание, и претор Гай Теренций Варрон выступил за уравнение в правах диктатора Фабия и его начальника конницы Минуция.
Гай Теренций Варрон был происхождения, мягко говоря, низкого. Сын разбогатевшего мясника, он мечтал о государственной карьере и продвигался от должности к должности. У плебса он пользовался популярностью, доказывая, что только он думает о благе народа, только он, человек из низов, энергичный и дерзкий, способен сделать то, что не может сделать знать. Фабий, «прекрасно зная, что обладание властью и искусство властвовать очень между собой разнятся, вернулся к войску» (Тит Ливий).
Войска поделили между начальником конницы и диктатором. Ганнибал (разведка у него по-прежнему была на высоте, в то время как у римлян разведка всегда была поставлена из рук вон плохо), узнав о разделе войск, решил сделать все, чтобы сразиться с Минуцием. Он тут же заманил начальника конницы и его войска в ловушку, но Фабий успел прийти на помощь. Минуцию хватило благоразумия (не даром он должен был именно Уму посвятить храм) публично покаяться в глупости и отказаться от дарованных народом полномочий.
Ганнибал надеялся, что союзники Рима разбегутся кто куда, едва пунийцы вступят в Италию. Однако этого не произошло. Да, галлы в большинстве своем перешли на сторону Карфагена. Но остальные твердо стояли за Рим. Еще никаких успехов — только поражения, а из Неаполя прибыли послы и привезли золотые чаши, дабы поддержать опустевшую римскую казну. Сенат, однако, принял лишь одну чашу: не так еще Рим обеднел, чтобы жить подаянием. Из Пестума, что в Лукании, тоже прибыли послы, и тоже прислали золотые чаши. А тиран Сиракуз, что куда важнее, прислал хлеб, 1000 лучников и пращников и золотую статую Победы. Так что Ганнибал очутился на чужой враждебной земле без пополнения войск и денег. До Каннской битвы ни один город не принял его в свои стены.
Шесть месяцев истекли, и диктатор сложил с себя полномочия. Консулы приняли под свое командование войска. Новые консулы продолжали тактику Фабия, нападая на фуражиров и одиночек, но уклоняясь от решительного сражения.
«Когда же победа?» — шумел народ на форуме.
«Мы сумеем разбить Ганнибала!» — утверждали аристократы.
Все ждали решительного сражения и окончательной победы. Не просто ждали — жаждали.
Нешуточные сражения кипели и на форуме: за право стать жонсулом и разбить Ганнибала боролись патриции и плебеи. Теренций Варрон обвинял патрициев (и Фабия прежде всего) в том, что они намеренно затягивают войну. А вот если народ изберет консулом именно его, Теренция, то он после одной успешной битвы с Пунийцем закончит войну. Ясно, что Теренций воображал себя по талантам равным Ганнибалу.
Варрон добился своего и получил должность консула от плебеев, хотя конкурировали с ним плебеи куда более известные и родовитые. От патрициев консулом стал Луций Эмилий Павел.
Римляне произвели новый набор. Набрали много, даже слишком много народу. Пока войско еще не отправилось воевать, консул Варрон частенько выступал перед народом, заявляя, что, как только он встретится с врагом, так войну и закончит. В пользу Рима, разумеется.
«Пусть лучше тебя боится умный враг, чем хвалят глупцы-сограждане», — напутствовал консула Эмилия Павла Квинт Фабий Максим.
Итак, к войску прибыло большое пополнение и новые консулы. Один из прежних консулов вернулся в Рим, ссылаясь на преклонные годы, а второй остался. Консулы командовали по очереди. Один день — один, другой день — другой. Кстати, начальник конницы Минуций предлагал подобное Фабию, но диктатор предпочел поделить войска: пусть лучше погибнет половина войск, чем под командованием безрассудного полководца полягут все легионы, и отказался стать заложником Минуция. Войска римлян состояли на две трети из новобранцев — это стало одним из решающих факторов в будущем поражении. Римляне горели желанием вступить в бой, не подозревая, что продовольствия у Ганнибала осталось всего на десять дней (весь хлеб хозяева свезли в укрепленные города). Теренцию удалось в очередной раз побить фуражиров, и он ринулся преследовать отступающих пунийцев, но Эмилий Павел его остановил. Варрон возмутился: «Я мог бы выиграть войну!»
Видя, что римляне избежали очередной ловушки, Ганнибал ушел в Апулию, где раньше созревали хлеба, и где он надеялся запастись продовольствием. Римляне пошли за ним. И так они подошли к Каннам. Здесь Ганнибалу удалось захватить римскую продовольственную базу.
Канны, 2 августа 216 г. до н. э.
Место было явно удобное для конницы, равнина, на которой можно развернуться. Эмилий Павел был против сражения, — так утверждает Тит Ливий. Но Варрон дождался дня своего командования и выступил. А ведь Ганнибал побеждал прежде всего благодаря коннице.
Два римских консула, вместо того, чтобы сообща решать тактические задачи, лишь ссорились друг с другом. Аппиан описывает постоянные ссоры между консулами и их сторонниками. Армия около 86 000 человек — в основном состояла из новобранцев, которые может быть и имели прежде боевой опыт, но сами соединения — центурии, манипулы и легионы были образованы заново. К тому же Варрон, командовавший войсками в день битвы при Каннах, сделал все, чтобы проиграть сражение.
Римские войска, разбитые на манипулы, обычно имели возможность для маневра. Легионеры строились таким образом, что бившиеся впереди шеренги могли отступить, пройти сквозь задние ряды и пропустить вперед свежие силы. В битве при Каннах римляне построились в три линии по двенадцать шеренг в каждой, то есть в глубину — 36 шеренг. Образовался фронт длиной 2 км, при этом легионы и манипулы строились практически вплотную. Таким образом вся эта огромная масса не могла маневрировать и перестраиваться, уставшие в сражении легионеры не могли отступить за ряды свежих сил. Римская армия превратилась в допотопную фалангу.
На левом фланге римлян стояли 4 000 конницы под командованием Варрона, на правом — 2 000 римских всадников под командованием Эмилия, центром командовал консул бывшего года Гней Сервилий. Ганнибал построил свою пехоту полумесяцем, расположив в центре самые слабые отряды, заранее рассчитывая на то, что римляне ударят в центр. Зато против консула Эмилия и 2 000 его конников он бросил 8 000 тяжеловооруженной кавалерии под командованием Гасдрубала.
Как раз эта тяжеловооруженная кавалерия ударила на правый фланг римлян и практически уничтожила его. Консул Эмилий был ранен в самом начале сражения, но не покинул поля боя. Когда конница была разбита, он покинул правый фланг и перешел в центр. Пока левый фланг атаковали нумидийские всадники, союзническая конница под командованием Теренция Варрона еще держалась, но когда кавалерия Гасдрубала, пройдя в тылу римской пехоты, напала на кавалерию Теренция, консул-плебей бежал в сопровождении небольшой группы всадников, остальная его конница была разбита. Нумидийцы бросились преследовать римских всадников. Как и предполагал Ганнибал, римская пехота пошла в атаку в центре, но при этом слишком углубилась в расположение противника. С флангов римлян окружили хорошо обученные ливийские пехотинцы.
Пока нумидийские всадники преследовали бегущих союзников Рима, конница Гасдрубала вышла римлянам в тыл и поддержала ливийскую пехоту, замыкая кольцо окружения. Задние ряды римской пехоты вынуждены были повернуть в сторону карфагенских всадников. Легионеры теперь стояли плотной толпой, сражаться могли лишь наружные шеренги. В начала битве у римлян был бездарный командующий, а в конце сражения — вообще никакого.
«В это самое время пал в схватке тяжело раненный Луций Эмилий… До тех пор, пока римляне составляли круг и сражались лицом к лицу с неприятелем, оцепившим их кольцом, они держались еще; но стоявшие на окружности воины падали один за другим; мало-помалу римляне теснимы были со всех сторон все больше и больше, наконец все легли на месте, не исключая Марка и Гнея, консулов предшествующего года, людей доблестных и в битве показавших себя достойными сынами Рима» (Полибий).
Тот же Полибий приводит потери Ганнибала: 4 000 галлов — то есть во время атаки римской пехоты. Конных воинов — 200. Иберов и ливийской пехоты — 1 500. Тит Ливий говорит, что у Ганнибала было убито 8 000.
Подтвердить или опровергнуть эти данные теперь нет никакой возможности. Можно лишь переписывать цифры, взятые из сочинений древних авторов.
Потери же римлян были огромными. Даже если мы примем минимальную цифру потерь — 48 200 (Тит Ливий), в этом случае это ни с чем не сравнимая катастрофа. А ведь по данным Полибия у римлян погибло до 70 000.
80 сенаторов и тех, кто должен был вступить в сенат, остались на поле боя. Погибли 29 военных трибунов, консул Эмилий Павел, несколько бывших консулов, бывших преторов и эдилов (среди них Гней Сервилий Гемин и Марк Минуций, бывший начальник конницы у Квинта Фабия)
Варрон же спасся. Бежали с ним еще 50 человек. Консула Эмилия видели раненого, пешего, не желавшего покидать поле боя, подвиги Варрона никто описать не пожелал. Кое-кому все же удалось спастись — около 10 000 человек добрались до двух ближайших небольших городов, где их снабдили одеждой, провизией и деньгами. Римский лагерь пал почти без боя, и солдаты сдались в плен. Правда, ночью из лагеря военный трибун Семпроний пробился к своим и вывел с собой 600 человек, но остальные побоялись покинуть стены, но и оборонить укрепления практически не пытались. Этих пленных римский сенат потом отказался выкупить, мотивируя отказ тем, что воины проявили трусость: они не последовали за Семпронием, а, оставшись, не стали защищать лагерь. Другое дело, если бы они попали в плен после отчаянного сопротивления, а так пусть остаются в руках Пунийца. Ганнибал, не получив выкупа, продал римлян в рабство. Только римлян. Союзников, он, как всегда, отпустил. Лишь 22 года спустя по настоянию Тита Фламинина Ахейский союз выделил средства на выкуп этих пленных римлян у хозяев. Домой вернулись лишь 2 000. Остальные видимо, умерли. Римляне всегда относились подозрительно к тем, кто попадал в плен. Однако, если в мужестве пленных не сомневались, таких людей обычно выкупали.
Что творилось в Городе, когда пришло известие о поражении! Весь Город рыдал в прямом смысле слова: в Риме не было ни одной женщины, не потерявшей близкого человека. Преторы собрали сенат. Никто не знал, что делать. И можно ли что-то еще сделать вообще. Бывший диктатор Квинт Фабий предложил первым делом успокоиться, уговорить женщин разойтись по домам и рыдать там, а не на улицах; поставить у ворот караульных и выслать юношей на разведку — узнать, где стоит войско, если, конечно, кто-то уцелел.
Избрали диктатора — им стал Марк Юний Пера, а начальником конницы он назначил Тиберия Семпрония Гракха (дед будущих знаменитых народных трибунов). Объявили призыв. В армию брали юношей 17 лет и моложе. Вооружили трофейным оружием, что хранилось в храмах. 8 000 рабов выкупили и вооружили, предварительно испросив их согласия вступить в армию. А пленных, как уже говорилось, выкупить отказались.
Ганнибал отправил знатного карфагенянина Карфа-лона вести переговоры о мире. Но ему из Рима навстречу выслали ликтора, и тот передал послу приказ удалиться с римской земли.
Сам Ганнибал не спешил развить свой успех и не двинулся на Рим. Видимо, он считал, что дело сделано, и римляне вот-вот сдадутся. Не говоря о союзниках, которые оценят милости Пунийца и теперь непременно перейдут на сторону Карфагена.
Если до Каннской битвы почти все союзники стояли за Рим, то после Каннской катастрофы заколебались. Вероятно, мало кто верил, что после столь сокрушительного поражения Рим сумеет устоять. Где взять людей? Где взять денег? Откуда получить хлеб? Пора переходить на сторону сильнейшего, — видимо, эта мысль пришла в голову многим прежним союзникам Рима, и они решили, что сильнейший теперь — Карфаген. Многие из союзников отпали. Хотя многие и остались верны — тот же Неаполь был на стороне Рима, пусть в неудачной стычке и потерял часть своей конницы, однако ворот Пунийцу не открыл. Ни один город Лация не изменил. И главное — собрав мужество в кулак, Рим стоял неколебимо. Консул вернулся. Его вышли встречать.
«Будь он вождем карфагенян, не избежать бы ему страшной казни», — замечает Тит Ливий. А может быть, сожалеет, что Варрона не распяли на кресте по карфагенскому обычаю? Нет, конечно, его не могли распять. Ведь он консул. Распятие на кресте (казнь, которую римляне вскоре позаимствуют у пунийцев) — для рабов и людей низкого звания. Гражданина можно засечь розгами и отрубить ему голову. Но Варрона не засекли и голову ему не отрубили. Кажется, Рим был рад, что остался жив хотя бы один консул. Не лично Теренций Варрон, а символ власти Рима. В те трагические дни Рим отказался от склок. Все стали едины. Сторонники тоталитарной системы с пеной у рта доказывают, что только тирания может заставить нацию собраться в кулак. Да, тирания заставить может. Но в республике такой кулак собирается добровольно.
Кампанцы отрядили послов к римлянам и встретились с консулом Теренцием сразу после поражения при Каннах. Робко предложили помочь. Ведь римлянам что-то нужно. Что-то? Все нужно. Все! И Теренций потребовал у послов 30 000 пехоты, 4 000 конницы, хлеба и денег — как можно больше.
«А зачем? — спросили послы друг друга на обратном пути. — Зачем нам поддерживать Рим? Риму пришел конец. Заключим союз с Ганнибалом и станем господствовать в Италии, когда Пуниец вернется в свою Африку».
И Капуя, главный город Кампании, когда-то добровольно перешедший под власть римлян, чтобы спастись от самнитов, открыл ворота перед Ганнибалом. Дорого заплатит Капуя за эту измену.
А тем временем Ганнибал отправил своего брата Магона в Карфаген рассказать о грандиозных победах в Италии. Магон высыпал перед старейшинами груду золотых колец, снятых с убитых. А ведь золотые кольца имели право носить только сенаторы и всадники. Добыча скорее символическая, чем значительная, по сравнению с затратами на войну. После столь грандиозных побед Ганнибал просил денег, просил хлеба, просил солдат. А где добыча? Горы трупов, это, конечно, хорошо, что с этого будет иметь Карфаген? Противник войны Ганнон по-прежнему называл поход Ганнибала авантюрой. Однако карфагенский совет старейшин был на стороне своего победителя и постановил выделить ему 40 слонов, 4 000 нумидийской конницы, а также значительную сумму денег и нанять 20 000 пехоты и 4 000 конницы.
Однако большую часть этой помощи Магон вынужден был отправить в Испанию — там братья Сципионы (отец и дядя будущего победителя при Заме) одержали победу над братом Ганнибала Гасдрубал ом, который собрался идти на помощь Пунийцу в Италию. Да еще Карфаген возмечтал вернуть Сардинию — туда перекинули Гасдрубала с подкреплениями. Но Тит Манлий Торкват уничтожил высадившееся на Сардинии войско. Вышло так, что Ганнибал, победы которого воодушевили Карфаген прислать подкрепления, получил крохи. Пунийцы слишком распылили силы, не добившись ничего.
А римляне тем временем пошли на крайние меры: освободили совершивших уголовные преступления, с должников списали долги — разумеется, с тех, кто согласился вступить в армию. Оружие, которое везли в триумфе, теперь пошло на вооружение римлян.
Однако не иссякли все беды, предназначенные Риму.
Консулами на 215 г. до н. э. были избраны Постумий Альбин и Тиберий Семпроний Гракх — начальник конницы при диктаторе Марке Юнии. Но Постумий не успел даже вступить в должность — он попал в засаду, устроенную галлами, вместе с двумя легионами и погиб. И вместе с ним пали 25 000 его солдат. Из черепа консула галлы сделали ритуальную чашу. Сенат пришел в отчаяние. Что делать? Затеять войну с галлами и мстить? Нет у Рима на это сил. Придется сладкую месть отложить до более удачных времен. А пока у Рима один-единственный враг, и зовут его Ганнибал. На место погибшего Постумия был выбран опытный полководец Марцелл, но авгуры заявили, что избран он огрешно, и Марцелл был вынужден сложить полномочия. Его место занял Квинт Фабий Максим Веррукоз, бывший диктатор, прозванный Кунктатором (Медлителем).
Время идет, Ганнибал воюет в Италии, опять хочет взять Неаполь — не получается, берет и грабит мелкие города, но под стенами Нолы получает чувствительный удар от претора Марцелла.
Тиберий Гракх удачно действовал в Кампании, ворвавшись ночью в лагерь кампанцев, он перебил более 2 000 человек и быстро отошел в Кумы. Этот город, стоявший за Рим, консул заранее укрепил и сделал там склад продовольствия. Ганнибал кинулся за победителем, надеясь, что застанет римлян врасплох и перебьет рабов-добровольцев из войска Гракха, пока те грабят лагерь. Но никого не нашел. Тогда Пуниец осадил Кумы, но римляне подожгли осадную башню, Гракх сделал вылазку, рассеял карфагенян, но тут же вернулся под защиту стен. Ганнибал вывел свои войска из лагеря, надеясь, что после успеха консул сделает вылазку и кинется в битву. Тиберий Гракх был плебеем, как Теренций, но только в этом и заключалось их сходство. Он прекрасно понимал, что его новобранцы не выстоят против войск Ганнибала, и в расставленную ловушку не полез.
Итак, Кумы взять не удалось. Не получилось и захватить Нолы. Здесь войска Пунийца так же в битве были потеснены Марцелл ом. Небольшой отряд нумидийцев и испанцев перешел на сторону римлян. Римляне уклонялись от грандиозных сражений (еще не приспело время) и предпочитали изматывающую противника тактику и мелкие стычки. Поля и деревни своих бывших союзников, перешедших на сторону Пунийца, римляне грабили немилосердно, зато старались по мере сил щадить припасы тех, кто оставался им верен. Римляне повсюду успешно вели оборонительные действия, переходя в контратаки.
В это же время испанской армии Сципионов потребовалась помощь. Они обратились к сенату, но римская казна была пуста. Денег на эту армию просто не было. Увеличить налог с населения? На такой шаг сенат пойти не мог. Тогда откупщики под честное слово сената снабдили армию Сципионов всем необходимым.
Средств не хватало буквально на все: флот был снаряжен на частные средства, выделяемые в зависимости от доходов. Надо сказать, что в момент опасности римляне держались за свои кошельки не так крепко, как карфагеняне. Однако не у всех любовь к республике перевешивала любовь к собственному кошельку. Поскольку государство страховало все риски по морским убыткам, гарантируя возместить потери от кораблекрушений, то откупщики, а некий Постумий первый в их числе, специально устраивали кораблекрушения: грузили старые гнилые суда бросовым товаром и топили их в удобном месте, пересаживая команды на лодки. А то и вовсе, зарвавшись, сообщали о вымышленных кораблекрушениях. Народное собрание попыталось осудить Постумия. Откупщики, «надеясь произвести беспорядки, пошли клином, раздвигая толпу и перебраниваясь с народом и трибунами». Знаменательная картина: алчность движется клином, врубаясь в собравшийся судить ее народ. На эту тему стоит заказать картину и поместить ее в храм Алчности (но в Риме такового храма не было).
Попытка устроить беспорядки не помогла. Постумий был изгнан, его имущество конфисковано. Зачинщики беспорядков во время народного собрания арестованы.
Нравы царили строгие. Так в 214 г. до н. э. бывшего квестора Марка Цецилия Метелла и еще нескольких всадников обвинили в том, что они хотели покинуть Италию и предать государство. Они были отданы под суд, оправдаться не сумели. У них были отобраны казенные кони, а их самих исключили из всаднического сословия и вычеркнули из списка триб. Слабодушные были переведены в эрарии — то есть низший разряд свободных граждан. Те, кто не имел законных оснований для отпуска, но не служил при этом более четырех лет — а таких набралось около 2 000, также были переведены в эрарии. Все они были отправлены в составе пехоты воевать в Сицилию. Казна опустела, но подрядчики продолжали выполнять работы, заявив, что готовы получить деньги после окончания войны. Центурионы и всадники не брали жалованья, а тех, кто брал, презирали и обзывали наемниками. Солдат не хватало, брали уже 16-летних подростков, буквально рыскали по деревням в поисках свободных, способных держать в руках меч или дротик. А полководцы все требовали подкреплений. В 212 г. до н. э. воевали уже 23 легиона.
Историки наперебой укоряют Карфагенских правителей за то, что они бросили Ганнибала в Италии на произвол судьбы, что не помогли своему великому полководцу растоптать Рим. Карфагенян ругают за близорукость и жадность. Но пунийцы прежде всего были торговцами, их устраивали приобретения в Испании, поскольку испанские серебряные рудники давали большие прибыли, позволяли содержать армию и еще и самому Карфагену перепадало немало. Но разве входила в планы Карфагена тотальная война, которая требовала новых и новых средств? Это был план партии Баркидов («партии войны»), в то время как партия Ганнона («партия мира») всегда была против.
Тем временем умер тиран Сиракуз Гиерон, верный союзник Рима. Власть перешла к его внуку, подростку Гиерониму, которым вертели опекуны. Мальчишка объявил, что расторгает союзный договор с Римом и становится союзником Карфагена. Видимо, воображение Гиеронима и его окружения поразили подробности битвы при Каннах. Юноше даже хватило дерзости поиздеваться над римскими послами. Карфаген согласился заключить союз на любых условиях, даже готов был уступить всю Сицилию новому правителю Сиракуз. Почему бы и нет? Кто заставит Карфаген соблюдать договор после того, как Рим будет повергнут?
Вскоре юный Гиероним был убит собственными телохранителями. Сиракузы объявили самоуправление, избрали архонтов, а те решили вернуться к союзу с Римом. В Сицилию был послан Марк Марцелл. Но сторонники Ганнибала Гиппократ и Эпикид сумели убедить Сиракузы перейти на сторону Карфагена. Архонты были убиты (кроме тех, кто сумел сбежать), Гиппократ и Эпикид встали во главе Сиракуз. В городе было множество дезертиров, в основном бывших моряков, которых набирали из союзников Рима, они были категорически против союза с Римом, прекрасно понимая, что для них это означает верную смерть. Они срывали любые договоренности. Взять Сиракузы с моря не удалось благодаря многочисленным техническим выдумкам Архимеда.
Армия в 25 000 человек под командой карфагенского полководца Гамилькона высадилась в Сицилии. Карфагенские войска объединились с отрядами из Сиракуз под командованием Гиппократа.
Опасаясь, что жители небольшого, но стратегически важного города Энны выдадут местный гарнизон карфагенянам, римляне перебили горожан. Марцелл одобрил действия своих солдат и отдал город на разграбление, надеясь, что проявленная жестокость укрепит верность других сицилийских городов. Марцелл был талантливым полководцем, но он также был известен и своей жестокостью. Римляне прибегали к суровым мерам, когда считали, что это им выгодно, и проявляли милосердие, если думали, что от этого будет больше толку. В данном случае жестокость не пошла Риму на пользу. Один за другим города стали переходить на сторону Карфагена.
Карфагеняне и сиракузцы нападали на войска Марцелла с разных сторон, но безуспешно.
Пунийцы послали к берегам Сицилии 130 военных кораблей и 700 грузовых, но не отважились вступить в бой с римским флотом и, не оказав сицилийцам и карфагенской армии помощи, ушли назад в Африку.
Решили судьбу Сиракуз не битвы, а неудачно выбранное место для лагеря, где расположились карфагеняне и войска Гиппократа. Большая часть солдат погибла от эпидемии, умерли от болезней и командиры Гимилькон и Гиппократ, в то время как римляне захватили предместье (внешний город), устроили там лагерь и, разграбив все вокруг, осаждали Ахрадину — центральный район Сиракуз. Чтобы пресечь эпидемию, Марцелл поселил своих солдат в домах горожан. В конце концов, Ахрадина пала. Жители просили о пощаде. Марцелл же отвечал, что солдаты столько перенесли лишений, столько пролили крови, что армия должна быть вознаграждена. Талант полководца еще не гарантирует великодушия. Марцелл вновь продемонстрировал жестокость и отдал город на разграбление, хотя, ведя переговоры, обещал своим сторонникам, что не тронет имущества и оставит граждан свободными. Во время разграбления города был убит Архимед. Кажется более правдоподобной та версия, что ученый, сложив в большой ларец все самые ценные свои приборы, направился к Марцеллу. Солдаты, увидев ларец, решили, что в нем сокровища, и убили Архимеда. История про чертежи, которые великий геометр чертил на песке, более похожа на легенду.
«Было явлено множество примеров отвратительной жадности и гнусного неистовства», — пишет Тит Ливий.
Из побежденного города были вывезены не только золото и серебро, но и произведения искусства: статуи и картины. Впервые римляне увидели в таких количествах произведения греческого искусства. Рим пришел в изумление. Собственные глиняные кумиры показались римлянам жалкими рядом с совершенными творениями греков. Так Марцелл положил начало ограблению Греции.
Тем временем Ганнибал рыскал по Италии, кормился войной, не получая больше поддержки из Карфагена. Римские войска также передвигались по Италии взад и вперед и то терпели поражения, то побеждали, то были милостивы, то проявляли жестокость. Однако на территории Италии чаще проявляли милосердие, боясь ненужной жестокостью лишить союзников шанса вернуться назад. Так, взяв Арпы, никого не тронули — мол, не по своей воле город перешел на сторону Пунийца.
Другое дело Капуя, ее жители по доброй воле открыли ворота Ганнибалу. В 212 г. до н. э. римские войска осадили этот богатый город. Однако прежде чем начать решительную осаду, сенат прислал жителям Капуи послание, обещая тем, кто покинет город до мартовских ид (до 15 марта) сохранить свободу и собственность. Но Капуя надеялась на помощь Ганнибала. Однако снять осаду с Капуи у Ганнибала не хватило сил. Тогда он двинул войска на Рим в надежде, что римские войска оставят Капую в покое и спешным маршем пойдут вслед за Пунийцем защищать свой Город. Но Аппий Клавдий, возглавлявший войска под Капуей, не двинулся с места. В Риме в тот момент стояли два легиона, сенат организовал оборону. И хотя слова «Ганнибал у ворот!» стали поговоркой и в тот момент звучали устрашающе, все закончилось лишь паникой среди горожан: Ганнибал даже не попытался взять Город.
Пуниец двинулся на юг, Капую он бросил на произвол судьбы. Капуя сдалась, последовала жестокая расправа.
В 209 г. до н. э. пал Тарент — его Квинт Фабий отдал на разграбление, лишь статуи богов не велел трогать, оставил тарентинцам их разгневанных богов.
Ганнибал заперся в Бруттии и здесь ждал, когда из Испании подойдет его брат Гасдрубал. Дело в том, что в Испании, брошенные своими союзниками из местных племен, погибли один за другим два брата Сципиона. Сначала Публий, потом Гней. Остатки войск возглавил всадник Луций Марций. Он отбил атаку карфагенян на римский лагерь. Потом, окруженный тремя армиями, ночью сделал вылазку и захватил один из лагерей противника, а войска второй армии изрядно потрепал. В Испании надолго наступило затишье, обе стороны зализывали раны. Но в 210 г. до н. э. в Испанию был направлен 24-летний Публий Корнелий Сципион, сын погибшего Публия Сципиона. Штурмом он взял Новый Карфаген в 209 г. до н. э., совершив обходной маневр через обмелевшую лагуну во время отлива. Город разграбили, но граждан Нового Карфагена Сципион освободил. Освободил он и 300 испанских заложников, детей местной знати, которых карфагеняне держали в плену и даже обещал рабам свободу, если те хорошо послужат Риму. Но главной своей цели Сципион не достиг: Гасдрубал сумел уйти в Италию.
Узнав, что брат идет ему на помощь, Ганнибал покинул свое убежище в Бруттии и двинулся навстречу. Казалось, опять Римская республика на краю гибели. Вспоминали поражение на берегах Тразименского озера, Канны, гибель Сципионов. Да и прошлый, 208 год до н. э. был отмечен мрачными событиями: консулы Криспин и Марцелл решили разгромить Ганнибала, опять угодили в ловушку, были окружены на равнине недалеко от Венузия, Марцелл погиб в битве, а Криспин, раненный двумя дротиками, сумел бежать, но умер от ран. И вот теперь две армии угрожают Италии.
Против двух братьев-пунийцев выступили две консульские армии. Марк Ливий Салинатор — против Гасдрубала, а Гай Клавдий Нерон — против Ганнибала. Консулов, отбывших в разные стороны к своим войскам, проводили из Рима с беспокойством. Нерон пытался не выпустить Ганнибала и даже потрепал его солдат, но Ганнибал ушел, прибегнув к хитрости: сделав вид, что все еще остается в лагере, потихоньку ускользнул ночью. Нерон кинулся следом, Ганнибал вновь ушел. Так, пока Нерон гонялся за Пунийцем, к Нерону попало письмо, отправленное Гасдрубалом брату, где Гасдрубал говорил о своем маршруте. Небывалый шанс! Нерон, о котором говорили, что он человек превосходный, но больно пылок и скор, решился на неординарные действия и попробовал обмануть Ганнибала. В лагере против Пунийца осталась часть армии — около 30 000 человек. Нерон отобрал 6 000 лучшей пехоты и 1 000 всадников и двинулся против Гасдрубала, распустив слух, что якобы идет в Лука-нию. Нерон пришел к лагерю второго консула ночью, тайком, лагерь не стали расширять: римлянам пришлось немного потесниться. Гасдрубал, подозревая ловушку, хотел избежать битвы, но проводники от него бежали, войска ночью заблудились, и римляне нагнали пунийцев. Сначала — Клавдий Нерон с конницей, а затем подошел и консул Ливий. Пунийцам пришлось вступить в битву. Пока консул Ливий сражался с Гасдрубалом на левом фланге, Нерон снял с правого фланга стоявшие в бездействии войска, перебросил их на помощь Ливию и этим маневром решил исход битвы. Гасдрубал, видя, как погибают его ветераны, кинулся в гущу сражения и погиб. Тит Ливий пишет в восторге, что погибло 56 000 врагов. Римский историк явно преувеличивает цифру — ему хочется перекрыть потери римлян под Каннами. Полибий приводит скромную цифру в 10 000. Неужели Гасдрубал вел на помощь брату столь незначительное войско, учитывая, что его переход через Альпы был мероприятием почти рутинным, да к тому же большое количество галлов пополнили его войска? Историк всегда не беспристрастен. Историк — тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо — как писал драматург Теренций (не путать с консулом).
За шесть дней консул Нерон совершил марш в обратную сторону и вернулся в лагерь. Римляне бросили перед вражескими войсками голову Гасдрубала и расковали двух пленных карфагенян и отправили к Ганнибалу — пусть тот услышит рассказ о поражении. Ганнибал снялся с лагеря и ушел обратно в Бруттий.
Когда Сципион вернулся из Испании в Рим, в триумфе ему было отказано. Ведь молодой полководец не занимал никакой курульной должности. Ну что ж! И не надо триумфа. Сципион получит его тогда, когда покорит Карфаген. Да, именно Карфаген его цель. Пусть Квинт Фабий Максим Кунктатор требует разбить Ганнибала в Италии. Это совершенно ни к чему. Сципион нападет на Карфаген, разобьет тамошние войска, а уж потом явится Ганнибал спасать свою родину и тогда…
Все вышло так, как задумал Сципион. В 204 г. до н. э. он переправился в Африку. Здесь его уже ждали — карфагенская армия, и, главное, отличная нумидийская конница.
Против римлян выступили два войска: карфагенян и нумидийцев. Ночью Сципион напал на лагерь нумидийцев. Конница в лагере была бесполезна, а пешие нумидийцы плохие вояки, так что исход ночной битвы был предрешен. Карфагеняне кинулись на помощь своим союзникам и угодили в засаду, устроенную Сципионом. Подробности очень похожи на сражение Луция Марция в Африке. То ли Сципион «позаимствовал» чужие хитрости (а был он хитер — хотя вряд ли мог соперничать с Пунийцем по этой части). В этой ночной битве Карфаген потерял около 40 000. Но богатый город сумел выставить новое войско в 30 000 человек — однако, в большинстве своем новобранцев. Сципион без труда разбил и эту армию. Карфагеняне запросили мира, условия, предложенные Сципионом, были вполне приемлемыми — главное, там не было пункта о запрете вести боевые действия, сумма контрибуции — меньше, чем запросят римляне после битвы при Заме. В планы Сципиона Африканского не входило разрушать город: он и тогда, и потом выступал за сохранение Карфагена. Было заключено перемирие. Но «партия войны» позвала на помощь Ганнибала. Знаменитый полководец без боя покинул Италию и возвратился в Африку со своими ветеранами. Перемирие было нарушено, Ганнибал набрал гражданское ополчение в Карфагене, получил 80 боевых слонов.
А тем временем нумидийская конница благодаря ловким дипломатическим ходам перешла на сторону Рима. Ганнибалу не помогли ни его хитрость, ни мужество его ветеранов, а от слонов вышло больше вреда, чем пользы. Знаменитый полководец потерпел сокрушительное поражение в битве при Заме в 202 г. до н. э.
Рим и Карфаген заключили унизительный для последнего мир. Карфаген должен был отдать всех боевых слонов, весь военный флот, выдать 100 заложников и уплатить контрибуцию в 10 000 талантов (!) в течение 50 лет. Кроме того, в Африке пунийцы не имели права воевать без согласия Рима (очень спорный пункт, который всегда можно использовать как повод для начала войны). В тот момент Рим не стал добивать Карфаген: слишком много усилий, а выгоды никакой. Новую колонию не удержать в повиновении: сил пока нет, а отдавать ее кому-нибудь опасно. К тому же быть столь мстительными опасно: а вдруг боги позавидуют людской удаче? Стоит помнить о «коварных умыслах» судьбы, «зная, что никогда не раздает она людям свои великие дары безвозмездно». (Плутарх)
Сципион вернулся в Рим и справил триумф. Сципион и Ганнибал умерли в 183 г. до н. э. Ганнибал, приняв яд, так как царь Вифинии, у которого он укрывался, согласился выдать его римлянам. А Сципион умер своей смертью вдали от Города, в деревне, в добровольном изгнании.
Итог войны прост: Ганнибал не сумел покорить Рим, зато помог создать Риму грозную военную машину и превратил сильную страну в Мировую державу, которая в течение веков станет господствовать в Средиземноморье.
А Канны навсегда остались одной из неразрешимых загадок. Каждый историк выдвигает свою версию поражения. Питер Коннолли утверждает, что на самом деле командовал не Варрон, а Эмилий Павел. И всю историю поражения Полибий (которому Коннолли продолжает безоговорочно верить, когда дело касается цифр) переписал в угоду Сципиону Эмилиану, внуку погибшего консула. В подтверждение своей гипотезы Питер Коннолли указывает на то, что Эмилий Павел встал на правом фланге, где обычно находился главнокомандующий. Спору нет, версия оригинальная, однако совершенно непонятно, как удалось Полибию переписать историю на глазах у других аристократических семей Рима. У Сципионов всегда было достаточно врагов, и среди них выделялся Катон Цензор. Римские аристократы старались принизить тех, кто отличился на поле брани, чтобы не дать кому-то одному слишком возвыситься. Победителя Ганнибала буквально «выдавили» из политической жизни Рима и он, еще не старый человек, поселился в добровольном изгнании в своем поместье. Когда Полибий писал свой труд, еще были живы ветераны 2-й Пунической войны, и существовали уже творения римских авторов, в том числе труд Фабия Пиктора, участника войны с Ганнибалом. Фабий Пиктор являлся противником Сципионов, а трудом Фабия Пиктора пользовался Тит Ливий во время написания своей «Истории». Но нигде в античных источниках не осталось ни единого намека на иную версию. Все утверждают, что в битве при Каннах командовал Теренций Варрон. В то время как такая мелочь о том, что консула Корнелия Сципиона спас не его сын Публий, а лигурийский раб, упомянута Титом Ливием. Обычно античные историки сообщали, что существовали иные версии событий (так поступали Плутарх и Тит Ливий). К тому же знаменитый энциклопедист I века до н. э. Теренций Варрон — потомок злосчастного уцелевшего консула. Каждая римская семья тщательно хранила память о деяниях своих членов, и человек, написавший 74 произведения в 620 книгах, не забыл бы реабилитировать имя своего предка, если бы на том в самом деле не было вины за поражение при Каннах. Другое дело, что наверняка оба консула желали дать сражение, и уже после катастрофы благоразумные высказывания могли приписать погибшему Эмилию.
В 203 г. до н. э» когда положение в Африке стало критическим, Карфаген решил отозвать Ганнибала из Италии.
«Редко изгнанник покидал родину в такой печали, в какой, как рассказывают, Ганнибал оставлял землю врагов; он часто оглядывался на берега Италии, обвиняя богов и людей, проклиная себя и собственную свою голову за то, что после победы при Каннах он не повел на Рим своих воинов, залитых кровью врага» (Тит Ливий).
Перед тем как покинуть Италию, он послал самые дрянные отряды из своего войска гарнизонами в подвластные ему города Италии. Пока Ганнибал готовился к отъезду, эти гарнизоны, ни на что уже не надеясь, грабили мирных жителей. Где-то горожанам удавалось перебить немногочисленных солдат, где-то солдаты брали верх, и уж тогда вели себя в городе по всем правилам военного времени.
Сам же Ганнибал предложил солдатам-италикам следовать за ним в Африку. Многие отказались покидать родину. Тогда Ганнибал заявил, что не может оставить в Италии столько славных воинов, которые пополнят армию врага, и велел их перебить, несмотря на то, что солдаты спрятались в святилище Юноны Лацинии (дело было в г. Кротоне). Лошадей, которых Ганнибал не мог взять с собой, также перебили.
Такой вот пейзаж после битвы…
Глава 163-я Пуническая войнаСципион Эмилиан и падение Карфагена149-146 гг. до н. э
За самнитской войной, ведшейся с переменным успехом, последовала война с Пирром, за Пирром — с пунийцами. Сколько вынесли! Сколько раз стояли на краю гибели, чтобы воздвигнуть наконец эту, грозящую рухнуть, державную громаду!
Мар Порций Катон, в юности провинциал из незнатного плебейского рода, потом — бесстрашный солдат и способный военачальник, лучший оратор своего времени, первый великий римский прозаик, писавший по-латыни, многим известен лишь одной своей фразой: «А еще я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».
И Карфаген разрушили. Сципион Эмилиан (сын Эмилия Павла, по усыновлению перешедший в род Сципионов), был поклонником греческого искусства. В доме Эмилиана собирались самые образованные люди того времени: комедиограф Теренций, сатирик Луцилий, философ Панэций. Но именно Сципион Эмилиан разрушил Карфаген, командующий долго смотрел, как пылает город, и… прослезился.
Эмилиан умер загадочной смертью: то ли нелюбимая жена Семпрония, сестра Гракхов, приказала рабам удушить мужа, то ли сторонники Тиберия Гракха убили Эмилиана за то, что тот приветствовал расправу над народным трибуном.
А что касается Катона, то древние источники рисуют нам не слишком привлекательный портрет этого поборника добродетели. Катон боролся с веяниями греческого искусства, видел источник всех бед в Сократе, а всех греческих врачей подозревал во вредительстве. Сделавшись цензором, Катон преследовал членов сената за разврат. Так одного из сенаторов, бывшего претора Манилия, он вычеркнул из списка сената лишь за то, что тот днем в присутствии дочери поцеловал собственную жену (!). Всадник осмелился на вопрос цензора ответить шуткой — вон его из списка всадников.
Такая «идейность» почему-то уважаема людьми. Римляне любили ставить друг другу в пример своего Катона. Но от идейного борца всегда лучше находиться подальше во времени и пространстве. Катон обложил налогами предметы роскоши и вообще большие состояния, роскошные повозки. Женские украшения, домашняя утварь — за все надо было платить налоги. Он велел перекрыть воду в частные дома и сады, которая была подведена туда незаконно; разрушить здания, что выступали за пределы частных владений на общественную землю, поднял цену откупов налогов[37] и плату за подряды снизил. Он судился много и по каждому поводу. Но одно его выступление в суде стоит отметить особо: Катон был обвинителем Сервия Гальбы, который предстал перед судом за то, что перебил испанцев, сдавшихся в плен, и нарушил обещание отпустить их на свободу. Гальбу простили. К сожалению.
В своей книге «Земледелие» он советует владельцам устраивать распродажу: «Продать масло, если оно в цене; вино, лишний хлеб продать, состарившихся волов, порченую скотину, порченых овец, шерсть, шкуры, старую телегу, железный лом, дряхлого раба, болезненного раба, продать вообще все лишнее». Интересно, кто все это купит — ломаную телегу и дряхлых рабов? Кому они нужны? Ну разве что цензор всучит все это барахло соседям, которые не откажутся купить, помня, что Катон может вычеркнуть их из списка или потянет их в суд.
Совет продать «дряхлого раба» привел в ярость Плутарха, когда он писал биографию Катона. Плутарх долго объяснял, что он лично не продал бы и старого вола, который состарился на его полях, не только что раба, который много лет прослужил хозяину.
Между рабами Катон поддерживал распри и вражду: единодушие рабов казалось ему опасным. Если раб совершал преступление, и Катон собирался его казнить, то он устраивал собрание и заставлял остальных невольников осудить товарища, «повязывая кровью» подвластных ему людей. Один из рабов повесился из-за того, что заключил сделку без ведома хозяина, а Катон узнал об этом.
Да, он был умерен в еде, не приобретал роскошных вещей, но зачем тогда он копил деньги? Занимался не только своим имением (что вполне естественно для римлянина — приверженца старинного образа жизни), но скупал водоемы, горячие источники, плодородные земли и пастбища, а затем и вовсе занялся ростовщичеством, ссужал деньги под заморскую торговлю через доверенных лиц. Катон не позволял жене щеголять в украшениях, зато сам при каждом удобном случае похвалялся воинскими подвигами. Под видом защиты добродетели он преследовал своих соперников — знатных и знаменитых полководцев, завидуя их славе и ненавидя их образ жизни. Так он отравлял жизнь Сципиону Африканскому и Титу Фламинину.
Побывав в Карфагене и увидев, что этот город опять процветает и богатеет, он стал требовать новой войны. Такое впечатление, что он не испугался силы Карфагена (в военном отношении город был совершенно растоптан), а позавидовал его богатству. Каждое выступление в сенате он заканчивал словами: «А еще я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Ему возражали: Карфаген не опасен, у него нет ни флота, ни армии, а своим существованием он не дает Риму расслабиться. Противником уничтожения Карфагена выступал Сципион Назика. Совсем нетрудно держать лишенный армии Карфаген на коротком поводке и спускать на него время от времени цепного пса Масиниссу. Или кого-то другого.
«А еще я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен», — твердил Катон, поклонник староримских добродетелей.
Идеологическая пропаганда Катона сделала свое дело. Пусть прошло уже 50 лет, но слова «Ганнибал у ворот» по-прежнему вызывали ненависть и страх.
Союзник Рима Масинисса, поощряемый Римом, затеял войну с Карфагеном. Волей или неволей Карфаген нарушил одно из условий мирного договора. Рим возмутился. Карфагенские послы кинулись в Рим, умоляя о снисхождении. Но мира послы не вымолили — Рим постановил: быть войне. Против Карфагена были высланы флот и армия под командованием двух консулов. Карфагеняне вновь отправили послов в сенат, заявляя, что согласны на все условия. Римляне первым делом потребовали 300 детей — заложников знати. Детей отправили в Сицилию, а послам объявили, что остальные условия Карфаген узнает позже.
Римляне уже стояли в Утике, и карфагенские послы явились туда — выслушивать дальнейшие условия. И тут узнали, что Карфаген должен отдать все оружие. 2 000 катапульт, дротики, стрелы. Погрузив на повозки, карфагеняне сами привезли свое оружие римлянам. Тогда настал черед следующих условия. «А теперь пусть карфагеняне покинут свой город и поселятся вдали от моря на своих землях. Сам город будет срыт до основания», — сказали несчастным римляне.
Что тут началось! Послы, узнав о таком решении, сначала принялись поносить вероломных, потом рухнули на землю, бились о нее головой. Потом вновь стали умолять, доказывать, что это решение совершенно бесчеловечное.
Но консулы были неумолимы: они получили от сената приказ разрушить Карфаген и должны были подавить свою жалость и выполнить приказ.
Когда послы вернулись в Карфаген и объявили о решении Рима, в городе поднялся крик. Тех старейшин, кто советовал выдать заложников и разоружиться, толпа растерзала, потом перебили италиков, случайно оказавшихся в Карфагене. Горожане рыдали перед пустыми арсеналами, звали отданных Риму слонов, бегали по верфям и оплакивали уничтоженные корабли и, наконец, решили защищаться и умереть вместе со своим городом.
Карфаген превратился в одну мастерскую. И пока римляне, уверенные в победе, медлили, мужчины и женщины днем и ночью сооружали катапульты, копья, мечи и щиты. Канатов для катапульт не было — женщины остригли волосы, чтобы сплести канаты.
Военные действия консулов Мания Манилия и Луция Марция Цензорина в 149 г. до н. э. были весьма неудачны, они попадали впросак на суше и на море, и только Сципион Эмилиан, в тот год военный трибун, спасал римлян от значительных поражений. Слава Сципиона и его авторитет быстро росли.
На следующий год прибыли новые консулы осаждать Карфаген, но они не могли ничего поделать с осажденным городом. Пунийцы повсюду рассылали послов, которые говорили, что вслед за Карфагеном наступит черед других народов. Боги, которых проклинали пунийцы в свой тяжкий час за то, что покинули их город и отдали на растерзание Риму, казалось, вновь пришли им на помощь.
Но тут начались раздоры среди карфагенян: Гасдрубал, возглавлявший армию в окрестностях Карфагена, обвинил командующего обороной города — тоже Гасдрубала — в измене, и того убили.
К несчастью для Карфагена, в Риме произошли перемены, народное собрание выбрало консулом Сципиона Эмилиана, добивавшегося только должности эдила. Народ же поручил Сципиону вести войну против Карфагена, хотя на эту честь претендовал другой консул.
Первым делом Сципион навел дисциплину в римских легионах, потом разбил полевую армию Карфагена и наконец вплотную занялся городом. Он приказал копать рвы, насыпать валы и строить стены вокруг осажденного города. И, наконец, начал штурм со стороны гавани, откуда карфагеняне не ожидали нападения.
Пунийцы защищали каждую улицу и каждый дом.
Наконец, видя, что сопротивление бесполезно, защитники стали просить римлян сохранить жизнь женщинам и детям и тем, кто бросит оружие. Остатки бойцов заперлись в храме Эскулапа и хотели сжечь себя живьем, но не смогли совершить это коллективное самоубийство и сдались. Римляне сохранили пленным жизнь, но всех продали в рабство. Сципион Эмилиан послал в Рим гонцов к сенату, прося подтверждения: действительно ли Карфаген должен быть стерт с лица земли? Возможно, он надеялся, что сенат теперь, после победы, проявит милость. И хотя Катона не было больше в живых, но сенат был неумолим: разрушить Карфаген! И Карфаген разрушили, землю, где он стоял, посыпали солью, а по его территории провели борозду, предавая это место проклятию.
Много лет спустя Гай Гракх хотел основать на этих землях римскую колонию, но не сумел. Вновь Карфаген как колония появился только во времена Юлия Цезаря. Но ненависть к Риму, казалось, впиталась в саму землю. Жители этого возрожденного Карфагена относились к Риму как к врагу.
Так в 455 г. уже нашей эры африканцы, присоединившись к вандалам, отправились грабить Рим, «удовлетворяя свои страсти, отмщали за старые унижения, вынесенные Карфагеном». (Эдуард Гиббон.)
Полибий называет Эмилиана «великим и совершенным» человеком.
Ясно, что для римлян он был великим человеком — как же еще называть полководца, уничтожившего Карфаген.
Что восхищает наших современников в Сципионе Эмилиане? Почему именно его пытаются выдать за «настоящего римлянина до мозга костей»? За то, что он видел необходимость перемен, но не стал ничего делать? Эмилиан — хороший гражданин, потому что не пытался стать революционером и гневно осудил действия Тиберия Гракха? Тут же вспоминается теория Платона, что все изменения — зло, и главное — как можно дольше удержать все, как было. Так сказать, заморозить на вечные времена. Но зима рано или поздно заканчиваете я, начинает пригревать солнышко, и тогда встает вопрос, что происходит со льдом?
Обычно такие попытки удержания приводят к грандиозным потокам крови. И Рим не был исключением.
А что касается прежних идеалов, то римляне, перечислял образцовых сограждан, вместе с именами Сципионов — Старшего и Младшего — вспоминали Регула и Сцеволу, Дециев — отца и сына. А в более поздние времена найдутся у Рима и другие герои.
«Немалый подвиг — победить Карфаген, но еще больший — победить смерть», — пишет Сенека.
Т. Моммзен возмущенно пишет, что «первые люди Рима становились палачами цивилизаций соседей и легкомысленно думали, что праздной слезой можно смыть с себя вечный позор их нации», явно имея в виду Сципиона Эмилиана.
С годами сложилось мнение, что образцовый римлянин — это прежде всего Юлий Цезарь.
Но, если подумать, таким образцом может служить и Тразея Пет.
И о нем речь впереди.
Глава 17Освобождение Греции, илиНевыносимая тяжесть свободы200-146 гг. до н. э
По значению благодеяний, оказанных Греции, ни Филопемен, ни многие иные, более славные, нежели Филопемен, не достойны сравнения с Титом, ибо они были греками, а воевали против греков, тогда как Тит не был греком, а воевал за Грецию.
Выражение «Освобождение Греции» историки непременно заключали в кавычки, давая понять, что никакой свободы на самом деле не было. Но эти кавычки пририсованы, так сказать, задним числом, а в тот момент, когда Тит Фламинин от имени римского сената провозгласил свободу Эллады, никаких кавычек в его действиях не было.
После поражения при Каннах царь Македонии Филипп решил перейти на сторону карфагенян. Ганнибал и Филипп договорились о разделе мира (популярный сюжет мировой истории). Но, как водится, дело выплыло наружу: римляне перехватили корабль с послами-македонцами и послами-пунийцами и нашли при них письма.
Однако, пока шла 2-я Пуническая война, римлянам было не до Македонии.
После Херонейской битвы (338 г. до н. э.) Греция стала сферой интересов Македонии. Эллада была ареной борьбы диадохов — преемников Александра Македонского, каждый из которых сулил свободу, а насаждал лишь тиранию. В конце концов Эллада осталась за македонскими царями из династии Антигонидов. Утратив свободу, Греция не получила взамен единства — правители предпочитали поддерживать раздробленность Эллады. Главную роль в постоянных сварах эллинских полисов играли два союза: Ахейский и Этолийский. И этолийцы, и ахейцы по многу раз меняли союзников и врагов. Афины старались держаться этолийцев, а сами по себе были уже совершенно бессильны. В этот раз Этолийский союз решил, что ему лучше встать на сторону Рима. Ахейский союз в основном был занят раздорами со Спартой, а Спарта мечтала о расширении своих владений — и не только мечтала, но и осуществляла мечты, привлекая на свою сторону наемников и бродяг, в которых не было недостатка в те времена.
В 200 г. до н. э. Тит Квинкций Фламинин отправился в поход против Македонии — мстить за то, что Филипп заключил союз с Ганнибалом. Поводом послужило сообщение афинского посольства о нападении македонских войск на их полис. Народное собрание не хотело голосовать за войну, народ пришлось уговаривать, чтобы римляне наконец высказались «за». Титу Фламинину было тридцать лет, он был молод, честолюбив, эмоционален, преклонялся перед искусством Греции, искренне уважал родину демократии. Он даже сумел обуздать своих солдат и не давал им грабить мирных жителей. Все, на что могла рассчитывать его армия — это добыча, захваченная на поле боя или в военном лагере противника. Поэтому можно представить ярость солдат, когда они обнаружили, что пока римляне дрались с войсками Филиппа в битве при Киноскефалах, их союзники этолийцы успели разграбить лагерь. Да еще сочинили стишки о том, что именно они, этолийцы, разбили македонскую армию, а римляне им немного помогли. Царя Филиппа эти стихи не разозлили. А вот Тит Фламинин обиделся до слез, ибо был необыкновенно честолюбив, и дорожил своей славой освободителя Греции. Разделавшись с Филиппом в 197 г. до н. э., Фламинин потребовал от Филиппа вывести гарнизоны из всех греческих городов и провозгласил спустя год во время Истмийских игр[38] независимость Греции.
Произошло это в весьма торжественной обстановке.
Зрители расселись в ожидании зрелища. И тут на середину арены выступил глашатай. Звук трубы призвал собравшихся к тишине. «Римский сенат и народ и командующий Тит Квинкций, по одолении царя Филиппа и македонян, объявляют свободными, освобожденными от податей и живущими по своим законам всех коринфян, фокидцев…»(Тит Ливий) и так далее, и так далее — в общем, всех, кто прежде находился под властью Филиппа. Слушатели не верили своим ушам. Правда ли? Неужели? Нет, невозможно! Глашатая вызвали еще раз и потребовали повторить сказанное. Он повторил — слово в слово. Какой поднялся крик! Зрителям уже было не до игр — все кинулись к Титу Квинкцию Фламинину: благодарить, дотронуться до руки, кинуть венок или ленту. Молодого командующего чуть не затоптали в порыве восторга.
Сенат хотел оставить в Греции несколько гарнизонов для надежности, но Фламинин заявил, что все войска должны быть выведены из Греции, ибо римляне пересекли моря и отправились в такую даль ради греческой свободы.
Плутарх нашел для Тита Фламинина немало восторженных слов.
Филиппа Македонского удалили из Греции, к тому же потребовали вывести гарнизоны из всех греческих колоний в Малой Азии. Однако уладить греческие проблемы было не так-то просто. Пришлось даже объявлять Спарте войну, чтобы она выпустила из своих когтей город Аргос. В этот период обретения свободы каждый стремился усилиться за счет соседа. Наконец, внутренние дела были кое-как улажены, и Фламинин в 194 г. до н. э. вывел все римские войска из Греции. Непосредственно от греческих городов (ибо в Македонии Тит Фламинин захватил изрядную добычу) были преподнесены 114 золотых венков и выкуплены римские пленные, проданные Ганнибалом после поражения при Каннах. И все? И все! Греция освобождалась от уплаты налогов, от содержания иностранных гарнизонов. Новое поколение в Риме считало Грецию чем-то вроде святилища. Родина демократии и удивительной культуры достойна того единственного дара, который мог преподнести ей Рим — свободы. Теодор Моммзен назвал поступок Фламинина «неблагоразумным великодушием» и считал, что римляне должны были положить конец «жалкой» и «вредной» греческой свободе. Но если бы в истории не существовало «неблагоразумного великодушия», чего бы стоила вся история?
Но не прошло и двух лет, как между греческими полисами началась свара. Спартанский правитель Набис напал на поселение вольных лаконцев, на Набиса напали ахейцы, потом этолийцы пытались захватить Спарту, но потерпели поражение. Греческие патриоты, которые, видимо, искали особый путь, были оскорблены подаренной Римом свободой и попросили Антиоха III Великого, сирийского царя из династии Селевкидов, освободить их еще раз. Антиоху было плевать на свободу Греции, но он решил вернуть себе свои якобы исконные владения во Фракии, римляне были против притязаний Селевкидов. Началась война. Почти одновременно Антиох и римляне осенью 192 года до н. э. высадились в Греции. Этолийский союз, решив, что прошлых его заслуг Рим не оценил, тоже решил повоевать с Римом. Ахейский союз, Афины и Македония остались на стороне Рима.
На следующий год к римлянам подошли подкрепления, Антиох же всю зиму веселился, а когда очнулся, заперся в Фермопилах и решил сыграть роль спартанского царя Леонида, поджидая подкрепления из Азии. Этолийцам он приказал охранять тропинку, по которой когда-то прошли солдаты Ксеркса. Охраняли тропинку плохо, главной целью этолийцев на этот раз был римский лагерь. Чем Марк Катон не замедлил воспользоваться. При первом же ударе римлян на фалангу азиаты бежали, Антиох спасся и с ним еще 500 человек. Все греческие союзники сирийского монарха запросили мира, сопротивлялись лишь этолийцы, но и они вскоре сдались.
В 190 г. до н. э. Антиох был разбит на суше и на море.
Этолийцы еще устроили одну войну, после чего их лишили права объявлять войны и заключать мирные договоры. Римляне старались минимально вмешиваться в дела Греции, но греки засыпали римский сенат жалобами. Все обвиняли всех и все считали себя обиженными. Греки просили Рим быть третейским судьей, но каждое решение не нравилось никому из них.
Наконец римский сенат предложил греческим полисам как-нибудь решать свои дела самостоятельно. И еще одна подробность: несмотря на то, что Греция больше никому не платила налогов, полисы не богатели, а беднели, причем беднели катастрофически, хотя карманы некоторых граждан подозрительно оттопыривались. И это при том, что соседняя Македония за те же годы мира сумела накопить запасы хлеба на 10 лет, набить до отказа казну, создать солидную армию и могла бы без затруднений выплачивать солдатам жалованье в течение десяти лет, да еще пригласить наемников. А ведь Македония материально пострадала после 2-й Македонской войны: римляне забрали золото и серебро из казны Македонии, а греческие города подарили лишь золотые венки да выкупила 2 000 римских пленных, правда, по весьма солидной цене. Но деньги за пленных достались владельцам-грекам. Может быть, в те дни в Греции были популярны знакомые нам настроения: надо побыстрее набить побольше за щеку, ибо эта лафа скоро кончится. Рим-освободитель недолго будет играть благородную роль и вскоре жизнь переменится. Да, свобода была, а планов, что делать, не было. Единственным выходом из бедственного положения греческим полисам казался самый простой: ограбить соседа. Что греки и делали. Один городок, погрязнув в долгах, отправлялся грабить соседний. В результате все грабили всех, но богатство при этом почему-то не возрастало.
Персей, сын Филиппа Македонского, пытался призвать Грецию к оружию, но получил взамен лишь письма с пожеланиями удачи. Лишь немногие встали на сторону Персея открыто. Эмилий Павел, сын погибшего при Каннах консула, разбил македонского царя в битве при Пидне. Но захваченной в Македонии добычи Риму показалось мало, и сенат прислал Эмилию Павлу приказ разграбить Эпир. Несчастная страна, повинная лишь в том, что когда-то ее царь угрожал Риму, была мгновенно уничтожена, 700 населенных пунктов разграблены, 150 000 человек проданы в рабство.
После окончания 3-й Македонской войны римляне вместе с казной Персея вывезли тысячу греческих заложников, которые провели в Риме 16 лет. Среди заложников был и Полибий, ставший поклонником Рима и воспитателем Сципиона Эмилиана. Лишь 300 заложников вернулись на родину. Умерли остальные 700 или предпочли остаться в Риме — неизвестно.
В 146 г. до н. э. города Ахейского союза, вообразив, что смогут справиться с Римом, который увяз в новой войне с Карфагеном, объявили освободительную войну. Во главе восстания встали вожаки бедноты, они освободили рабов, обещали перераспределить землю и простить все долги — то есть почти что рай на земле. Но римляне не заставили себя долго ждать — они явились в Грецию, разбили наспех собранные греческие войска, сожгли и разграбили Коринф. Все мужское население Коринфа было перебито, женщины и дети проданы в рабство. Греция и Македония были обращены в римские провинции, только Спарте и Афинам позволили сохранить их законы.
Такое впечатление, что за двадцать с небольшим лет римляне сильно изменили свои взгляды и принципы. На смену Сципиону Африканскому и Фламинину пришли провокаторы и обманщики, армия во время 3-й Македонской войны занималась в основном воровством, и сенат прислал в Грецию специальное постановление о том, чтобы местные жители ничего не давали римлянам без приказа сената. Разложение армии продолжалось до тех пор, пока не прибыл Эмилий Павел. За 15 дней он привел армию в чувство и разбил в 168 г. до н. э. в битве при Пид-не царя Македонии Персея.
Но такая перемена в сознании, если вдуматься, закономерна. Сципион Африканский, участник битвы при Каннах, принадлежал еще к тому поколению, что выросло до катастрофы. Римский мир строился на традициях, которые передавались от отца к сыну, где особое значение имел авторитет главы фамилии. При тех огромных потерях, которые понесла республика в войне с Ганнибалом, произошло не только разорение италийского сельского хозяйства, но и разрушение традиций. Не постепенное отмирание старого, а мгновенно отрубание еще живой части. Забвение. Спасти положение не могли меры, предложенные Катоном: это была попытка подпереть деревянными балками рухнувшие в результате землетрясения каменные опоры свода. Недаром в своей лихорадочной суете Катон кажется не примером добродетели, а карикатурой на эту добродетель. Соблазны Востока и Греции — золото, драгоценности, произведения искусства казались поклонникам старины угрозой самой сути римской жизни. Но главная опасность была не в блеске золота и совершенстве творений греков, а в том, что эти сокровища как бы стали платой за те жизни, что Рим потерял в битве при Требии, на Тразименском озере, на равнине возле городка Канны. Вспомним о списках потерь сенаторов и военных трибунов, о мешке золотых колец. Быть может, поэтому таким уныло серым окажется римский сенат в последующие годы, такими беззастенчивыми хищниками — римские торговцы. И все наглее станут вести себя полководцы.
В связи с этим показательна история Луция Фламинина, брата Тита Фламинина. Во время пирушки любовница (по другой версии — любовник), стала сетовать, что не видела гладиаторских игр, а ей бы так хотелось поглядеть, как убивают человека. Тогда Луций велел привести приговоренного к смерти преступника и приказал убить его тут же на пиру. За этот мягко говоря некрасивый поступок Катон вычеркнул имя Луция Фламинина из списка сенаторов. И когда Тит Фламинин возмутился, то Катон поведал эту историю на форуме. Возмущение было всеобщим, Луций не смел оспаривать решение Катона. Пройдет не так уж много времени, и ни распутством, ни жестокостью никого уже нельзя будет удивить.
Не менее отвратительны «подвиги» Лукулла и Гальбы в Испании.
Консул Лукулл, прибыв в Испанию, «жаждая славы и по своей бедности нуждаясь в добыче», (Аппиан) напал на племя вакеев, не имея на то мандата сената(!). Племя это жило тихо, и у римлян к ним не было никаких претензий. Но Лукулл воображал, что Иберия полна золотом и серебром. Он осадил город Кавку, вакейцы пытались сопротивляться, но проиграли. Тогда они выслали послов к Лукуллу и договорились об условиях сдачи. Когда вакейцы, поверив данному слову, впустили в город двухтысячный римский гарнизон, Лукулл ввел все остальное войско и велел истребить жителей поголовно. Из 20 000 лишь немногие сумели бежать через ворота на другой стороне города. «Город Лукулл разграбил и тем покрыл имя римлян позором и поношением». (Аппиан).
А ведь совсем недавно Публий и Гней Сципионы, а за ними молодой Публий Сципион Африканский не только своими победами, но и своей продуманной политикой сумели вытеснить пунийцев из Испании.
Лукулл же добился лишь того, что вынужден был с позором отступить, изрядно потрепанный под Паллантией. Но за все свои «подвиги» даже не был привлечен к ответственности.
Сервий Гальба отличился не меньше: лузитаны заключили с ним договор. И он предложил переселиться им в более удобное место, где земли плодороднее, и где жить им будет лучше. Несчастные согласились и пошли за Гальбой. Римлянам обычно верили на слово. И они — обычно — слово держали. Но такого не мог предположить никто! Гальба разделил лузитанов на три колонны, каждую велел отвести в определенное место. И когда варвары, поверив его слову, сложили оружие, он велел их перебить. Несчастные кричали, взывали к богам, напоминали о клятвах. Напрасно. Немногим, правда, удалось бежать. И среди них был Вириат, который вскоре станет злейшим врагом Рима. А мог бы быть союзником. Из добычи Гальба немногое роздал солдатам, остальное взял себе, хотя и был необыкновенно богат. «Ненавидимый всеми и привлеченный к суду, он спасся от осуждения благодаря своему богатству». (Аппиан) Думается, не надо никому разъяснять, как спасаются «благодаря богатству».
А ведь не так давно римский сенат отказался принять дары от Пирра и гордо велел удалиться посланнику Ганнибала. Пройдет не так много лет после «подвигов» Лукулла с Гальбой, и Югурта будет, не стесняясь, раздавать взятки сенаторам, а потом презрительно воскликнет: «Рим — продажный город, и ему придет конец, как только найдется покупатель!»
Первая цитата из Тита Ливия — о войне с самнитами. Такие слова римский историк вкладывает в уста самнита Гая Понтия:
«Что еще я задолжал тебе, римлянин?! Чем еще искупить разрыв договора?… но если на этом свете правда и закон еще не защищают слабого от сильнейшего, мне остается взывать к богам, карающим спесь, преступившую всякую меру. Я стану молить их обратить свой гнев на тех, кому мало и их собственного имущества, и гор чужого добра в придачу; на тех, чью жестокость не насытить ни смертью обидчиков, ни выдачей мертвых их тел, ни имуществом их, отданным следом, — не насытить, если не дать упиться нашей кровью и пожрать нашу плоть».
А вот уже Тацит говорит от имени германцев:
«Вспомним о римской алчности, жестокости и надменности; есть ли у нас другой выход, как только отстоять свою независимость или погибнуть, не давшись в рабство?»
Пусть здесь можно усмотреть риторские упражнения, когда учителя заставляли учеников приводить доводы то за одну сторону спора, то за другую. Но многие ли современные историки готовы воспроизводить аргументы обеих сторон?