Правление Карла V открывает новый период в истории Испании. Впервые обе Короны, Кастилии и Арагона, оказались объединены под властью одного правителя. С другой стороны, они достались государю, который, помимо пиренейских королевств, унаследовал владения в Нидерландах, права на герцогство Бургундия и претензии на императорский трон. С восшествием на престол новой династии перед страной открываются новые перспективы в Европе, Средиземноморье и Америке. Начинается славный период, но славный для кого? Для монарха или для подвластных ему народов?
XVI век представляет собой довольно сложное целое: два правления, Карла V (1516–1556) и Филиппа II (1556–1598), но одна и та же политика, обусловленная обстоятельствами времени и места.
Восстания комунерос и Херманий[93]
К осени 1517 г. Карл I (V) наконец принял решение приехать в Испанию. Кастильцы возлагали на прибытие короля большие надежды. Однако первые же контакты с монархом на испанской земле вызвали глубокое разочарование. Карл, родившийся в Генте в 1500 г., получил образование в соответствии с бургундской системой ценностей и не придавал особого значения своему испанскому наследству. С 1509 г. обязанности наставника юного принца были возложены на Шьевра. Он сопровождал Карла в Испанию, по-прежнему пользуясь его полным доверием. Сиснерос, который в силу своего авторитета и опыта мог бы частично уравновесить влияние «фламандцев», умер в первых числах ноября 1517 г., так и не встретившись с королем.
Кортесы в Вальядолиде, собранные, когда Карл находился в Кастилии всего несколько месяцев, отражают уже серьезное недовольство жителей королевства. Карлу напоминают, что его мать Хуана остается «королевой и сеньорой этих королевств»; высказываются протесты против чрезмерного вывоза монеты из Испании в Нидерланды, против пожалования иностранцам должностей и почестей. Наконец, Карлу намекают на теорию «негласного договора»[94] между королем и его подданными.
Король едет в Барселону, где его настигает[95] известие о том, что он, как наследник своего деда по отцовской линии Максимилиана I, избран главой Священной Римской империи германской нации. С этого момента все заботы юного императора и его советников обращены в сторону Империи: Карл должен лично прибыть в Ахен, чтобы вступить в свои права, и нужны деньги — на путешествие и на покрытие расходов на избрание. Чтобы добыть их, он решает увеличить косвенные налоги — алькабалы. Рехидоры Толедо озвучивают протесты, которые возникают повсюду. В конце 1519 г. король созывает кортесы, которые должны собраться в марте следующего года в Сантьяго. В этой обстановке недовольства первые заседания оказались безрезультатными. Кортесы были приостановлены и вновь собрались через две недели в Ла-Корунье. Путем угроз, давления и подкупа депутатов Карл добился одобрения нового налога большинством депутатов кортесов и 20 мая отплыл из Испании, оставив правителем-регентом своего прежнего учителя кардинала Адриана[96].
Положение в стране было очень тревожным: повсюду сильные волнения, беспорядки, убийства. Представители Толедо предложили создать союз — Хунту; когда она собралась в августе в Авиле, в ней насчитывалось только четыре города. Правительство не спешило удовлетворить главные требования оппозиции (прежде всего отмены налога, утвержденного в Ла-Корунье), а попытка подавить движение силой оказалась неудачной и завершилась пожаром в Медине-дель-Кампо, что привело к изоляции кардинала Адриана и Королевского совета. Войска Толедо, Мадрида и Саламанки во главе с Хуаном де Падилья вступили в Тордесильяс, где находилась королева Хуана. Туда переместилась и Хунта; в конце сентября в нее входили уже четырнадцать из восемнадцати городов с правом голоса в кортесах. С этого момента Святая хунта считалась представительным собранием и правительством королевства от имени королевы Хуаны. Однако сами успехи комунеро и их революционные требования вызывали беспокойство городской верхушки Бургоса и знати. Карл V воспользовался этим обстоятельством: он назначил двух аристократов, коннетабля и адмирала Кастилии, соправителями кардинала Адриана и учел интересы умеренных участников восстания и купцов. В результате Бургос отошел от движения, а кардинал Адриан с помощью кастильской знати и Португалии сформировал новое войско. 5 декабря 1520 г. оно выбило комунеро из Тордесильяса. Хунта из Вальядолида предпринимала военные действия против сеньорий Тьерры-де-Кампос[97], в феврале ее силы заняли Торрелобатон, замок адмирала Кастилии, но проводившаяся ею политика оказалась неэффективной. Противники восставших собрали все свои силы и в апреле 1521 г. разгромили силы городов при Вильяларе. Три главных предводителя движения: Падилья, Хуан Браво и Франсиско Мальдонадо — на следующий день были обезглавлены. Толедо под руководством Марии Пачеко, вдовы Падильи, сопротивлялся до февраля 1522 г., но в конце концов сдался. В июле 1522 г. в Испанию вернулся Карл V, он приказал казнить несколько пленных, а затем объявил всеобщую амнистию, однако исключил из нее около трехсот наиболее активных участников восстания.
Восстание комунерос следует рассматривать в контексте как политической, так и экономической конъюнктуры.
Политическая конъюнктура возникла со смертью в 1504 г. королевы Изабеллы. С этого момента начинается период переходных правлений и регентств. Правление Филиппа Красивого, первое регентство Сиснероса, регентство Фернандо Католического, второе регентство Сиснероса — почти 20 лет политических кризисов, отсутствие преемственности власти и твердого управления государством. Это способствует возрождению разного рода честолюбивых амбиций, особенно заметных среди знати, которая пытается восстановить утраченные позиции.
Экономическая конъюнктура не менее тревожна. 1504–1506 гг. были ужасны: низкие урожаи, голод, высокая смертность; ситуацию усугублял рост налогов. После этих трагических лет последовало снижение цен в 1510–1515 гг., тем более впечатляющее, что в течение всего XVI в. оно было единственным и за этим спадом последовал резкий рост цен, достигший максимума в 1521 г.
Такова общая картина, в рамках которой следует рассматривать проблематику 1520 г. Экономический кризис продолжается и затрагивает почти все сферы, при этом возникает впечатление, что политический кризис будет продолжаться с отъездом короля в Империю. Жители Кастилии чувствуют себя беззащитными. Отсюда волнения и беспорядки, которые начиная с июня 1520 г. охватывают все королевство. Повсюду вспыхивают мятежи и восстания, и эти движения являются еще одним проявлением тревоги и недовольства, которые лишь в центральных областях Кастилии сложились в чисто политическое движение.
Почему именно там, а не в других регионах? В центральной зоне, между Вальядолидом и Толедо, похоже, сконцентрировались все трудности: там преобладали большие города, где борьба за развитие текстильного производства сталкивалась с иностранной конкуренцией и с трудностями снабжения сырьем из-за политики, ориентированной на экспорт шерсти. Северная зона, от Бургоса и дальше, возлагала надежды на свое привилегированное положение в торговых отношениях с Нидерландами и с остальной Европой, поэтому предположительно должна была выиграть от прихода к власти новой династии. Сходные причины, хотя и в иных социальных условиях, дали о себе знать и в Андалусии. А центральные области Кастилии, где не было благоприятных экономических перспектив, оказались в безвыходном положении.
Основываясь на этих предпосылках, можно выделить в движении комунеро две главные черты: отрицание Империи и политическая реорганизация взаимоотношений между королем и королевством.
Именно избрание короля на трон Империи в 1519 г. хронологически стало началом движения[98]. Тема Империи звучит на всем протяжении первого этапа восстания. Его участники подозревали, что император приносит общее благо Кастилии, собственные и законные интересы королевства в жертву своим личным и династическим интересам. После поражения при Вильяларе у Кастилии уже не было другого выхода, кроме как смириться и участвовать в имперской политике, предоставляя своих солдат и свои деньги, но очевидно, что она делала это против желания и что идеи и цели императора разделяют лишь высшие должностные лица и интеллектуалы.
Отрицание Империи приводит комунеро к требованию прямого участия «королевства»[99] в политических делах, однако на самом деле Карл V осуществлял политическую линию, определенную еще Католическими королями. Речь шла о том, чтобы в любых обстоятельствах утверждать главенствующее положение института монархии, которая может подчас передавать светским и церковным сеньорам, а также городам королевского домена важные полномочия, но всегда сохраняет общий контроль над делами управления. Смысл реорганизации, осуществленной Католическими королями, был очень прост: политика — дело Короны, и у подданных нет оснований в нее вмешиваться. В городских советах существовала оформленная система замкнутых рехидорств, переданных в руки местной олигархии. Эта олигархия могла решать вопросы, важные для экономической и социальной жизни города, но ни в коем случае не должна была вмешиваться в политические вопросы, которые могли бы вызвать споры и столкновения. На общегосударственном уровне очевидно то же самое стремление превратить решение политических проблем в дело исключительно королевской власти и ее министров; знать и кортесы оказались отстранены от этих вопросов.
Революция комунеро стремится покончить с такой ситуацией. Политические вопросы вновь обсуждаются в консехо, где «традиционные» рехидоры уступают место подлинным представителям народа. Но именно Святая хунта прежде всего демонстрирует желание участвовать и вмешиваться в принятие решений по важнейшим политическим вопросам. Она не ограничивается тем, что предлагает провести реформы, которые считает необходимыми, предоставляя окончательное решение королю; Святая хунта вмешивается в дела управления и требует прямого участия в них — вот ключевой пункт, в котором комунеро не хотели идти на уступки. Именно поэтому провалились все попытки соглашения между сторонниками короля и комунеро. Адмирал Кастилии, который пытался найти компромисс, прекрасно уловил политический смысл движения, когда обратился к представителям Хунты: «Дело в том, что тех должностных лиц, которых назначает король, вы называете непокорными, поскольку они не отказываются от должностей по вашему приказу, как если бы королевство приказывало королю, а не король — королевству. Это дело невиданное». Еще яснее выразился председатель Вальядолидской канцелярии Диего Рамирес де Вильяэскуса, прервав долгие и тщетные переговоры с повстанцами: «Они говорили, что они выше короля, а не король выше их».
Битва при Вильяларе означала поражение той политической программы, которая стремилась установить превосходство королевства над королем. В 1522 г. король восстанавливает приоритет своей власти. Политика вновь становится делом не просвещенного меньшинства, а монарха, единственного носителя суверенитета и государственной власти. Такая установка, несомненно, принесла с собой очевидную политическую и институциональную стабильность, но в то же время привела к разрыву между королевской властью и подданными. Возникает вопрос: в какой мере испанцы разделяли ту политику, которую их короли проводили от их имени в Европе, и в частности в Нидерландах? XVI век, несомненно, являлся для Испании эпохой доминирования и престижа, но понятно, что эта слава была достигнута за счет подданных, которым предлагалось оплачивать своей кровью и деньгами имперские идеи и предприятия, в одностороннем порядке определенные монархами. Активное участие королевства, возможно, позволило бы исправить отдельные аспекты этой политики и избежать некоторых драматических последствий. Но история не терпит сослагательного наклонения.
Кризис, связанный с движением жерманий в Валенсии, обнаруживает как черты сходства, так и различия по сравнению с кастильскими событиями. В этом королевстве, где знать и простонародье издавна противостояли друг другу, летом 1519 г. городские патриции, спасаясь от чумы, уехали из города Валенсии в свои сельские поместья. Столичная беднота почувствовала себя брошенной и лишенной помощи, оставленной на произвол судьбы в условиях эпидемии и опасности нападения корсаров. Жители города требовали выдать им оружие для защиты, а в конце года совет из тринадцати синдиков[100] взял на себя бремя управления городом. Двор приказал вице-королю[101] дону Диего Уртадо де Мендоса восстановить в Валенсии порядок, но члены братства (agermanats) выбили его из столицы и из Шативы (Хативы) и примерно в течение года оставались хозяевами положения. Они разбили 25 июля 1521 г. королевское войско при Гандии. Они разоряли земли сеньоров, силой заставляли креститься мудехаров, живших на землях знати. Однако в конце концов сеньоры и королевские войска разбили повстанцев. В ноябре 1521 г. капитулировала Валенсия, в сентябре следующего года — Шатива и Альсира.
Эти два кризиса, восстания комунерос и жерманий, отражают две существенные характеристики монархии Габсбургов:
1. Слабость государства, поскольку оно не способно согласовать между собой интересы политических сообществ, входящих в состав империи; в результате, хотя комунеро и agermanats выступают против королевской власти почти одновременно, им не приходит в голову договориться о совместных действиях — оба движения полностью игнорируют друг друга.
2. Могущество землевладельческой аристократии, которая в обоих случаях спасла королевскую власть. В испанском обществе XVI в. буржуазные элементы всегда оставались маргинальными и не могли уравновесить колоссальное влияние и престиж дворянского сословия.
Сословное общество
При Вильяларе, как и в Валенсии, выиграла именно знать. Именно она спасла королевские прерогативы. Во время гражданской войны Карл V оказался вынужден временно доверить власть двум аристократам — коннетаблю и адмиралу Кастилии. Вернувшись в Испанию в июле 1522 г., он ее отобрал — без единого слова благодарности за службу. Адмирал так и умер в обиде: он, как и все люди его круга, считал, что летрадо из Королевского совета отодвинули их от власти. Однако в этом Карл лишь придерживался политики, установленной Католическими королями, — править с помощью людей среднего положения: летрадо, монахов, кабальеро. А грандам — доверять дипломатические миссии и военные посты, но избегать предоставления им ответственных политических должностей.
Таким образом, в течение всего XVI в. существует соперничество между военным сословием и должностными лицами, между «людьми шпаги» и «людьми пера» (las armas y las letras). Знать недовольна, что летрадо управляют государством, а летрадо завидуют престижу идальго в обществе и думают лишь о том, как бы самим достичь идальгии. Таков двойственный облик этого столетия: аристократия считает, что у нее отняли ее победу при Вильяларе, но ее престиж никогда не был так высок, как в это время. Летрадо занимают важные посты в королевских советах и в целом в делах управления, они богатеют, покупают хуро и цензы, но стыдятся своего плебейского происхождения и в конце концов перенимают образ жизни кабальеро, их ментальность и систему ценностей; они стремятся слиться с дворянством.
Именно дворянство занимает первое место в обществе. Его экономическое могущество и влияние очень велики. Его владения и доходы с них необъятны. При этом внутри дворянства существует иерархия, которую можно представить примерно следующим образом:
1. На вершине находятся гранды и титулованная знать (герцоги, маркизы, графы); это примерно 30 родов в начале столетия и вдвое больше — в конце[102]. Это такие линьяжи, как Энрикес, Веласко, Мендоса, Гусман, Пиментель, Альварес де Толедо и др., — фамилии, которые постоянно звучат в хрониках придворной жизни.
2. За ними следуют кабальеро, среди которых можно выделить в числе прочих три группы: а) рыцари духовно-рыцарских орденов (Сантьяго, Калатрава, Алькантара); б) сеньоры вассалов, т. е. владельцы юрисдикционных сеньорий и земель; в) городская олигархия.
Тех, кто не принадлежал ни к титулованной знати, ни к «сеньорам вассалов», ни к членам какого-либо ордена, чаще всего называли идальго. Все эти категории пользовались в обществе высоким престижем. Общество XVI в. было обществом сословным, основанным на пользовании привилегиями, и существенной привилегией было освобождение от налогов: дворянин их не платил[103]. Все различия в конечном счете сводятся к тому, идет ли речь об идальго или печеро. Освобождение от налогов, которое предполагало обладание идальгией, — это видимый признак дворянского статуса, который позволяет пользоваться и другими выгодами, такими как почести и престиж. Отсюда настойчивость, с которой стремятся ее достичь, когда ею не обладают по праву и не могут унаследовать. В результате этого страстного стремления к идальгии доля идальго в обществе постоянно растет. Документы 1541 г. дают в итоге такие цифры: в королевстве Леон и в Астурии идальго были столь же многочисленны, как печеро; в Бургосе идальго составляли четверть населения, и эта пропорция снижается до ⅐ части в Саморе, ⅛ в Вальядолиде, ⅒ в Торо, Авиле и Сории, ¹⁄₁₂ в Гранаде, Севилье, Кордове, Хаэне, Саламанке, Куэнке, Гвадалахаре, Мадриде, Толедо; ¹⁄₁₄ в Мурсии и Сеговии. В подавляющем большинстве эти идальго жили в городах; гораздо менее многочисленны те, кто обитал в сельской местности, и именно это меньшинство стало поводом для образа бедного идальго, столь распространенного в литературе того времени, но в действительности не соответствующего фактам. В целом ситуация была скорее противоположной: между идальгией и богатством можно поставить знак равенства.
В целом пропорция идальго в населении страны очень значительная — 10 %. Поскольку почти все они крупные собственники, состоятельные летрадо, обогатившиеся купцы, в результате люди богатые не участвуют в уплате налогов; налоговый гнет ложится прежде всего на крестьянство и на бедных. Такова еще одна характеристика сословного общества XVI в.: это общество ужасающе несправедливое в распределении налогов, быть крестьянином или бедняком — это проклятие. В обществе эпохи Возрождения укрепились дворянские ценности и акцентировалось пренебрежение к ручному труду и к соответствующим профессиям. Отсюда проблемы, вызванные ростом числа бродяг и нищих, которые странствовали из одного места в другое в поисках средств к существованию. Многие хотели закрепить эти потенциальные рабочие руки на местах, запретив им странствия по стране и отделив настоящих бедных — стариков, увечных, больных, которые нуждались в подаяниях и в госпиталях, — от фальшивых, кого следовало заставить жить трудом своих рук. Кортесы, королевская власть и муниципалитеты (как, например, в Саморе, Саламанке или Вальядолиде) принимали меры такого рода начиная с 1545 г. Этот вопрос вызвал полемику между Доминго де Сото и братом Хуаном де Медина[104], которая продолжалась до конца столетия.
Король и королевство
С момента битвы при Вильяларе королевской власти в XVI в. никогда ничего не угрожало, она полностью контролировала ситуацию. Однако она вовсе не собиралась непосредственно управлять своими необъятными владениями. Обычной практикой стало делегирование административных полномочий. Здесь можно выделить три сферы:
1. Сеньории в широком смысле слова образуют обширный и преобладающий сектор, в котором король делегирует свою власть и полномочия светским и духовным сеньорам. Это территориальные феоды знати, земли монастырей, духовно-рыцарских орденов (энкомьенды) либо принадлежавшие епископам и архиепископам. Сеньоры в рамках своей юрисдикции осуществляли полномочия, которые принадлежали государству и которые королевская власть им делегировала.
2. Территории Короны как таковые (т. е. домена) не всегда подчинялись непосредственно королю: во всех больших и малых городах с их муниципальными институтами мы также видим делегированную власть. Эти органы управляли не только территорией города, но и обширной сельской округой вокруг него. В некоторых случаях, например в Вальядолиде и Сеговии, речь шла о целых провинциях — «землях» города, — которые подчинялись юрисдикции своего центра; город по отношению к округе и близлежащим землям вел себя как настоящий коллективный сеньор. Однако относительная автономия больших консехо была гораздо меньше, чем у сеньорий, поскольку Корону в таких консехо представлял коррехидор — должностное лицо высокого ранга; он председательствовал на заседаниях городского совета, состоявшего из рехидоров (в Андалусии их называли вейнтикуатро), которые составляли замкнутую городскую олигархию, так называемых присяжных (jurados), т. е. представителей кварталов, инспекторов, алькальдов и других муниципальных должностных лиц.
Существование этих двух сфер, сеньориальной и муниципальной, привело к тому, что большая часть территории страны была в той или иной степени изъята из непосредственной власти государя, который осуществлял лишь общий более или менее строгий контроль над местными делами. Зато Корона полностью резервировала за собой третью сферу — политику в целом.
3. Третий сектор составляет политику как таковую, государственную власть в современном смысле этого слова: дипломатию, налогообложение, общее управление королевством. Теоретически Корона должна была в таких вопросах взаимодействовать с кортесами, которые представляли королевство.
Однако кортесы представляли не все королевство, а лишь королевские города, и даже не всю их совокупность, а меньшинство. Их было всего восемнадцать: Бургос, Сория, Сеговия, Авила, Вальядолид, Леон, Саламанка, Самора, Торо, Толедо, Куэнка, Гвадалахара, Мадрид, Севилья, Кордова, Хаэн, Мурсия и Гранада. В то время быть представленным в кортесах не право, а привилегия; обладавшие ею города упорно ее защищали. Наконец, в каждом из восемнадцати привилегированных городов назначение двух депутатов в кортесы являлось прерогативой очень узкой группы избирателей; речь шла прежде всего о городской олигархии, состоявшей из рехидоров. Несмотря на все ограничения, кастильские кортесы не были столь послушны, как об этом иногда говорят. Они не без сопротивления соглашались на новые налоги, которые у них испрашивали, и так как именно на них возлагался контроль за взиманием налогов, пользовались случаем, чтобы укрепить власть городских олигархий. Так, соглашаясь одобрить для Филиппа II налог, который получил название «миллионы»[105], кортесы потребовали и добились, чтобы его сбор и использование были поставлены под контроль городов, представленных в кортесах. В результате «миллионы» позволили городской олигархии расширить свои привилегии.
При этом король управлял не в одиночку, а опираясь на сотрудничество специализированных советов: по делам Кастилии, Финансового, инквизиции и т. д. Так что отличительная черта управления при Габсбургах — его коллегиальный характер. В работе каждого совета участвовало 10–15 советников, как правило, летрадо. Советы рассматривали наиболее важные проблемы; после обсуждения составлялось общее заключение (так называемая «консультация»), которое посылали государю, а он записывал на полях документа свои соображения или решения. Это была так называемая консультативная (совещательная) система.
Связь между государем и советами осуществлялась секретарями, которые в результате стали играть важнейшую роль в политической жизни. Многие из них выполняли свои обязанности в течение долгого времени, иногда всю жизнь. В правление Карла V таким был Франсиско де лос Кобос, а при Филиппе II — Гонсало Перес, которого позже сменил его сын Антонио. Такие люди, постоянно находясь при государе, имели значительное влияние в высших сферах власти. Казалось, никто и ничто не в состоянии соперничать с ними. В то же время речь идет о власти абсолютной, но не произвольной, и абсолютизм еще не достиг вершины своего развития.
Испания и Европа
Во внешней политике Габсбурги руководствовались не государственными, и тем более не исключительно государственными, а династическими интересами. Испания и, конкретнее, Кастилия, должна была лишь оплачивать расходы этой политики, она становится основой Империи, источником необходимых денежных средств, а также набора солдат, дипломатов и должностных лиц, призванных осуществлять такую политику. При проведении подлинно испанской политики уделяли бы больше внимания проблемам Средиземноморья (в Италии и Северной Африке) и, возможно, не вмешивались бы столь прямо в конфликты в Германии и Северной Европе, вызванные лютеранской Реформацией. При этом между политикой Карла V и Филиппа II существовала очевидная преемственность, хотя имелись и различия.
Несомненно, Карл V всегда был убежден, что достоинство императора ставит его выше остальных монархий и обязывает заботиться об общих интересах всего христианства. Во внешней политике Карла можно выделить несколько основных направлений:
1. Во-первых, стремление поддерживать дружественные отношения с соседней Португалией. Женитьба императора на португальской принцессе Изабел (1526) укрепила династические связи между двумя Коронами. Тордесильясский договор (1494) разграничил зоны экспансии Испании и Португалии в Атлантике. Спорным оставался лишь вопрос о Молуккских островах, но в 1529 г. по Сарагосскому договору Карл V за компенсацию отказался от претензий Испании на этот архипелаг, так что исчезла почва для любого соперничества между двумя странами.
2. Во-вторых, постоянной проблемой для Карла V была турецкая опасность. Турецкое наступление разворачивалось в двух регионах: в Центральной Европе и в Западном Средиземноморье. Турки заняли Балканский полуостров и после победы при Мохаче в 1526 г. — почти всю Венгрию; в 1529 г. они осаждали Вену. Здесь Карл V ограничивался тем, что сдерживал турецкий натиск, не переходя в наступление. Иначе обстояло дело в Средиземноморье, где правитель Алжира Барбаросса[106] угрожал испанским владениям в Италии и даже на самом Пиренейском полуострове. Карл лично руководил войсками в двух военных кампаниях: успешной против Туниса (1535) и алжирской, закончившейся отступлением и катастрофическим поражением (1541).
3. В отношениях с Францией правление Карла началось с попытки достичь согласия: под влиянием Шьевра, который считал нужным, пока юный король не утвердится на испанском троне, поддерживать мир с соседним королевством, был заключен Нуайонский договор (1516)[107]. В отношениях между Карлом V и Франциском I было три спорных вопроса: Наварра, Бургундия и Италия. Франция не согласилась с тем, как Фернандо Католический в 1512 г. решил проблему Наварры, и поддерживала претензии лишенной трона династии д’Альбре. С другой стороны, Карл V считал себя законным наследником Бургундского герцогства. Наконец, не прекращалось франко-испанское соперничество в Италии: Испания владела Сицилией и Неаполем, Франция же стремилась закрепиться в Милане. Эта чреватая конфликтами ситуация вызвала серию войн между двумя монархами, которые искали помощи у других государей той эпохи: Генриха VIII Английского, папы, правителей Венеции и Генуи, султана Сулеймана[108]. Это соперничество не раз обагряло кровью поля Европы.
Первый удар был нанесен в Наварре. Французы воспользовались восстанием комунерос и вторглись в нее в мае 1521 г. Почти не встречая сопротивления, они дошли до Памплоны и Эстельи. Испанцы закрепились в Логроньо и оттуда начали быстрое контрнаступление. 30 июня французы потерпели полное поражение близ Памплоны, и в считанные дни испанцы вытеснили их из страны.
Тем временем имперские войска стремились выбить из Миланского герцогства французов, которыми командовал сам король Франциск I. Решающее сражение произошло в феврале 1525 г. при Павии; король Франции был ранен и попал в плен, его отвезли в Мадрид, где он оставался вплоть до заключения мира (Мадридский мир 14 января 1526 г.). В обмен на свою свободу Франциск I обязался передать Карлу V Бургундское герцогство и уйти из Милана. Но, едва вернувшись во Францию, он отказался от этих обещаний, и в июне 1526 г. военные действия возобновились. Самым драматичным эпизодом этой войны стал штурм и разграбление Рима имперскими войсками во главе с коннетаблем Бурбоном[109] в мае 1527 г. Война закончилась в июне 1529 г.: по миру в Камбре Карл V отказался от Бургундии, а Франциск I — от Миланского герцогства. После различных перипетий войн 1536–1538 и 1542–1544 гг. эти условия были подтверждены миром, заключенным в Крепи в сентябре 1544 г.
4. Реформация поставила перед Карлом V тяжелейшую проблему: одновременно сохранить религиозное единство христианства и политическое единство Империи. Вторую задачу он в целом решил, но потерпел полное поражение в решении первой. В его политике по отношению к немецким протестантам можно выделить два этапа: попытки договориться до 1541 г. и разрыв после этой даты. Сразу после революционного выступления Лютера[110]Карл V пытался приспособиться к такой ситуации. На Вормсском рейхстаге в 1521 г. Лютера осудили, но для воплощения принятого решения в жизнь не сделали ничего. Была поставлена цель созвать церковный собор, чтобы реформировать Церковь и сохранить религиозное единство. На первом Шпайерском соборе (1526) немецким князьям оставили свободу выбора в отношении лютеранского учения, следовать ему или нет. Князья же восприняли попытки примирения как приглашение вести себя в соответствии со своими материальными интересами, многие из них начали секуляризировать имущество Церкви и присваивать его себе. В ответ Карл V в 1530 г. решает возобновить действие Вормсского эдикта 1521 г. против Лютера. Перед лицом такой угрозы протестанты образовали Шмалькальденскую лигу, занимавшуюся политическими вопросами не меньше, чем религиозными. Еще предпринимались попытки примирения, и по Нюрнбергскому миру 1532 г. император обязался не применять силу до того, как состоится церковный собор.
Последняя попытка примирения между двумя конфессиями в 1541 г. в Регенсбурге провалилась. С этого момента Карл V, похоже, вынужден был принять религиозный разрыв и заботиться только о том, чтобы сохранять политическое единство Империи. Собор, начавший свою работу в Тренто (Тридентский собор) в 1545 г. в отсутствие лютеран, был созван слишком поздно. Император начал военные действия против курфюрста Саксонии и его союзников и нанес им поражение при Мюльберге (1547). Аугсбургский рейхстаг в 1548 г. приходит к относительному согласию (Аугсбургский интерим), но измена Морица Саксонского[111], который договорился с королем Франции Генрихом II, в очередной раз поставила Карла V в трудное положение. В конце концов был заключен Аугсбургский мир 1555 г., по которому в государствах, входивших в состав Империи, провозглашалась религиозная свобода[112].
Горькое разочарование, которое принес Карлу V крах самой важной для него мечты — сохранить единство христианского мира перед лицом турецкой опасности, — объясняет его отречение на следующий год. Можно сказать, что ответственность испанского короля за судьбы Империи заставила Испанию вмешиваться в дела, которые ее прямо не затрагивали и тяжело сказались на ее собственном государственном развитии. Это ясно предвидели комунеро, которые с самого начала категорически отрицали имперскую политику. Хуже всего для Испании было то, что и после Карла V его сын Филипп II считал необходимым придерживаться той же позиции. Эпилогом франко-испанского соперничества, начавшегося в 1521 г.[113], стала война, которую Франция объявила новому королю Испании Филиппу II. Ее важнейшим событием стала победа испанцев в битве при Сен-Кантене (1557). С мира в Като-Камбрези (1559) начинается период испанского преобладания в Европе.
Отрекаясь от трона в 1556 г., Карл V оставил своему сыну и наследнику Филиппу II все принадлежавшие ему земли, за исключением Империи[114]. Однако на деле новый король считал, что обязан следовать европейской политике своего отца и всеми силами поддерживать нового императора. Речь идет, таким образом, о политике династической солидарности между двумя ветвями династии Габсбургов, реальным главой которой стал Филипп II. Но поскольку у него не было морального авторитета, которым благодаря императорскому титулу располагал Карл V, его решимость бороться против Реформации воспринималась как идейное оправдание политики, которую подчас расценивали как проявление имперских амбиций Испании.
Филипп II предпринял последний в истории христианства крестовый поход против турок-османов, которые в 1565 г. осаждали Мальту, в 1569–1570 гг. захватили Тунис и в 1570–1571 гг., объявив войну Венеции, овладели Кипром. Венеция, Святой Престол и Испания объединились в Святую лигу, силами которой командовал внебрачный сын Карла V дон Хуан Австрийский[115]. 7 октября 1571 г. союзники разбили турок в морском сражении при Лепанто — серьезный удар для османов, которые, хотя и считались почти непобедимыми, понесли тяжелые материальные и людские потери. Поражение при Лепанто не стало для турок окончательным, но положило конец царившей среди них эйфории.
С 1566 г. главной проблемой для Филиппа II стали Нидерланды, в этом конфликте религиозная идеология и национально-освободительное движение оказались теснейшим образом связаны. В 1559 г. Филипп II поручил управление Нидерландами своей единокровной сестре Маргарите Пармской; ей помогал Совет, среди членов которого выделялся кардинал Антуан Гранвела, пользовавшийся полным доверием монарха. Местное дворянство во главе с Вильгельмом Нассауским, принцем Оранским[116], стремилось оказывать больше влияния на политические вопросы. Филипп II согласился на отставку Гранвелы, но не шел на уступки в отношении свободы вероисповедания. Тогда в 1566 г. кальвинистское меньшинство организовало серию выступлений, которые достигли апогея в уничтожении религиозных образов и разграблении храмов[117].
Реакция Филиппа II была быстрой: в Нидерланды отправилось войско во главе с герцогом Альбой[118], которому было поручено покончить с оппозицией с помощью самых беспощадных репрессий. С этого момента война, в которой религиозные и национально-освободительные факторы были неразрывно связаны, приняла ожесточенный характер. Повстанцы искали помощи против испанского короля у протестантских держав, особенно у Англии. Речь идет о войне идеологий, первой «идеологической войне» Нового времени. С точки зрения Филиппа II, любая уступка повстанцам расценивалась как победа еретиков и потому отвергалась. Эта война, как и все идеологические войны, была ужасна; репрессии вели лишь к появлению новых очагов недовольства и восстания, война на суше и на море разгоралась всё сильнее. В 1573 г. герцога Альбу сменил Луис де Рекесенс[119]. В 1576 г. испанские войска, которые получали жалованье нерегулярно, взбунтовались и разграбили Антверпен. Но эти бесчинства лишь укрепили связи между недовольными нидерландскими дворянами и кальвинистами. Сменивший Рекесенса дон Хуан Австрийский заключил перемирие, но ненадолго. Военные действия возобновились. Следующий правитель Александр Фарнезе[120] небезуспешно стремился вбить клин между католиками, которых было много на юге страны, и кальвинистами. Такое решение вопроса в конечном счете возобладало, и в результате страна оказалась разделена на две части*.
Война в Нидерландах помогает понять, каким образом отношения Испании с Англией и Францией приняли столь враждебный характер. В эволюции отношений с Англией во второй половине XVI в. можно выделить три периода:
1. Сначала краткий период унии, когда Филипп (на тот момент еще наследный принц), как супруг Марии Тюдор, стал королем-консортом Англии[121].
2. Но после смерти Марии Тюдор и восшествия на престол Елизаветы I нидерландские повстанцы начинают вызывать все большую симпатию у английского правительства[122]. Английские корсары, такие как Джон Хоукинс и Фрэнсис Дрейк, нападают на испанские корабли, хотя официально две страны не воюют друг с другом.
3. В 1585 г. начинается открытая война. Поскольку фламандские повстанцы получают из Англии военную и финансовую поддержку, Филипп II решает напасть на англичан, чтобы затем успешнее подавлять своих восставших вассалов в Нидерландах. Речь шла о вторжении на Британские острова, и для этого был подготовлен флот из шестидесяти пяти больших кораблей, на которых находились 11 тыс. матросов и 19 тыс. солдат, — Непобедимая армада. Операцию предполагалось осуществить в два этапа: сначала нужно было погрузить на корабли войска Александра Фарнезе, которые ожидали армаду в Нидерландах, а затем высадить экспедиционный корпус в Англии. Для этого требовался хороший порт, но повстанцы сделали всё для того, чтобы первая часть плана вторжения провалилась; к этому добавились ветры и бури, и в результате операция потерпела крах (1588).
Война в Нидерландах отравила и отношения с Францией, которая после мира в Като-Камбрези уже не имела никаких оснований для соперничества с Испанией в Италии. В правление Филиппа II испано-французские отношения проходят через три этапа: 1556–1589, 1589–1595 и 1595–1598 гг. Первые два более благоприятны для Испании. В ходе третьего этапа Франция восстановила свое политическое единство, но обе страны, истощенные полувековыми войнами, были вынуждены пойти на компромисс.
10 августа 1557 г. войска Католического короля разбили французов при Сен-Кантене. Мир в Като-Камбрези был выгоден для Испании, которой удалось утвердить свою гегемонию в Италии более чем на столетие. Ближайшим следствием мира стал брак между вторично овдовевшим Филиппом II и дочерью Генриха II Французского и Екатерины Медичи Изабеллой Валуа, тогда еще тринадцатилетней девочкой. Изабеллу воспринимали в Испании как Королеву мира; думали, что с ее воцарением закончатся войны, в которых с конца предыдущего столетия сталкивались две самые могущественные европейские державы. Однако международная обстановка оставалась тревожной из-за раздоров между католиками и протестантами. Одной из причин, побудивших Генриха II в 1559 г. подписать мир с Испанией, было стремление развязать себе руки для активных действий против протестантов. Но король скончался 30 июня того же года. На следующий год умер и его сын и наследник Франциск II. Корону Франции унаследовал десятилетний мальчик Карл IX. На его мать Екатерину Медичи были возложены обязанности регента, и в этом качестве она эффективно руководила французской политикой в течение тридцати лет, до своей смерти в 1589 г.[123] Она оставалась верна католицизму, но была вынуждена считаться с тем, что во Франции существовала многочисленная и могущественная партия гугенотов[124]. Сначала она пыталась не обострять с ними отношения. Именно в этой связи следует рассматривать свидание в Байонне в июне 1565 г. Речь шла о том, чтобы упорядочить отношения между двумя государствами на фоне успехов протестантизма. Байонна обозначила вершину добрых отношений между двумя странами, но конкретных результатов достигнуто не было[125]. Воинствующие католики выступали против примиренческой деятельности королевы и предлагали искать поддержки Испании, чтобы решительно покончить с ересью. Эта партия — Святая лига — несет ответственность за убийства Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г., во время которой погибло не менее 30 тыс. гугенотов[126]. С этого времени Филипп II поддерживал с Лигой тесные связи и в 1576 г. подписал с ней соглашение. Из Испании стали поступать деньги на оплату французских католических войск и подкуп потенциальных сторонников.
В 1584 г. наследником французского престола становится глава гугенотов Генрих Бурбон, король Наварры. И Лига, и Филипп II были едины в том, что королем Франции ни в коем случае не должен стать еретик. В этой напряженной ситуации 1 августа 1589 г. доминиканский монах Жак Клеман убил короля Франции Генриха III, который перед смертью назначил Генриха Бурбона своим законным наследником. Протестант, открыто поддерживающий нидерландских мятежников, в качестве нового короля Франции не мог устроить Филиппа II, союз которого с Лигой стал еще более прочным. Но выход из такой ситуации должен был иметь политический характер. Французские Генеральные штаты — эквивалент кортесов в Испании — собрались в январе 1593 г., чтобы выбрать короля. В марте в Париж прибыл новый испанский посол герцог Ферия с вполне определенными инструкциями — предъявить права на французский трон инфанты Исабели Клары Эухении, дочери Филиппа II и внучки Генриха II. Однако в большинстве своем французы хотели иметь короля-француза и положить конец гражданским распрям. Народ был сыт по горло войной и диктатурой Лиги, и Генрих Бурбон сумел завоевать симпатии многих. В июне 1593 г. он сделал решающий шаг: вернулся в католицизм и принял помазание как король Франции. Немного времени спустя папа Климент VIII, несмотря на давление Испании, отпустил Генриху IV все грехи его прошлого.
Филипп II потерпел полное поражение, но дело этим не закончилось: в 1595 г. уже Генрих IV объявил войну Филиппу II, поскольку тот пытался, использовав религию как предлог, отнять у него французский трон. Война не давала перевеса ни одной из сторон. На самом деле обе страны уже не могли оплачивать длительные военные действия. Поэтому они согласились на посредничество папы Климента VIII и 2 мая 1598 г. подписали мирный договор в Вервене, по которому все вернулось примерно к тому, о чем договорились почти за полстолетия до этого в Като-Камбрези.
Индии
XVI век был для Испании временем не только ее политической гегемонии в Европе, это еще и эпоха масштабной экспансии в Америке. Когда Габсбурги пришли к власти, Испании уже принадлежали Антильские острова, которые в 1500–1515 гг. подвергались жестокой эксплуатации. В завоевании территории будущей империи можно выделить три этапа: Конкиста Антильских островов (1492–1515), Мексики (с 1520 г.) и Перу (с 1530 г.).
Уже в ходе второй экспедиции Колумба, с 1493 г. начинается переход от открытий к колонизации, что показывает и ее масштаб (17 кораблей), и создание в Севилье соответствующего ведомства во главе с Хуаном Родригесом де Фонсека[127]. Начиная с 1508 г. осваивается Пуэрто-Рико, с 1511 г. — Куба. К моменту смерти Фернандо Католического в 1516 г. из Антильских островов уже высосаны все соки. Начинаются поиски земель, которые можно было бы открыть и завоевать на материке. В этом контексте задумывается экспедиция в Мексику. 18 ноября 1518 г. Эрнан Кортес, ослушавшись приказа губернатора Кубы Диего Веласкеса, отплывает с 11 кораблями, примерно 500 солдатами, 200–300 индейцами, 15 пушками и таким же количеством лошадей. В апреле 1519 г. он высаживается на побережье Мексики, проникает в глубь территории и в августе привлекает на свою сторону племена тлашкаланцев (тласкаланцев), которых ацтеки не сумели покорить. Чтобы навести страх на врагов, в октябре Кортес устраивает резню в Чолуле[128]. Месяц спустя он входит в столицу ацтеков Теночтитлан и навязывает свою власть императору Моктесуме, но должен вернуться к побережью для борьбы с Панфило де Нарваэс, которого послал Веласкес, чтобы наказать Кортеса за измену. Тем временем опрометчивые действия Педро де Альварадо в столице вызвали восстание индейцев. Кортес вернулся в Теночтитлан, но был вынужден вновь оставить город 30 июня 1520 г. в трагическую «Ночь печали»[129]. В августе 1521 г. Кортес вновь занял столицу и окончательно установил свою власть над древней империей ацтеков. Действуя из центральных районов, он методично подчинял соседние территории.
Завоевание империи инков не менее впечатляет. В 1526 г. три авантюриста — Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и некий клирик по фамилии Луке — объединили свои усилия[130]. К 1531 г. Писарро набрал войско в Панаме. В ноябре 1532 г. он вступил в Кахамарку. Он заманил верховного инку Атауальпу в засаду, пленил его и потребовал колоссальный выкуп, размеры которого потрясли Европу. Несмотря на уплату выкупа, Атауальпа был казнен. Писарро занял столицу инков Куско, но предпочел установить центр управления страной близ побережья, основав для этой цели новый город Лиму (1535). Затем победители перессорились между собой. Альмагро оспаривал власть у Писарро, который приказал его казнить. Сторонники Альмагро отомстили за его смерть, убив Писарро (1541). Первый вице-король Бласко Нуньес Вела вступил в конфликт с конкистадорами и погиб в бою (1546). Лишь новый вице-король Педро де ла Гаска восстановил в 1548 г. авторитет Короны. С завоеванием других американских территорий проблем было меньше, за исключением Чили; там в 1541 г. был основан город Сантьяго, но арауканы оказывали серьезное сопротивление. В Венесуэле Гонсало Хименес де Кесада, выступив из города Санта-Марта[131], проник в глубь материка по реке Магдалена и в апреле 1538 г. основал город Санта-Фе-де-Богота, столицу территории, которая с этого времени стала называться Новой Гранадой. В это же время другие конкистадоры действовали со стороны залива Ла-Плата. С основанием в 1537 г. города Асунсьон начинается колонизация Парагвая.
Менее чем за 20 лет две огромные империи, прекрасно организованные и густонаселенные, были повержены авантюристами, число которых в каждой экспедиции почти никогда не превосходило 1 тыс. человек. Как же объясняются столь легкие, но убедительные победы? Понять это позволяют три причины:
1. Техническое превосходство испанцев, которое компенсировало их малочисленность. Индейцы не знали выплавки железа. Луки со стрелами, камни, копья и лассо индейцев были малоэффективны против огнестрельного оружия и стальных кирас, шлемов и шпаг европейцев, которые к тому же использовали в этой борьбе животных, неизвестных в Америке: коней и псов, которые вели себя как дикие звери. Несомненно, в этом отношении испанцы обладали преимуществом, но это не решающий фактор, тем более что численное превосходство всегда было на стороне индейцев.
2. Более важными являлись религиозные факторы — верования, которые психологически ограничивали возможность индейцев сопротивляться: они ожидали возвращения богов, за которых сначала и принимали европейцев. К тому же индейцев косили страшные эпидемии, которые не затрагивали европейцев, и понятно, что индейцы видели в этом волю небес, считая, что боги их покинули.
3. Наконец, следует иметь в виду политические факторы: испанцы почти всегда имели дело с противниками, которые враждовали между собой и не могли объединиться. Европейцы сумели воспользоваться этим соперничеством, как в случаях с ацтеками и инками, которые вызывали недовольство у покоренных ими племен.
Эта колониальная империя, первая в истории Нового времени, была очень быстро организована на основе тех политических и административных структур, которые в целом будут функционировать вплоть до освобождения колоний в начале XIX в.
Основу данной системы составляли кабильдо[132] новых городов, основанных конкистадорами. На страже интересов государства стояли должностные лица — губернаторы, главные алькальды, коррехидоры — и судебные инстанции — аудиенсии. Первая из них была основана в 1511 г. в Санто-Доминго, затем они появились в Мехико, Гватемале, Панаме, Лиме, Санта-Фе-де-Богота… Вокруг аудиенсий формировались административные регионы, наряду с которыми на наиболее важных и богатых завоеванных территориях в XVI в. были созданы два вице-королевства: Новая Испания с центром в Мехико и Перу с центром в Лиме. В самой Испании Совет Индий стал своего рода коллективным министерством в области колониальной политики с функциями управления и контроля с помощью королевских инспекторов (visitadores).
С самого начала эксплуатация богатств Нового Света основывалась на двух установленных Короной принципах: монополии и предпочтения горных разработок сельскому хозяйству. Учрежденная в Севилье в 1503 г. Торговая палата стала органом, призванным блюсти кастильскую монополию. Она контролировала ввоз всех товаров в Новый Свет и вывоз из него: лишь пройдя через Севилью, всё привезенное из Америки поступало в другие места Испании и всей Европы.
Конкистадоры прибывали в Индии, привлеченные соблазном быстрого и легкого обогащения, их интересовали в первую очередь золото, серебро и жемчуг. Устанавливая свою власть на землях Америки, Корона следовала в русле этих чаяний. Отсюда приоритет полезных ископаемых над плодами земли, рудников над сельским хозяйством. Последнее в XVI в. находилось в некотором небрежении. Напротив, рудники в Мексике (Сакатекас) и Перу (Потоси), где добывали драгоценные металлы, привлекали переселенцев, купцов и авантюристов, так что не случайно именно на этих двух территориях были созданы первые вице-королевства.
Завоевание этой необъятной Империи почти ничего не стоило Короне. На государственные средства были снаряжены только экспедиции Колумба. После него обычным стало самофинансирование завоеваний, которые, за немногими исключениями, отдавались в руки частных лиц, а Корона лишь давала им необходимые разрешения.
Торговая палата, призванная контролировать монополию, была создана именно в Севилье в силу разных обстоятельств, как географических (близость Канарских островов и благоприятные ветры), так и экономических и социальных (проживание в Андалусии иностранных купцов, изобилие там пшеницы, оливкового масла и вина). Первооткрывателей и конкистадоров интересовали в первую очередь пряности, жемчуг и драгоценные металлы; они стремились извлечь из завоеванных территорий максимальную и самую быструю выгоду. И богатства Индий действительно поступают в Европу во все возрастающем объеме. Целью колонизации становится, таким образом, эксплуатация Индий, а не их развитие.
Конкиста имела следствием исчезновение самобытных цивилизаций майя, ацтеков и инков, гибель значительной части автохтонного населения. Она поставила также юридическую проблему: по какому праву испанцы установили свою власть над ранее независимыми народами? О демографической катастрофе с присущей ему страстностью заявил священник Бартоломе де Лас Касас[133]. Хотя о конкретных цифрах ведутся споры, исследователи сходятся в том, что речь идет о чудовищной катастрофе: в течение столетия численность населения Америки сокращалась, она потеряла по меньшей мере три четверти населения. Демографический упадок объясняется главным образом двумя факторами: эпидемиями и травмой, вызванной Конкистой. Во всех случаях, когда испанцы оказывались на густонаселенных территориях, удар оказывался невероятной силы. Достоверно известно, что эпидемия оспы на Эспаньоле в 1518–1519 гг. уничтожила почти все индейское население, в то время как европейцы, имевшие к ней иммунитет, успешно сопротивлялись болезни. Войска Кортеса принесли этот вирус в Мексику. Оттуда эпидемия распространяется в Гватемалу, затем еще дальше к югу, достигнув империи инков примерно в 1525–1526 гг. На этих территориях с большой плотностью населения смертность была ужасающей. Вслед за оспой в 1530–1531 гг. пришла корь, затем в 1546 г. одна из разновидностей тифа, в 1558–1559 гг. — грипп, затем дифтерия, паротит (свинка) и т. д. К удару микробиологии добавилась психологическая травма, вызванная Конкистой. Традиционное общество распалось или даже полностью исчезло. Только со второй половины XVII в. появляются признаки демографического восстановления.
Обоснование законности Конкисты и колонизации Америки связано с двумя серьезными проблемами:
1. Проблема юридическая и политическая: по какому праву испанцы завоевали Индии и владеют ими? Эти споры известны под названием «диспут о справедливости права завоевания».
2. Проблема экономическая и моральная: имеют ли испанцы какое-либо право обращать индейцев в рабство и заставлять на себя работать? Это проблемы рабства, принудительного труда и энкомьенды.
Споры начались после проповеди доминиканского монаха Антонио Монтесиноса на Эспаньоле в 1511 г.[134] В законах Бургоса (1512–1513) предпринималась попытка ограничить злоупотребления при эксплуатации индейцев путем организации энкомьенды[135] — юридической формы, с помощью которой пытались совместить решение трех задач:
1. Уважать статус индейца как свободного подданного короля, ведь теоретически индеец, живший в энкомьенде, не был рабом.
2. Обращать индейцев в христианство, т. е., как сказали бы в XIX в., цивилизовать их; решение этой задачи должны были обеспечить энкомендеро.
3. Осваивать завоеванные территории, используя рабочую силу индейцев.
На самом деле законы Бургоса освятили авторитетом права уже существовавшую ситуацию и легализовали принудительный труд индейцев. Полемика об этом велась в течение всего правления Карла V: выступления Лас Касаса, лекции Франсиско де Витория, защита колонизации Сепульведой и диспут в Вальядолиде[136]. Монах Франсиско де Витория делился своими размышлениями на эту тему с кафедры Саламанкского университета; в своих знаменитых лекциях 1539 г. он отвергает то, что называет несправедливыми правооснованиями (Títulos ilegítimos), которыми до этого оправдывали Конкисту; в противовес им он выдвигает другие правовые доводы в оправдание Конкисты. Лекции Витории и выступления Лас Касаса в конце концов убедили влиятельных лиц при дворе Карла V. В 1542 г. монарх издал Новые законы Индий, которые содержали два важнейших распоряжения:
1. Вновь официально и торжественно провозглашался запрет обращать индейцев в рабство.
2. Было принято решение, что любую энкомьенду после смерти своего нынешнего владельца следует упразднить, а ее индейцев отпустить на свободу; вводился запрет на пожалование новых энкомьенд.
Новые законы означали важную победу идей Лас Касаса, но вызвали беспокойство, недовольство и мятежи колонистов Америки. И в Мексике, и в Перу конкистадоры и энкомендеро не допускали и мысли о том, чтобы их лишили прав, которые они считали своим законным достоянием. Восстание в Андах против вице-короля Бласко Нуньеса Велы, которому Карл V приказал проводить в жизнь Новые законы, возглавил Гонсало Писарро. Вице-короля в колонии почти никто не поддержал; ему отказались подчиняться даже оидоры аудиенсии[137]. 18 сентября 1544 г. Нуньес Вела попал в плен к мятежникам. 18 января 1546 г. близ Кито Писарро разгромил немногочисленные верные королю войска, Нуньес Вела погиб в бою. Тогда Карл V понял, что невозможно отвоевать Перу с помощью военной силы и что нужно идти на уступки. В Перу прибыл летрадо лиценциат[138] Педро де ла Гаска, полномочный представитель короля. Он умело убеждал колонистов, что им лучше договориться с законным государем, и собирал войска. 9 сентября 1547 г. он вступил в Лиму и заставил уважать свою власть, власть вице-короля. Гонсало Писарро, покинутому большинством своих бывших сторонников, не оставалось ничего другого, как сдаться. Немного позже он был приговорен к смерти и казнен.
Учитывая возникшие проблемы и споры о Конкисте, Совет по делам Индий решил изучить суть дела и созвать хунту, состоящую из теологов и юристов, чтобы обсудить, «каким образом эти завоевания могут быть осуществлены в соответствии с законами и совестью». 16 апреля 1550 г. последовал приказ приостановить все завоевания, пока особая хунта, которую постановили собрать в Вальядолиде, не решит, дозволено ли следовать прежней политике или же нужно менять ее методы. Вальядолидский диспут не положил конец этим спорам. При этом Витория еще ранее озаботился тем, чтобы составить список правооснований, которые узаконивали уже свершившиеся завоевания, и предлагал улучшения и гарантии для местного населения в Индиях. В Законах Индий предприняли попытку решить эту задачу.
Колониальная политика переосмысливается при Филиппе II. Установления Сеговии (1573) запрещают даже использование слова «завоевание». Формально это дань уважения Лас Касасу, но в действительности ордонансы сохраняют за Испанией право продолжать колониальную экспансию. Наиболее важное событие этого времени — колонизация Филиппин; их открыли при Карле V, но начали систематически осваивать в 1565–1593 гг. Тогда же прекращается критика Конкисты. Великая хунта (Junta Magna) в 1568 г. запретила продолжать споры о справедливости права Испании на завоевание Индий. В 1571 г. были изъяты все бумаги, которые остались в Вальядолиде после смерти Лас Касаса, и запрещена их публикация.
Политика гегемонии, которую Филипп II осуществлял в Европе, постоянно требовала все более значительных финансовых ресурсов. Казна не могла обойтись без золота и серебра Нового Света. Поэтому колониальным властям поручалась задача поднять производительность рудников, а для того чтобы обеспечить их необходимой рабочей силой, требовалось принуждение. В этой связи понятно, почему вице-король Перу Франсиско де Толедо[139]для организации добычи серебра на рудниках Потоси и Уанкавелики[140] вновь вернулся к институту, восходящему еще к инкам, — мите, т. е. к принудительному труду индейцев. Несмотря на протесты моралистов и некоторых теологов, мита продолжала использоваться вплоть до XVIII в.
Католическая монархия
При Габсбургах, как и при Католических королях, Испания не обладала политическим единством. Она оставалась совокупностью территорий (королевств, графств, принципатов, сеньорий), каждая из которых сохраняла свой индивидуальный облик (институты, законы, налоговую и денежную систему, таможни, язык и т. д.). Они имели только одну общую черту: ими управлял один и тот же государь, который одновременно был королем Кастилии, Арагона, Валенсии, графом Барселонским и т. д. Как же назвать такое политическое объединение? Говорить об Испании было бы неадекватно. Нельзя говорить о короле Испании, имея в виду Карла V или Филиппа II[141]. Современники предпочитали использовать иные термины, упоминая достоинство или титул, которым пользовался государь: Империя и император во времена Карла V, а начиная с Филиппа II — католический король, Католическая монархия[142].
Все эти территории соединялись воедино путем наследования. Это были родовые владения, которые государи получали от своих родителей и передавали потомкам на определенных условиях. Во времена Карла V можно выделить три группы территорий:
1. Земли Кастильской Короны: собственно кастильские королевства (Кастилия, Леон, Толедо, Мурсия, Кордова, Севилья, Гранада…) и присоединенные территории — королевство Наварра, баскские провинции, Индии, где были созданы два вице-королевства: Новая Испания (Мексика) и Перу.
2. Земли Арагонской Короны — королевства Арагон и Валенсия, принципат Каталония — и присоединенные территории: Балеарские острова (королевство Мальорка), Неаполитанское и Сицилийское королевства[143].
3. Родовые владения Габсбургов: Нидерланды, Франш-Конте, Австрия, феоды в Германии, а также императорский титул[144].
В 1556 г., отрекаясь от престола, Карл V разделил наследство на две части: своему брату Фердинанду[145] он уступил императорское достоинство и родовые владения Габсбургов (за исключением Нидерландов и Франш-Конте), а сыну Филиппу завещал земли Кастильской и Арагонской Короны, а также Нидерланды и Франш-Конте[146]. Здесь уместно отметить, что с момента своего брака с Марией Тюдор в 1554 г. Филипп уже был королем-консортом Англии (где находился в 1554–1555 гг.) и оставался им до смерти своей супруги в 1558 г.
Кроме того, в 1580 г., после различных юридических перипетий и военного вмешательства, Филипп II присоединил Португалию со всеми ее владениями. Дело в том, что в 1578 г. юный король Португалии Себастьян, пытаясь восстановить на троне королевства Фес (Марокко) Мулея Мухаммада, погиб в сражении при Алькасаркебире. Корону унаследовал тогда кардинал-инфант дон Энрике, но он был стар, болен и не имел наследников, поэтому началась борьба за трон. Филипп II, сын императрицы Изабеллы, второй дочери короля Мануэла I, считал, что у него больше прав, чем у других претендентов — герцогини Брагансы доньи Катарины и приора Крату дона Антониу[147]. Чтобы сломить сопротивление соперников, Филипп II отправил в Португалию флот, который возглавил Альваро де Басан[148], и войско под командованием герцога Альбы. В апреле 1581 г. португальские кортесы в Томаре в конце концов присягнули Филиппу как королю Португалии. В июле того же года он вступил в Лиссабон. Так Португалия вошла в состав Католической монархии, сохранив, естественно, свои собственные политические институты. Колониальные владения португальцев с этого времени тоже стали частью владений Католического короля. В составе Испанской монархии политическая интеграция в землях Кастильской Короны была гораздо выше, чем в Арагонской Короне, но далеко не полной: наряду с кастильскими кортесами существовали генеральные хунты баскских провинций и кортесы Наварры; эти две территории сохраняли свое собственное административное устройство и режим налогообложения, что давало им относительную автономию от Кастилии; в Наварре государя представлял его вице-король. Арагонская Корона состояла из трех основных территорий: принципат Каталония, королевства Арагон и Валенсия, — каждая из которых имела свои особые политико-административные институты и свои кортесы. На каждой из них, как и на Сицилии и в Неаполе, государя представлял вице-король. Различные составные части монархии находились в неравном положении. По историческим, экономическим и политическим причинам баланс был смещен в пользу Кастилии. Она являлась наиболее обширной и населенной, обладала более развитой экономикой, чем другие области Пиренейского полуострова. Поэтому государь предпочитал опираться на Кастилию, откуда извлекались необходимые для внешней политики финансовые и людские ресурсы. Остальные территории в меньшей степени участвовали в общих расходах. Кортесы Каталонии, Арагона и Валенсии, состоявшие из представителей трех сословий — знать, клир, горожане, — утверждали налоги в сокращенном размере, после долгих обсуждений и протестов против злоупотреблений королевских должностных лиц (так называемых «действий против фуэро», contrafueros), которые следовало возместить пострадавшим в виде денежных компенсаций. Этим объясняется растущее стремление монарха избегать регулярного созыва кортесов Арагонской Короны.
Были явления и события, когда ограничения королевской воли, связанные с фуэро, становились очевидны: разбой в Каталонии и Валенсии и так называемая «арагонская смута» (alteraciones de Aragón).
Разбой — бедствие, которое глубоко затронуло восточные районы Пиренейского полуострова. Существовал разбой аристократов, т. е. сведение счетов между соперничавшими группировками знати, в котором использовались вооруженные отряды морисков; существовал и «народный бандитизм», вызванный демографическим давлением и нищетой; наконец, был и разбой морисков. И ко всему этому следует добавить незащищенность берегов от берберийских корсаров. Борьба с ними была стократ труднее из-за необходимости строго и буквально соблюдать все местные законы; впрочем, это не помешало, например, маркизу Айтоне, вице-королю Валенсии в 1581–1594 гг., действовать очень жестко и, несмотря на все протесты, не обращать особого внимания на фуэро.
Во время «арагонской смуты» королевская воля также столкнулась с проблемой строгого соблюдения фуэро. Этот вопрос оказался тесно связан с делом об измене государственного секретаря (с 1567 г.) Антонио Переса. Он был одним из самых близких помощников монарха, но судьба его резко изменилась в 1578 г., с момента убийства Хуана де Эскобедо, секретаря дона Хуана Австрийского. С самого начала говорили, что Перес организовал это убийство; его также обвиняли в интригах и тайных переговорах с фламандцами и французами. Говорили и об участии во всем этом доньи Аны де Мендоса, вдовы советника короля принца Эболи. Антонио Переса и принцессу Эболи задержали 28 июля 1579 г. Их обвинили в измене королю и в передаче государственных тайн фламандским мятежникам и другим лицам. Перес безуспешно пытался бежать 31 января 1585 г. Со второй попытки, 19 апреля 1590 г., ему это удалось. Он нашел убежище в Арагоне, где, опираясь на свой статус уроженца Арагонской Короны, воспользовался привилегией иммунитета от преследования (так называемая «привилегия декларации», т. е. «заявления о праве на защиту» — privilegio de manifestación); такой человек оказывался под защитой главного хустисии королевства Арагон[149], и любые действия иных властей против него становились невозможны вплоть до вынесения окончательного приговора по его делу. Тогда Филипп II решил передать это дело инквизиции — трибуналу, на действия которого не распространялись ни фуэро, ни прочие привилегии; достаточно было обвинить Переса в какой-нибудь ереси. Однако 24 мая 1591 г., когда инквизиторы попытались перевезти подследственного в свою тюрьму в Альхаферии[150], жители Сарагосы взбунтовались и вынудили власти вернуть Переса в тюрьму главного хустисии Арагона. Инквизиция вторично попыталась 24 сентября 1591 г. перевести Переса в свою тюрьму, но последовали новые народные волнения.
Собранное еще летом войско ожидало лишь благоприятного момента, чтобы восстановить прерогативы монарха. 15 октября Филипп II наконец приказал этому войску войти в Арагон. Главный хустисия Арагона Хуан де Лануса объявил, что этот шаг является нарушением фуэро, и призвал все королевство сопротивляться вторжению. Однако его сторонники смогли собрать лишь 2 тыс. человек, плохо снаряженных, недисциплинированных и без всякого военного опыта. Другие составные части Арагонской Короны, Каталония и Валенсия, ничего не сделали, чтобы помочь арагонцам, войско которых рассеялось без боя. Королевская армия во главе с Алонсо де Варгас вошла в Сарагосу 12 ноября. Месяц спустя Лануса взошел на эшафот. В этой казни представители либеральной историографии XIX в. хотели видеть символ борьбы за арагонские вольности против тиранической монархии. Современные исследователи, напротив, доказывают, что события 1591 г. были восстанием привилегированных слоев (низшего дворянства и городской олигархии), ограниченным пределами столицы королевства, и что власти урегулировали проблему наименее болезненным образом — с помощью реформ, которые гарантировали сохранение фуэро, но одновременно позволили государю пользоваться своей абсолютной властью. Действительно, кортесы в Тарасоне (1592) не покончили с арагонскими фуэро; они ограничились тем, что отменили наиболее архаичные аспекты законодательства, такие как правило единогласия, которого требовалось достичь при голосовании в кортесах, чтобы издать или изменить какой-либо закон.
Волнения в Арагоне показали границы королевской власти. Власть Карла V и еще более Филиппа II впечатляет, однако привлекает внимание отсутствие внутренних связей в необъятном целом, состоявшем из разных государственных образований, в которых не видно признаков единства. Связующим звеном являлся монарх, которому помогали советы, организованные по территориальному принципу: Королевский совет (Совет по делам Кастилии), Советы по делам Индий, Арагона, Италии (он отделился от Совета по делам Арагона в 1555 г.), Фландрии, Португалии… Существовали и органы, общие для всех территорий, — Государственный совет, Военный совет, — но они занимались преимущественно военными вопросами и дипломатией. Большая политика, т. е. внешняя политика, оставалась исключительной прерогативой государя, а от подданных лишь требовалось, чтобы они участвовали в этом, платя налоги. Карл V, по крайней мере дважды, в 1520 и 1527 гг., пытался заинтересовать кастильские кортесы своей внешней политикой, но депутаты не дали себя убедить, и с этого времени монархи, похоже, никогда больше не пытались советоваться об этом, пока на излете столетия кортесы в Мадриде в конце концов не обеспокоились огромным налоговым бременем, которого потребовала война в Нидерландах[151].
О том, чтобы заинтересовать общими проблемами Испанской монархии остальные королевства, речь никогда не шла. Более того, соблюдался обычай просить у них меньше денег, чем предполагала численность их населения. Так усилилась тенденция управления всеми подвластными территориями из Кастилии, сложившаяся еще при Католических королях. Кастильцами были и налогоплательщики, и большинство высших должностных лиц, и даже вице-королей. Кастильцами в конце концов стали и сами монархи, особенно начиная с того момента, когда столица этой необъятной империи была окончательно установлена в Мадриде[152]. Из Мадрида или из Эскориала — монастыря-резиденции, сооруженного в 1563–1584 гг. по приказу Филиппа II, — исходили приказы, предназначенные для различных рассеянных по всему свету составных частей того политического целого, видимым главой которого являлся Католический король. Кастилия, таким образом, превратилась в центр своего рода конфедерации и тяготела к тому, чтобы стать важнейшей составной частью и моделью, поскольку для ее управления возникало меньше препятствий. Существовала возможность достичь и более полной интеграции. Но тогда этого не сделали, а когда в XVII в. это попытался сделать граф-герцог Оливарес[153], оказалось уже поздно.
Защита веры
Очевидно, что в XVI в. в Испании постепенно устанавливается единство веры, т. е. реализуется замысел Католических королей. Католическая ортодоксия железной рукой утверждалась государством, создавшим для этого весьма действенное орудие — инквизицию. Следует признать, что религиозная нетерпимость характерна в XVI в. не только для Испании. Но столь же очевидно, что только в Испании политика нетерпимости осуществлялась столь организованно, с использованием разветвленного бюрократического и административного аппарата, обладавшего филиалами в разных провинциях. И речь шла не столько о католицизме как таковом, сколько о самой жесткой форме ортодоксии.
Против потомков иудеев использовалось такое мощное оружие, как «чистота крови». Чтобы вступить в монашеский или духовнорыцарский орден, в некоторые «главные коллегии» университетов, стать членом соборного капитула или заниматься некоторыми профессиями, требовались сведения о «чистоте крови», т. е. доказательства того, что этот человек не был сыном или внуком еретика или вообще привлекавшегося к суду инквизиции. Позже дискриминация стала гораздо более суровой. Достаточно было иметь предка-иудея (причем даже если правоверие кандидата подтверждалось инквизицией), чтобы лишиться доброго имени и доступа к некоторым званиям и должностям. Первые статуты «чистоты крови» появились в XV в.: среди рехидоров Толедо (1449), в Бискайе и Гипускоа, в коллегии Сан Бартоломе в университете Саламанки (примеру которой в 1488 г. последовала коллегия Санта Крус в университете Вальядолида), в духовнорыцарском ордене Алькантара (1483), в монашеском ордене иеронимитов (1486)… В XVI в. статуты приобрели всеобщий характер, хотя и встречали сопротивление. Когда кардинал Силисео[154] в 1547 г. ввел требования «чистоты крови» для каноников Толедского собора, это вызвало яростные споры. Орден иезуитов в течение многих лет противился всякой дискриминации, основанной на «чистоте крови», но в конце концов в 1593 г. присоединился к общей практике. Вокруг проблем, вызванных «чистотой крови», возникла обстановка настоящего психоза. Это показывает знаменитый трактат «Позорное пятно знати» («Tizón de la nobleza»), приписываемый кардиналу Франсиско де Мендоса-и-Бобадилья, который был задет тем, что в звании рыцаря одного из духовно-рыцарских орденов отказали его племяннику, сыну графа Чинчона. В трактате прослеживаются генеалогии многих знатных семейств, в роду которых были иудеи или конверсо.
Принцип «чистоты крови» применялся также к потомкам мавров, которых называли морисками, но это меньшинство существенно отличалось от конверсо. Если обращенные иудеи были торговцами, банкирами, медиками, клириками, т. е. составляли часть зарождавшейся буржуазии, то мориски, шла ли речь о бывших мудехарах Кастилии и Арагона или о потомках мавров Валенсии и Гранады, принадлежали большей частью к сельским пролетариям. Конверсо стремились раствориться в христианском обществе, и их обвиняли именно в этом, в то время как мориски сопротивлялись всякой ассимиляции, сохраняя свои одежды и пищевые привычки, а подчас и используя арабский язык. В отношении религии также можно отметить важные различия. Мориски и после насильственного обращения оставались верными исламу, но, похоже, с точки зрения его дальнейшего распространения не представляли серьезной опасности для католицизма, учитывая их общественную изоляцию и в целом приниженное и жалкое положение. Конверсо, напротив, происходили из городских предпринимателей и имели достаточно высокий культурный уровень. Это люди грамотные и образованные, которые много путешествовали, интересовались интеллектуальными и религиозными спорами. И даже когда их обращение было искренним, они вносили в католицизм оттенки иудаизма, которые очень беспокоили инквизиторов. Поэтому по отношению к морискам она занимала гораздо менее жесткую позицию, чем по отношению к конверсо. Последние, будучи жертвами дискриминации, находили поддержку лишь среди части интеллектуальной элиты, возмущенной их преследованиями; напротив, морискам на протяжении долгого времени покровительствовали аристократы. Такое отношение не имело ничего общего с филантропией, а лишь преследовало конкретные материальные интересы: мориски, работники умелые и непритязательные, нетребовательные к вознаграждению, являлись для сеньоров необходимой рабочей силой; их эксплуатировали, но относились к ним снисходительно. Поэтому морисков ненавидели не сеньоры, а скорее основная масса старых христиан, клирики и должностные лица.
В Гранаде Католические короли воспользовались восстанием 1500 г., чтобы нарушить условия капитуляции 1492 г., которые гарантировали свободу мусульманского культа, сохранение мечетей и своих обычаев. В Валенсии участники движения жерманий насильно крестили многих мавров, которые под командованием своих сеньоров сражались против них. В 1525 г. официально созданная хунта обсуждала, имеют ли насильственные обращения силу или нет. Пришли к выводу, что имеют, и такая мера была распространена на всех мусульман Арагонской Короны. С этого времени ислам в Испании официально был уничтожен, остались только католики, неофиты, которых следовало наставлять в вере и которым давалось время, чтобы они могли должным образом освоить ее. Для гранадских морисков, наиболее многочисленных и строптивых, последний срок истек в 1566 г. Подвергаемые всяческим притеснениям со стороны сеньоров, клириков, должностных лиц и массы старых христиан, гранадские мориски в конце 1568 г. восстали. Это было прежде всего сельское восстание, события которого развивались в основном в горной местности. Война, очень жестокая с обеих сторон, доставила правительству много хлопот. Покончить с ней поручили дону Хуану Австрийскому. После победы над восставшими из Гранадского королевства изгнали 80 тыс. морисков, распределив их по всей Кастилии, чтобы облегчить ассимиляцию.
Но они по-прежнему в массе оставались неассимилированными и могли представлять опасность для государства, поскольку являлись потенциальными пособниками турок и берберийских корсаров, а заодно и французских протестантов. Так что у властей имелись две причины бить тревогу в связи с проблемой морисков: для Государственного совета это политические мотивы, а для служителей Церкви — религиозные, поскольку, судя по всем свидетельствам, мориски оставались такими же мусульманами, какими были до своего обращения. Филипп II сомневался до последнего и решения так и не принял. Окончательно проблему решил его наследник Филипп III под влиянием своего фаворита герцога Лермы[155]. Изгнание морисков из Испании было осуществлено в 1609–1614 гг. — бесцеремонно, но на редкость эффективно, несмотря на пагубные последствия для экономики страны, особенно для Арагона и Валенсии. Так из Испании в начале XVII в. уехали 300 тыс. морисков. В данном случае речь идет скорее о культурной проблеме, чем о собственно религиозной: Испания так и не сумела ассимилировать потомков мавров.
Если против возможных отклонений от ортодоксии: иудействующих, алюмбрадо[156], эразмианцев, лютеран и прочих протестантов — испанская инквизиция действовала жестоко, то в отношении ведовства, напротив, гораздо более осмотрительно, особенно по сравнению с ужасными репрессиями, которые осуществлялись в других странах Европы. Ведовство глубоко укоренилось с незапамятных времен, особенно в деревне. Это связано с пережитками языческих культов и ритуалов, с невежеством, нищетой и убогостью жизни в селениях, влачивших замкнутое существование. Медики жили в городах, да и там к их помощи прибегали только люди богатые и могущественные. Сельские священники в большинстве были почти столь же невежественны, как их паства, и вплоть до Тридентского собора[157] не слишком занимались ее окормлением. К этому следует добавить верования — вследствие обстоятельств и недостатка точных научных знаний — в темные силы природы и в могущество звезд. Все это способствовало созданию обстановки, в которой все представлялось возможным, сколь бы невероятным оно ни казалось на первый взгляд. Люди искали тайные и чудесные объяснения личным или общественным несчастьям, которые тогда случались столь часто: внезапные болезни и смерти, эпидемии, падеж скота и прочие бедствия. Все это легко приписывалось воздействию колдовства, могуществу, которое демоны передавали людям, заключившим с ними договор.
Конечно, в XVI–XVII вв. было не больше колдунов и особенно ведьм, чем в предшествовавшие эпохи. Но кое-что изменилось: репрессии значительно усилились, светские и церковные власти теперь действовали с невиданным прежде фанатизмом и жестокостью. Возможно, этому способствовала и эпоха Возрождения, благодаря которому в ряде случаев произошел разрыв между образованными людьми и неграмотным простонародьем: хотя гуманисты интересовались некоторыми аспектами народной культуры (пословицы, романсы), но в то же время демонстрировали глубокое отвращение к «невежественной черни», ее варварским обычаям и предрассудкам.
Уместно также отметить условия той эпохи: постоянные войны, кризисы, вызванные ростом цен, голод — все это вызывало тревогу и страхи. Боялись всего и всех. Были распространены коллективные страхи, которые овладевали толпой и приводили к неожиданным крайностям. Наконец, обе Церкви, и протестантская, и католическая, предприняли в этих условиях, особенно с конца XVI в., активные кампании по христианизации сельского мира и стремились выкорчевать остатки язычества, которые встречались везде и всюду. Так объясняются ужасные расправы, в ходе которых по всей Европе отправились на костер тысячи колдунов и в особенности ведьм, и продолжалось это до конца XVII в. Так было по всей Европе, но в Испании в меньшей степени. В Испании, как и всюду, имелись свои ведьмы, но их не так рьяно преследовали и реже наказывали. Это объясняется позицией инквизиции, которая хотя в других случаях и демонстрировала жестокость и нетерпимость, в этом случае действовала с исключительной осмотрительностью и скептицизмом. Инквизиция рекомендовала тщательно расследовать предполагаемые преступления, прежде чем задерживать подозреваемого. Подавляющее большинство испанских инквизиторов не верили в те обвинения, которые предъявляла ведьмам легковерная толпа. Так объясняется относительная умеренность в расправах над ведьмами в Испании, особенно по сравнению с тем, что происходило в это время в других странах.
Испания не осталась в стороне от европейского движения религиозного брожения и обновления, которое характерно для XVI в., но на Пиренейском полуострове в реформаторских тенденциях заметны свои особенности. Как только оформлялись идеи, содержащие хоть какую-то примесь инакомыслия, инквизиция начинала действовать как мощная карающая сила, которая нашла еще одно поле для своей деятельности: перед ней, созданной для борьбы с ересью иудействующих, была поставлена задача выявлять и уничтожать все возникавшие очаги любого отклонения от ортодоксии. Главными движениями, с которыми она сталкивалась, стали движение алюмбрадо (иллюминатов), эразмианство и лютеранство.
Первые доносы на алюмбрадо появились в 1519 г., но лишь в 1525 г. толедская инквизиция издала указ с целью подавить движение. Иллюминатство родилось в городах Кастилии, во дворцах аристократов (адмирала Кастилии в Медине-де-Риосеко, герцога Инфантадо в Гвадалахаре) и в домах богатых бюргеров, например лиценциата Бернальдино в Вальядолиде. Алюмбрадо настаивали на важности веры по сравнению с поступками, на свободе христианина в противовес всем внешним «путам» (будь то ритуалы, церемонии, культ святых, иконы и т. д.), на праве верующих свободно читать Библию, не прибегая к официальной интерпретации теологов. Во всех этих аспектах иллюминатство, похоже, полностью соответствовало религиозным устремлениям той эпохи. Труднее охарактеризовать его по сравнению с другими тенденциями духовных исканий. У него были точки соприкосновения с францисканской духовностью, но существовали и кардинальные расхождения. Имелись и черты сходства с эразмианством, которое в это время начинает распространяться в Испании, однако алюмбрадо разошлись с Эразмом[158] в вопросе о свободе воли. Наконец, иллюминатство нельзя смешивать и с лютеранством. Перед нами — самобытное движение, в котором можно выделить три аспекта: внутреннее христианство, отрицание участия человеческой воли в спасении души, антиинтеллектуализм. Да, иллюминатство было внутренним христианством, но таким, в котором сам Христос занимал второстепенное место, христианством без таинств, культа и церемоний. Все сводилось к тому, чтобы предать себя Богу; это доктрина самоотречения. Алюмбрадо стремились отказаться от всякой собственной воли и, следовательно, оказаться неспособными грешить. Любовь к Богу они ставили выше разума, считая, что к Богу нельзя прийти через понимание или знание, но только через любовь. Иллюминатство, по существу, — это форма мистицизма, которая получила достаточно широкое распространение в Испании XVI в.
В интеллектуальных и просвещенных кругах гораздо важнее было влияние Эразма Роттердамского, главные труды которого — «Разговоры запросто», «Оружие христианского воина» — были переведены на кастельяно в 1520—1530-е гг. Труды голландского гуманиста пользовались в это время почти официальной поддержкой: поклонниками его учения являлись канцлер Гаттинара, секретарь Карла V Алонсо де Вальдес, сам император, архиепископы Толедо и Севильи (причем последний одновременно был и генеральным инквизитором)[159]. Возникает даже впечатление, что в это время эразмианство могло превратиться в официальную доктрину Испании. Призыв к реформе Церкви по инициативе императора, внутреннее христианство, реформа клира — вот те темы, которые все чаще обсуждали в интеллектуальных кругах, прежде всего в недавно основанном университете в Алькала-де-Энарес, в котором культивировался гуманизм. Однако в других интеллектуальных кругах проявляют определенное беспокойство в отношении некоторых аспектов эразмианства и начинают подвергать цензуре все, что казалось подозрительным с точки зрения католической ортодоксии. В 1527 г. в Вальядолиде собираются настоятели основных монашеских орденов и теологи с целью обсудить произведения Эразма. Когда друзья гуманиста поняли, что вопреки их ожиданиям достичь официального одобрения будет не так просто, они предпочли приостановить заседания, пока не будет достигнута какая-то определенность. Враждебное кольцо вокруг испанских учеников Эразма постепенно сжималось. Процесс против секретаря архиепископа Толедо Хуана де Вергара стал еще одним шагом в кампании против испанских эразмианцев, он совпал с изменением политического климата в Европе и со смертью основных сторонников Эразма в высших правительственных сферах — Гаттинары, Вальдеса…[160] Начиная с 1535 г. эразмианство уже не пользовалось официальной поддержкой Короны; хотя им по-прежнему интересовались в кругах служителей Церкви и интеллектуалов, оно все сильнее подвергалось контролю и преследованиям со стороны инквизиции.
Наиболее важным очагом протестантизма в Испании была Севилья. Там действовала группа проповедников, связанных с капитулом собора, среди них выделялись Хуан Хиль (доктор Эгидий), Константино Понсе де ла Фуэнте и доктор Франсиско де Варгас. В 1549 г. Хуан Хиль был схвачен инквизицией, его обвинили в том, что он призывал к внутреннему христианству, предлагал собственное толкование Библии, насмехался над практиками народного благочестия и над церковными структурами. Все это, похоже, не слишком встревожило инквизиторов, которые в 1552 г. приговорили его лишь к легкому покаянию. Хиль умер в 1555 г., а спустя короткое время в Севилье обнаружили книги еретического содержания и одновременно возникли очаги протестантизма в Вальядолиде. Был возобновлен процесс против Хиля, выяснилось, что он был связан с братьями Касалья, протестантами, которых в конце концов задержали в Вальядолиде. Севильские тюрьмы были полны арестованными, но главным организаторам в 1557 г. удалось бежать за границу, среди них двенадцати монахам из иеронимитского монастыря Сан-Исидро-дель-Кампо близ Севильи: Сиприано де Валера, Антонио дель Корро, Касиодоро де Рейна и др. Почти всех их сожгли «в изображении»[161] на аутодафе 1562 г. — заключительном акте севильских репрессий.
Тем временем инквизиция уничтожила вальядолидские очаги протестантизма (аутодафе 1559 г.). После процессов в Севилье и Вальядолиде идеологическая обстановка в Испании кардинально изменилась. До этого времени власти не особенно прибегали к репрессиям, теперь же инквизиция и светские власти демонстрировали гораздо больше решимости, как это показали различные события, случившиеся в том же 1559 г.: генеральный инквизитор Вальдес издал Индекс запрещенных книг, гораздо более обширный, чем соответствующий римский индекс, и был задержан архиепископ Толедо Бартоломе Карранса, ставший жертвой тех глубоких изменений, которые в 1557–1559 гг. произошли в религиозной политике Испании. Его «Катехизис» вышел в свет в Антверпене в слишком неудачный для этого момент, инквизиция включила его в Индекс запрещенных книг, а автора посадили в тюрьму. Казалось подозрительным уже то, что, опубликовав свою книгу на народном языке, он сделал теологические споры общим достоянием. Нельзя сказать, что Карранса благоволил лютеранам, но он объяснял и обсуждал такие скользкие вопросы, как мысленная и словесная молитва, вера и добрые дела, чтение Библии… Последнее в особенности раздражало цензоров. Время споров прошло, теперь против любых врагов католической веры велась жестокая борьба, в которой не было места компромиссам. Архиепископа Карранса приговорили всего лишь к легкому наказанию, поскольку некоторые места «Катехизиса» содержали неосторожные формулировки, но это после того, как он провел в заключении 17 лет, сначала в Испании, потом в Риме.
Жесткая политика, проводившаяся с 1557 г., немного смягчилась с 1573 г., когда генеральным инквизитором стал кардинал Гаспар де Кирога. Хотя защита католической веры во всей ее чистоте занимала власти по-прежнему, конкретные угрозы не казались столь опасными. В Испании уже не существовало настоящей угрозы со стороны протестантизма. Ортодоксия восторжествовала, но было бы ошибочно полагать, что победа была достигнута только благодаря нетерпимости инквизиторов. В действительности ни протестантизм, ни эразмианство не нашли отклика в Испании, речь шла об иностранных влияниях, которые могли на время соблазнить представителей элитарных слоев, но не могли найти поддержки в народе.
Когда в 1545 г. в Тренто начались заседания церковного собора, было уже поздно. Протестанты отказались в нем участвовать. В этих условиях работа Тридентского собора во многом потеряла смысл: вне католицизма уже формировались протестантские Церкви, а собравшиеся в Тренто представляли только те страны, которые признавали власть римского понтифика. Собор ограничился тем, что подтвердил католические догмы в их основных аспектах и реформировал лишь наиболее очевидные пороки Церкви. В то же время были приняты различные постановления, направленные на поднятие культурного и морального уровня низшего клира; особое внимание уделялось его образованию, которое теперь получали в специализированных коллегиях — семинариях, существовавших в каждом диоцезе. Священники, подготовленные таким образом, могли эффективно заниматься религиозным наставлением верующих посредством обучения детей. Основные аспекты догматики кратко излагались в катехизисах. Согласно указу Филиппа II (1564) постановления собора на территории испанских королевств получили силу закона. Честно говоря, главные решения собора не содержали ничего особо нового для Испании. С самого начала XVI в. реформаторские тенденции проявлялись постоянно, в том числе до революционного выступления Мартина Лютера, и, несмотря на разного рода препятствия и подозрения, все время нарастали, поскольку были вызваны попытками интеллектуального и духовного обновления, которые и порождали новые проявления инакомыслия. Следует особенно отметить три аспекта: реформа религиозных орденов, начатая при поддержке кардинала Сиснероса, создание Общества Иисуса (ордена иезуитов) и испанский мистицизм, представленный прежде всего деятельностью и сочинениями св. Тересы де Хесус[162].
Сиснерос начал с поддержки реформаторских тенденций, которые существовали в его собственном ордене францисканцев. Стали уделять больше внимания специфически духовным проблемам, таким как молитва и созерцание. Более важны начинания кардинала с целью поднять культурный уровень клира. С такими устремлениями связано и основание университета в Алькала-де-Энарес, где новые гуманистические тенденции и приемы критики получили широкое признание. Не случайно именно там было подготовлено новое издание Ветхого и Нового Завета с параллельными текстами на разных языках («Biblia políglota o complutense» — «Комплутенская полиглота»). Тем инициативам, которые под руководством Сиснероса осуществлялись в ордене францисканцев и в Алькала, соответствовали реформы у доминиканцев и в университетских центрах Саламанки и Вальядолида. Решающая роль принадлежала Франсиско де Витория. Он сумел переработать и обновить томизм[163], что позволило ему найти ответы на самые злободневные вопросы своего времени (Конкиста и колонизация Америки, отношения между светской и духовной властью и т. д.). Благодаря Витории схоластике в Испании удалось, не отказываясь от своей сути, воспринять лучшие достижения гуманизма[164].
В 1540 г. папа Павел III утвердил устав ордена иезуитов, который сравнительно незадолго до этого основал Игнатий Лойола. Новый религиозный орден имел выраженные миссионерские цели и задумывался как воинство, находящееся на службе у Церкви и веры. Для тех, кто хотел вступить в него, требовалась серьезная интеллектуальная и духовная подготовка, основанная на «Духовных упражнениях» самого Лойолы. Помимо трех классических обетов — нестяжания, целомудрия и послушания, — иезуиты принимали еще один: обет повиновения римскому понтифику.
Общество Иисуса быстро распространило свою деятельность в Испании, Португалии, Италии, Германии, а также в Америке и на Востоке. Иезуиты в своих коллегиях заметно обновили систему образования, что оказало существенное влияние и на историю последующих столетий.
Реформированы были и другие религиозные ордена, в том числе орден кармелиток, глубокие преобразования в котором осуществляла начиная с 1562 г. св. Тереса де Хесус, которая, однако, еще более важна как духовный писатель. В ее сочинениях и в трудах ее соратника св. Хуана де ла Крус[165] сконцентрировались столь притягательные для испанцев XVI в. черты мистики, при этом очищенные от подозрительной склонности к инакомыслию.
В сочинениях св. Тересы описывается ее путь, от первого призвания к внутренней жизни до мистического брака с Богом. Рассказ изобилует символами (замок, сад, вода…), цель которых — донести до читателя, хотя бы в первом приближении, идею, которую по определению невозможно выразить словами. Наиболее известный из этих символов — сравнение души с замком, врата которого — молитва. Он имеет разные чертоги. В первых из них душа очищается посредством аскезы, затем следуют такие ступени, как сосредоточенная молитва самоуглубления и молитва тишины. Пятая обитель представляет молитву единения; наконец, душа постепенно переходит от обручения к бракосочетанию, в ходе которого полностью сливается с Богом, отныне составляя с ним единое целое.
Св. Хуан де ла Крус рассуждал сходным образом. Его опыты созерцания послужили причиной создания произведений двух видов: песней («Темная ночь», «Духовная песнь», «Пламя живой любви») и прозаических трактатов, которые представляли собой своего рода комментарии к поэзии. В его трактатах также говорится о пути души в поисках Бога. В обобщенном виде этот путь символизирует ночь: прежде чем соединиться с Богом, душа должна пройти через испытание ночью, ночным бдением и ночным покоем чувств и разума. Душа должна научиться подавлять свою чувственность, волю, понимание, отбросив всякое представление о Боге, которое могло бы сформироваться, о потаенном Господе, который наносит тем, кого любит, рану, и эту рану только Он может излечить. Душа, раненная таким образом, пускается в странствия в поисках Бога и находит его лишь в конце долгого и трудного пути, высвободившись из всех пут, которые привязывают ее к чувственному миру. «Когда же сочетаются духовным браком Бог и душа, станут два естества едины в духе и любви Господней» («Духовная песнь»).
В контексте испанской истории того времени можно оценить то равновесие, к которому пришли главные учителя испанской мистики. Мы видим, как в творчестве св. Тересы и св. Хуана де ла Крус воплощается равновесие между противоборствующими тенденциями, которые не только представляют интерес в рамках религиозного опыта, но и важны для понимания культуры в целом: с одной стороны, подчинить чувственность дисциплине, чтобы не поддаться тому, что является всего лишь мимолетным и неясным пристрастием; создать интеллектуальную технику, которая позволяет выйти за пределы различных состояний, не потерявшись в смутных сферах эмоциональной жизни; контролировать вдохновение анализом; руководствоваться методом вместо того, чтобы полагаться на инстинкт; примирить личный опыт и коллективную жизнь. Этот высший синтез совершается в нужное время. Культура и общество стремятся к тому, чтобы совпасть. Наступает определенная гармония между культурными и социальными требованиями того времени: покончено с брожением, с немного анархичными поисками новых духовных путей, которые характерны для первой половины XVI в.; все это подчинено духовной дисциплине. Речь идет о триумфе обновленной схоластики, сумевшей усвоить наиболее важные уроки гуманизма. С другой же стороны — потребности сильного государства с явным преобладанием королевской власти, но с сеньориальным давлением, которое нельзя недооценивать. Само Возрождение здесь скорее сеньориальное, чем бюргерское. Не будем забывать, что речь идет о сословном обществе, обществе привилегий, обществе неравенства, в котором одним надлежит властвовать, другим — повиноваться. И осуществлять власть, как и провозглашать истину, должны те, на ком лежит соответствующая обязанность и кто обладает такой привилегией. В конечном счете все это соответствует стремлению Тридентского собора к новому упорядочению католической догматики и желанию Филиппа II подчинить более жесткой дисциплине тенденции часто неконтролируемые, желанию примирить индивидуальные стремления к подлинной личной жизни с требованиями общества, стремившегося обрести внутреннее единство. Расплатой за это были маргинализация меньшинств (конверсо, морисков) и догматизм, который, поощряя внешние проявления религиозности, в конце концов отрицательно повлияет на развитие испанской мысли…