(1700–1808)
Фактически XVIII век в Испании следует отсчитывать примерно с 1680 г., когда начались восстановление экономики и упорядочение государственных финансов, а у «новаторов» возник интерес к идеям Ньютона и Галилея. Этот век можно было бы закончить смертью Карла III в 1788 г., но подлинный разрыв произошел немного позже, с первыми откликами на Французскую революцию. В течение этого периода трон занимали три государя: Филипп V (1700–1746), Фердинанд VI (1746–1759) и Карл III (1759–1788)[204]. В целом это были посредственные короли, даже Карл III, которого считают великим реформатором. Филипп V не являлся столь ярким историческим деятелем, как его французский дед Людовик XIV; по словам А. Домингеса Ортиса[205], «он, разрываясь между болезненной чувственностью и искренним благочестием, шел с супружеского ложа в исповедальню, что оставляло мало времени на государственные дела». Карл IV, хотя он остался в истории в том образе, который Гойя запечатлел на королевском семейном портрете[206], на самом деле был не хуже своих предшественников; всех этих королей подданные скорее уважали, чем любили. Их заслуга заключалась в том, что с ними пришел новый взгляд на положение страны и что они призвали к управлению людей, которых считали способными осуществить необходимые реформы.
Мы часто склонны преувеличивать новаторство Бурбонов и влияние на их деятельность французских идей, но в действительности Испания вступила в эпоху перемен еще в последние два десятилетия XVII в. Именно тогда были намечены основные черты последующего периода: монетная реформа, которая принесла Испании более столетия стабильного денежного обращения, и перераспределение национального богатства, для которого характерно снижение экономической роли центральных областей и быстрое развитие периферии. В политическом плане первые Бурбоны воспользовались обстоятельствами, чтобы хотя бы отчасти осуществить мечту Оливареса — унифицировать Испанию, отныне сведенную к своим пиренейским владениям и к колониальной империи. Начиная с XVIII в. можно уже говорить об Испании, а не о совокупности граничащих друг с другом королевств. На всех уровнях заметна большая гомогенность и даже появляется чувство принадлежности к одной национальной общности, однако прекрасно совместимое с региональным патриотизмом.
Война за испанское наследство
Завещание Карла II сначала не вызвало никаких возражений; все государи, за исключением императора, признали герцога Анжуйского королем Испании, и в апреле 1701 г. Филипп V вступил в Мадрид, но беспардонные действия Людовика XIV изменили положение дел. В феврале 1701 г. он дал понять, что его внук при определенных обстоятельствах сможет сохранить свои права на французский трон. Тем самым он отрекался от уже предоставленных гарантий того, что Франция и Испания никогда не объединятся под властью одного короля. Одновременно, действуя от имени Филиппа V, Людовик XIV занял Испанские Нидерланды. Все это делалось на фоне других шагов провокационного характера. В такой ситуации Соединенные провинции и Англия сблизились с императором и взяли на себя обязательство передать испанский трон его второму сыну, эрцгерцогу Австрии Карлу Габсбургу. В сентябре 1701 г. была создана коалиция, которая в июне 1702 г. объявила войну Франции и Испании. В мае 1703 г. к коалиции присоединилась Португалия. Династический спор из-за наследования испанского трона перерос в масштабный международный конфликт, а на Пиренейском полуострове — в гражданскую войну между сторонниками того и другого претендента.
Сначала союзники действовали там успешно. Англичане утвердились в Гибралтаре (1704) и в Барселоне (1705). Эрцгерцога поддержали Каталония, Валенсия и Арагон. Франко-испанские войска в ходе контрнаступления разбили своих противников при Альмансе (апрель 1707 г.). Однако исход противостояния решался во Фландрии и на Рейне. Достигнув сначала некоторых успехов, затем французы отступили на всех фронтах. В 1708 г. они потеряли Лилль; их противники вторглись на территорию Франции. Людовик XIV был готов выйти из войны, но члены коалиции предъявили ему неприемлемые условия: уступить Эльзас, Страсбург и Лилль и изгнать Филиппа V из Испании. Военные действия возобновились, и успех в них сопутствовал французскому претенденту. Англия и Голландия смирились с необходимостью признать Филиппа V королем Испании. В апреле 1713 г. был подписан Утрехтский мир. Англия сохранила Гибралтар и остров Менорку, также занятый ею в ходе войны, и добилась включения в договор пунктов, очень выгодных для нее экономически: о своей монополии на торговлю неграми-рабами в Испанской Америке и о праве ежегодно посылать в Индии торговое судно водоизмещением до 500 т («разрешенный корабль»); эти два условия пробили брешь в монополии Испании на торговлю с ее колониальной империей. По еще одному договору, подписанному в 1714 г., Испания уступила Империи свою часть Нидерландов, Неаполь, Миланское герцогство и Сардинию[207].
Иностранное вторжение повлекло за собой в Испании гражданскую войну. Большая часть населения Арагонской Короны выступила против Бурбонов. Такая позиция, видимо, объясняется страхом этих территорий утратить свою автономию, которой они были очень привержены, в то время как Карл Габсбург предлагал гарантии. Территории Арагонской Короны не попытались воспользоваться обстоятельствами, чтобы отделиться от Кастилии. Арагонцы, каталонцы и валенсийцы боролись за будущее устройство всей Испании, а не за судьбу своей родной земли. Вопрос о защите фуэро встал позже, после битвы при Альмансе (1707), когда Филипп V объявил об отмене фуэро королевства Валенсия.
Этот прецедент сильно взбудоражил жителей остальных территорий Арагонской Короны и укрепил их сопротивление Бурбонам, но не породил его. Отмена фуэро Валенсии, а затем и других территорий Арагонской Короны должна рассматриваться скорее как санкция против мятежных подданных, чем проявление политики централизации. Барселона продолжала сопротивляться Бурбонам и после Утрехтского мира: город был взят штурмом 11 сентября 1714 г. На следующий год и Каталония лишилась своих фуэро.
Правление Филиппа V (1700–1746) и Фердинанда VI (1746–1759)
В середине XVII в. Испания пережила один из критических периодов своей истории. Восстановление началось с 1680-х гг. и продолжалось в течение всего XVIII в., несмотря на войны, которые в данном случае почти не оказали влияния на экономику в целом. Стабилизировалось денежное обращение. В XVIII в., по словам Пьера Вилара, «зона демографического роста и производственной активности смещается от центра к периферии» — это важнейший сдвиг, объясняющий различия между Испанией XIX–XX вв. и Испанией Золотого века. Население страны выросло с 7 до 11 млн человек. Эта тенденция затронула все регионы, но периферийные — в гораздо большей степени. Очень заметно выросло население Галисии, Астурии, Страны Басков и приатлантической части Андалусии, еще больше — Каталонии, но более всего — королевства Валенсия. Параллельно с ростом населения развивалась экономическая деятельность. Городская сеть Старой и Новой Кастилии пришла в упадок: Леон, Бургос или Авила превратились в большие бурги, где жили служители Церкви, должностные лица, дворяне, разного рода собственники, живущие на ренты, и мелкие торговцы; все они давали работу многочисленным слугам, хотя и очень плохо оплачиваемую. Единственным исключением стал Мадрид, поскольку являлся столицей: его население составляло 140 тыс. жителей в 1700 г. и 180 тыс. — в 1800 г. В то же время быстро растет население побережья Андалусии и Мурсии, прежде всего благодаря динамичному развитию портов, таких как Кадис, Малага или Картахена. Быстрее других рос Кадис: 7 тыс. человек в 1600 г., 41 тыс. — в 1700 г., 71 тыс. — в 1786 г. Кадис окончательно заменил Севилью в качестве центра колониальной торговли.
Развитие процесса урбанизации намечается и на побережье Кантабрии. Этот импульс подхватили Левант[208] (с Валенсией и Аликанте) и Каталония. Население Барселоны выросло втрое ив 1800 г. составило 100 тыс. жителей, она стала вторым после Мадрида городом королевства.
Демографический рост вызвал большой спрос на сельскохозяйственную продукцию и на обрабатываемые земли, следствием чего стал рост цен на них, более выраженный во второй половине столетия, чем в первой, а также рост земельных рент. Поэтому неудивительно, что собственники увеличивали арендные платежи (иногда вдвое), когда перезаключали договоры, т. е. каждые три-четыре года. Этот рост цен и рент стимулировал вложения в землю. Производство постоянно росло. В некоторых регионах, например на Севере, росту населения способствовало внедрение кукурузы и картофеля. В окрестностях Валенсии быстро развивалось рисоводство. Тем не менее основой питания оставались зерновые. Однако в технической области заметных улучшений не было, хозяйственные навыки и обычаи почти не изменились, производительность труда оставалась низкой. Возможный рост производства связывался прежде всего с расширением посевных площадей. Распахивались новые земли, сводились леса. Кроме того, именно в XVIII в. резко вырос вывоз вина из Хереса; там осели и укоренились британские купцы.
Экономический рост захватил также область промышленного производства и мануфактуры, хотя в разных отраслях и регионах он проявлялся по-разному. В начале столетия под влиянием идей меркантилизма прилагались усилия, чтобы создать национальное производство и выровнять торговый баланс. Государство, предоставляя необходимые капиталы, нередко превращалось, прямо или косвенно, в предпринимателя. Эти тенденции привели к созданию королевских мануфактур: суконных в Сеговии и особенно в Гвадалахаре, хлопчатобумажных — в Авиле, по производству хрусталя — в Ла-Гранхе, фарфора — в Буэн-Ретиро… На Севере, в Льерганесе и в Ла-Каваде, появились первые домны, где отливали пушки для кораблей. Патиньо и маркиз ла Энсенада[209] создали арсеналы в Эль-Ферроле, Картахене и Кадисе. Среди традиционных отраслей выделяется рост производства тканей: медленный в случае с шелком, быстрый — хлопчатобумажных тканей, умеренный — шерстяных и очень неравномерный — льняных. Производство шерстяных тканей пришло в упадок почти по всей Кастилии, кроме Сеговии, хотя возникли и новые центры, например в Ла-Риохе (Эскарай, Санто-Доминго-де-ла-Кальсада). Однако большая часть произведенной шерсти по-прежнему вывозилась из Кастилии. В середине столетия стада Месты насчитывали около 3 млн голов; к примеру, в монастыре Гуадалупе овцеводство никогда еще так не процветало.
Ограниченность ремесленного и промышленного производства во внутренних районах Испании частично объясняется узостью внутреннего рынка, которая, в свою очередь, была связана с низкой покупательной способностью населения. Настоящие негоцианты в Кастилии попадались редко, зато купцы-предприниматели появились и укрепили свои позиции в северных портах: Бильбао, Сантандере, Ла-Корунье, Виго. То же самое происходит в Аликанте и Валенсии. И еще быстрее развивался Кадис, где до 1778 г. (и даже позже) была сосредоточена большая часть торговли с Америкой. В целом тем не менее предприниматели Кадиса являлись скорее консерваторами и вкладывали мало средств в тот регион, в котором жили. В Барселоне, напротив, они очень активны и заметны. Период быстрого подъема в Каталонии относится к 1730–1760 гг. и обусловлен ростом сельскохозяйственных цен благодаря таким выгодным занятиям, как виноделие и производство крепких спиртных напитков (агвардьенте), причем в условиях, когда опережающий рост населения позволял поддерживать заработную плату на стабильном уровне; прибыли здесь вкладывались в сельское хозяйство, торговлю и промышленность. С середины столетия Барселона утвердилась в своем статусе крупного города, ее порт процветал.
Несмотря на рост населения и, как следствие, числа налогоплательщиков, государственный бюджет постоянно оставался дефицитным. В фискальной системе по сравнению с предшествующим периодом не произошло существенных изменений. Она основывалась преимущественно на косвенных налогах, которые ложились на систему потребления и на сделки купли-продажи — алька-балы, миллионы и др., — т. е. они обременяли в основном бедных, а не богатых. К этому добавлялись доходы от таможен, экстраординарных налогов и взносов от Церкви. В правление Фердинанда VI маркиз ла Энсенада задумал масштабную реформу: введение единого налога, пропорционального состоянию каждого лица, который бы заменил косвенные налоги. Чтобы установить для такого налога базу обложения, требовалось располагать точной оценкой имущества всех налогоплательщиков. Сведения об этом включались в обширную перепись, известную под названием кадастра Энсенады. После его отставки задуманная им реформа так и не была проведена.
В испанском обществе XVIII в. все еще доминировали привилегированные сословия — дворянство и духовенство. Буржуазия как таковая была малочисленна. Основную массу населения составляли крестьяне, положение которых очень различалось в зависимости от региона. В Галисии, Астурии и Стране Басков было много мелких и средних собственников и арендаторов, но мало поденщиков и безземельных крестьян. Каталонские арендаторы еще в конце XV в. добились для себя условий эмфитевсиса[210], фактически превратившись в собственников; они имели гарантию, что их не сгонят с земли. В Валенсии, Северной Месете[211]и Наварре большинство также составляли собственники и арендаторы. Напротив, в Западной Андалусии (провинции Севилья и Кордова) три четверти крестьян составляли поденщики, влачившие жалкое существование, а арендаторов было вдвое больше, чем собственников. В Восточной Андалусии, Мурсии, Эстремадуре и Новой Кастилии поденщики составляли от половины до двух третей сельского населения; остальное было распределено в равной пропорции между мелкими собственниками и арендаторами.
Дворянство по-прежнему оставалось наиболее могущественным и уважаемым сословием. В целом дворянство было главным землевладельцем: большая часть территории страны находилась под управлением светских и духовных сеньоров. В то же время крупные города, за редкими исключениями, зависели от короля. Сеньориальный строй вызывал растущее недовольство; поскольку крестьяне не различали сеньориальные права и земельную ренту, они ненавидели не сеньора, а собственника, жаждущего максимальной прибыли, и для этого, к примеру, превращавшего малодоходные пахотные угодья в пастбища или увеличивавшего земельную ренту.
Другое привилегированное сословие, духовенство (клир), являлось собственником около 15 % земли. В Испании насчитывалось, по некоторым данным, около 150 тыс. служителей церкви, т. е. они составляли 1,5 % населения страны. В среднем на 100 жителей приходился один священник, хотя существовали очевидные региональные различия. Заметная концентрация духовенства в городах создавала впечатление его процветания. Богатство духовенства, прежде всего монашества и особенно крупных монастырей, способствовало распространению в народе антиклерикальных настроений. Но эта проблема заботила и правителей, обеспокоенных накоплением в руках церкви неотчуждаемого имущества, невежеством низшего клира и многочисленностью монахов, которых в правление Карла III считали бездельниками. Король стремился получить право жаловать все церковные бенефиции королевства и добился этого по Конкордату[212] 1753 г. С этого времени право назначения на все должности священнослужителей принадлежало королю, который тем самым приобрел огромную власть над Церковью.
Долгое правление Филиппа V (1700–1746) можно разделить на два этапа разной длительности; любопытно, что каждый из них характеризуется сильным женским влиянием. На первом этапе главная цель заключалась в том, чтобы консолидировать власть, которую одновременно оспаривали оппозиционные силы внутри страны и коалиция иностранных государств. Филипп V опирался в этом деле на выдающиеся политические способности принцессы Орсини[213]. По ее инициативе были назначены некоторые министры того времени: французы Жан Орри и Мишель-Жан Амело[214] и испанцы Мельчор де Маканас и Хосе Кампильо[215] восстановили финансы и наладили управление. Вторая супруга Филиппа V, дочь герцога Пармского Изабелла Фарнезе, принимала активное участие в управлении делами. Она поддерживала Джулио Альберони[216], который находился у власти в 1715–1719 гг. В период после его опалы выделяются два испанца: сначала Хосе Патиньо, который в 1733–1736 гг. являлся подлинным первым министром; затем маркиз ла Энсенада, с умом и со знанием дела возглавлявший дела управления с 1743 по 1754 г. и занимавшийся буквально всем: финансами, законодательством, общественными работами, делами флота…
Абсолютизм и централизацию — те общие принципы, которыми руководствовались Бурбоны, когда приступили к реорганизации государственного аппарата, — иногда приписывают французскому влиянию. Разумеется, с новым королем в Испанию прибыло много французов; в первые десятилетия правления Филиппа V они занимали видные посты в аппарате управления и в армии. Многие из них вернулись на родину после окончания Войны за испанское наследство и особенно после того, как в 1714 г. король вступил в брак с Изабеллой Фарнезе; она выгнала принцессу Орсини, которой ничего не оставалось, как вернуться во Францию, и то же самое сделали многие французы, которые ранее играли важную роль в управлении политическими и военными делами. И тогда стала заметнее роль итальянцев, фламандцев, ирландцев. Главную роль при дворе стали играть итальянцы. Однако роль иностранцев не следует и преувеличивать, их число сокращалось по мере того, как в правительство стали включать все больше испанских министров.
Обычно говорят, что в первые десятилетия правления Филиппа V французское влияние преобладало и что именно с ним следует связывать самую важную из реформ, осуществленных в это время, — введение «Нового установления», которое покончило с фуэро территорий Арагонской Короны. Но с этим не все ясно.
Следуя рекомендациям своего деда Людовика XIV, Филипп V озаботился тем, чтобы найти общий язык со своими подданными в землях Арагонской Короны. В Каталонии он отпраздновал свадьбу, а в Барселоне находился с октября 1701 по октябрь 1702 г., не вызывая недовольства в каталонском обществе. Кортесы 1701–1702 гг. в Барселоне были распущены без таких сложностей, какие возникали на последних каталонских кортесах Филиппа IV в 1632 г. В тот момент Филипп V торжественно поклялся хранить и почитать привилегии Принципата. Положение дел изменилось в ходе Войны за испанское наследство. Именно тогда Филипп решил уничтожить институты и особый статус земель Арагонской Короны. В 1707 г. были отменены фуэро королевств Арагон и Валенсия; в 1715 г. то же самое произошло с Каталонией. Филипп V действовал последовательно, поскольку он сохранил местные фуэро баскских провинций и королевства Наварра. Различия в политике по отношению к разным территориям объясняются разными позициями, которые те занимали в ходе конфликта за наследство: баски и наваррцы поддержали Филиппа V, в то время как каталонцы, арагонцы и валенсийцы показали, что не выполняют свой долг верности государю. В соответствии с представлениями той эпохи такое поведение заслуживало наказания, каковым и стала отмена фуэро.
С утверждением династии Бурбонов в Испании начинается новый исторический период. Это уже не та пестрая по составу Испания, какой она была при Габсбургах, она более унифицирована и лучше организована. В XVI–XVII вв., когда речь шла о монархе, обычно говорили не о короле Испании, а о Католическом короле, так как, строго говоря, Габсбурги никогда не были королями Испании, но королями Кастилии, Арагона, Валенсии, графами Барселонскими и т. д. С приходом Филиппа V, причем еще до «Нового установления», положение изменилось. В дипломатических документах начала правления (1701) Филипп V именуется «королем Испаний», в Утрехтском мирном договоре и особенно в испанобританском договоре от 13 июля 1713 г. — «Католическим королем Испаний», в то время как в других договорах, например в испано-савойском договоре того же года, он уже фигурирует как «Католический король Испании». Действительно, с правления Филиппа V уже можно говорить об Испании как сплоченном и едином государстве с политической и институциональной точки зрения, а также о том, что озабоченность судьбой своей малой родины, столь свойственная просветителям, оказалась вполне совместимой с чувством принадлежности к одной национальной общности.
Приход Бурбонов характеризуется укреплением королевского абсолютизма и началом функционирования более эффективной системы управления. Уже какое-то время политическая теория, согласно которой в основе управления лежал дуализм короля и королевства, представленного кортесами, была не более чем фикцией. Бурбоны не упразднили этот институт, но лишили его всех прерогатив. Кортесы созывались только для официальных церемоний, например чтобы присягнуть законному наследнику трона или приветствовать нового государя, вступившего на трон. С ними уже не советовались относительно принятия новых законов или сбора налогов. Такая организация управления была обычной для Бурбонов. Советы по-прежнему существовали, но отошли на второй план и были сведены к роли институтов чисто технического характера, за исключением Совета по делам Кастилии — его важность и полномочия, напротив, выросли. Фактически именно в этом Совете разрабатывались решения, наиболее важные для политической жизни страны. Секретариат королевского кабинета стал главным административным институтом. Вскоре его разделили на пять специализированных направлений, которые называли секретариатами: Государственный, Военный, Финансовый, Флота и Индий, Правосудия (Правосудия и Милосердия); позже их стали называть министерствами. Исполнение решений было возложено на новую бюрократию.
Главное место в этой реорганизации административных структур принадлежало институту интендантов. С 1711 г. в некоторые города наряду с коррехидорами назначали и интендантов. Более точно их функции определил в 1718 г. один из декретов Патиньо, но особенно важным был документ 1749 г., когда министром был маркиз ла Энсенада. Теперь власть коррехидоров сводилась к административным вопросам, в то время как интенданты получили полномочия скорее политического характера: они были представителями центральной власти, уполномоченными вводить в действие принятые в Мадриде решения и контролировать их выполнение. Прежде всего они занимались общими вопросами правосудия и управления, а также финансами и военными проблемами. Вся территория, кроме Наварры и Страны Басков, была разделена на 11 генерал-капитанств: Малага, Севилья, Тенерифе, Бадахос, Самора, Ла-Корунья, Астурия, Сарагоса, Барселона, Валенсия и Пальма[217].
Все больше внимания правительство уделяло армии. На смену прежним наемникам пришла постоянная армия, основанная на моделях Франции и Пруссии. Терции превратились в полки. Для управления этой новой армией использовались дворяне, получившие профессиональное образование в военных академиях; так, в подготовке кадров для артиллерии начиная с правления Карла III важнейшую роль играла академия в Сеговии. Иерархия званий шла от генералов и бригадиров до сержантов; промежуточными звеньями были полковники, командиры батальонов, главные сержанты (ответственные прежде всего за вопросы снабжения), подполковники, капитаны, лейтенанты, прапорщики, кадеты, а также адъютанты. Сильно изменились и способы комплектования армии. Окончательное оформление новой системы датируется 1770 г., когда ввели пятилетнюю обязательную военную службу. Изначально ее обязаны были нести все испанцы в возрасте от семнадцати до тридцати шести лет: из каждых пяти жителей по жребию один становился рекрутом («кинтас»). Когда этого оказывалось недостаточно, зачисляли добровольцев, а также силой забирали в солдаты бродяг.
Являясь и средиземноморской, и атлантической державой, Испания, чтобы гарантировать безопасность своих коммуникаций и заставить соблюдать свою монополию на торговлю с американскими колониями, должна была укреплять и модернизировать свой военный флот. Первым шагом в этом направлении стало создание в 1717 г. в Кадисе школы гардемаринов. В правление Фердинанда VI масштабные реформы провел маркиз ла Энсенада, который в 1743–1754 гг. занимал пост военно-морского министра; основное внимание он уделял двум дополняющим друг друга вопросам: набору экипажей и вооружению кораблей. Контролировался и регламентировался учет военнообязанных моряков. Строились и расширялись современные военно-морские арсеналы в Испании (Кадис, Эль-Ферроль, Картахена) и в Индиях (Гавана). Постоянно росло количество кораблей. Несмотря на войны, реорганизация флота продолжалась вплоть до конца столетия.
Не все эти реформы, предпринятые с целью большей централизации власти, вызваны французским влиянием, столь очевидным в первых шагах новой династии. Многие были задуманы еще до ее восшествия на престол, хотя и не воплощены в жизнь. Утрехтский мир освободил государство от бремени, связанного с пребыванием Фландрии в составе Испанской монархии и династическим союзом с австрийскими Габсбургами, и Испания воспользовалась благоприятной конъюнктурой для проведения реформ, стремясь в XVIII в. восстановить свои позиции великой европейской и мировой державы.
Условия Утрехтского мира (1713), завершившего Войну за испанское наследство, были для Испании очень неблагоприятными. Ей пришлось отказаться от всех своих владений в Нидерландах и Италии, а если говорить о самой территории Испании, то Англия сохранила Гибралтар; она же добилась двух важных уступок в Атлантике: монополии на ввоз чернокожих рабов в Америку (асьенто) и права посылать туда для торговли «разрешенный корабль». Торговой монополии Испании в Индиях был нанесен серьезный удар. В испанской дипломатии времени правления Филиппа V привлекают внимание усилия с целью пересмотреть те условия Утрехтского договора, которые очевидно противоречили истинным интересам нации и ее наиболее укоренившимся традициям. Король легко смирился с утратой Нидерландов и, напротив, так и не принял статьи договора, относящиеся к Индиям и Италии: первые, поскольку речь шла о том, чтобы сохранить и приумножить важные для Испании источники доходов, коль скоро Испания хотела оставаться великой державой; вторые — поскольку со времен Средневековья Сицилия, Сардиния и Неаполь являлись как бы продолжением Арагонской Короны. В этом стремлении исправить утрехтские решения Испания сконцентрировала все усилия на защите собственных интересов; она никогда не была подчинена французской дипломатии и действовала совершенно независимо. Нужно окончательно отбросить распространенное, но ложное представление, что в это время Испания, где правила младшая ветвь династии Бурбонов, всегда действовала по указаниям Франции. Более того, бывало и ровно наоборот: Испании, защищая свои интересы, приходилось вступать в конфликты с Францией. Уже в 1717–1718 гг. так случилось, например, в Италии, когда испанские войска овладели Сицилией и Сардинией. В последовавшей затем войне[218] Испании пришлось сражаться с Австрией, Савойей, Англией, которая заняла Виго и Понтеведру, и с Францией, вторгшейся в Гипускоа. В 1719 г. завоеванные в Италии территории пришлось освободить. Пятнадцать лет спустя Испании повезло больше: в 1734–1735 гг., воспользовавшись благоприятной международной обстановкой, она на сей раз могла рассчитывать, что Франция и Англия благосклонно отнесутся к тому, что она овладеет Неаполем и Сицилией. Испанский инфант дон Карлос — будущий король Испании Карл III — был признан королем Обеих Сицилий[219]. В 1743 г. Испания попыталась достичь еще одной цели своей итальянской политики — вернуть Миланское герцогство, но безуспешно: Милан ушел из-под власти Мадрида навсегда. Ахенский мир 1748 г. продемонстрировал полный пересмотр условий Утрехтского мира в отношении Италии[220]. За Испанией было признано преимущественное влияние в Западном Средиземноморье, и с этого времени она могла сосредоточиться на задаче противодействия амбициям Англии в Америке.
Испания в то время имела хорошие отношения с Францией, которая обещала поддержать ее в попытках вернуть Гибралтар. Такова была цель договора в Эскориале (1733), первого из Фамильных пактов[221] Бурбонов, гарантировавшего Испании территории, которыми она уже владела или рассчитывала приобрести в Италии. Филипп V поддержал Людовика XV в Войне за польское наследство и извлек из этого выгоду в 1734 г., когда смог отвоевать у австрийцев Неаполь, а позже и Сицилию. Инфант Карлос был коронован в Сицилии, его право на трон было подтверждено в следующем году, когда он отказался от Пармы, чтобы стать королем Обеих Сицилий. По второму Фамильному пакту (договору в Фонтенбло в 1743 г.) Людовик XV обязался поддержать претензии второго сына Изабеллы Фарнезе, инфанта Фелипе, на герцогства Миланское, Пармское и Тосканское. Ахенский мир 1748 г. подтвердил эту ситуацию. Испания получила в Италии почти всё, что хотела: сыновья Изабеллы Фарнезе правили в Парме и Тоскане, в Неаполе и на Сицилии. Конечно, Испания обязалась никогда не присоединять эти территории к своим владениям. Если кто-то из их государей должен был стать королем Испании, ему надлежало немедленно отказаться от своего титула в Италии. Так случилось в 1759 г., когда Карл III готовился наследовать своему единокровному брату Фердинанду VI: он сразу же перестал править в Неаполе. За исключением этой оговорки, Ахенский мир отменил условия Утрехтского, по крайней мере в отношении Италии. С этой точки зрения Филипп V, умерший в 1746 г., одержал посмертную победу. Его сын и наследник Фердинанд VI удовлетворился таким положением и мог больше не вести войн. В его правление Испания сосредоточила все свои усилия на внутреннем положении страны и на Америке.
Освободившись от бремени Нидерландов и сосредоточив усилия на Италии и на Индиях, дипломатия Бурбонов восстановила традицию, которой пренебрегали испанские Габсбурги: они упорствовали в защите династических, а не национальных интересов в Нидерландах и на севере Европы в целом и солидаризировались с австрийской ветвью династии. Новая династия пришла к тому, чтобы задним числом признать правоту тех кастильцев, которые с самого начала, как это показало восстание комунерос, проявили несогласие с имперской политикой, столь далекой от насущных потребностей Испании.
Правление Карла III (1759–1788)
Сейчас решительно все готовы признать важность реформ второй половины XVIII в. и их связь с направлениями испанской общественной мысли. На самом деле стремление к обновлению возникло задолго до восшествия Карла III на трон. Этот король вел очень упорядоченную жизнь. Овдовев еще в 1760 г., он решил не заключать второго брака; нет никаких сведений о его любовницах или мимолетных увлечениях. Придворная жизнь тяготила его. Его единственной страстью оставалась охота, которой он предавался по нескольку часов каждый день, но это не мешало ему контролировать все политические вопросы. В полной мере сознавая свои обязанности, он подчеркивал и свои прерогативы. Это был тот тип абсолютного монарха, который не терпел никаких посягательств ни на свой авторитет, ни на величие своих обязанностей. Ему приписывают фразу, которая говорит о нем все: «Критиковать правительственные указы, даже когда они спорны, — это преступление!»
Когда Карл III вступил на испанский трон, у него уже был большой опыт в делах управления. С 1735 г. он управлял Королевством Обеих Сицилий и в Неаполе имел основания для размышлений о проблемах, которые возникали при адаптации страны к реалиям современного мира. В Испании он столкнулся с аналогичной ситуацией. Речь шла о том, чтобы, продолжив деятельность своих предшественников, превратить свое королевство в великую державу.
Сначала Карл III опирался на людей, которых знал еще в Италии и которые пользовались его полным доверием, — Гримальди[222] и маркиза Эскилаче[223]. Этот последний руководил одновременно финансами и военным министерством. Это был человек компетентный, но авторитарный и, кроме того, расточительный. По этим причинам, а также потому, что он был иностранцем, Эскилаче вскоре стал непопулярен. После мятежей 1766 г., направленных против него, королю пришлось отправить его в отставку. Начиная с этого времени во главе управления стояли испанцы. Воплощением реформ стали три фигуры: граф Аранда, Кампоманес и Флоридабланка[224]; все трое очень показательны для своего времени. Все они пользовались тем, что в просвещенной Европе, и в частности среди французских философов, о них сложился положительный образ, что привело к недоразумениям, поскольку ни один из них не был, собственно говоря, энциклопедистом[225]. В течение долгого времени вольтерьянцем, масоном и организатором изгнания иезуитов считали графа Аранду. Нет ничего более ложного: Аранда не являлся ни безбожником, ни поклонником французских энциклопедистов, ни тем более масоном. Он много путешествовал: в Италию, где учился в Испанской коллегии в Болонье; в Пруссию, где был знаком с Фридрихом II; во Францию, где служил послом и имел возможность установить связи в самых разных слоях общества. Благодаря столь богатому опыту он хорошо разбирался в реалиях Европы, был способен признать отставание своей страны и стремился к ее модернизации. Аранда в первую очередь аристократ и военный, что резко отличает его от двух других министров-реформаторов, Флоридабланки и Кампоманеса, которые имели более скромное происхождение и получили университетское образование. Первый из них начал свою карьеру как член Совета по делам Кастилии, а затем стал его прокурором. С 1777 по 1792 г. он почти непрерывно находился у власти. Второй был не только государственным деятелем и реформатором, но также эрудитом и талантливым историком.
Вокруг этих трех лидеров группировались сторонники реформ. Хотя все они признавали необходимость изменений, но очень различались в отношении способов их осуществления. В общих чертах можно говорить о противостоянии «арагонской партии» и «воротничков», или «партии чинуш». Первая обязана своим названием лидеру, графу Аранде, который был арагонцем, но в ней не было ничего регионалистского или регионального. Под этим названием группировались аристократы, озабоченные ростом влияния юристов и чиновников. Члены этой партии в большинстве своем были военными, и частью их обычной одежды был галстук. Их соперников называли «воротничками», поскольку кроме них мало кто носил тот род накрахмаленных воротничков, который Филипп IV рекомендовал на смену дорогостоящим дворянским гофрированным воротникам[226]. Вкратце, с одной стороны — гражданские, с другой — военные. Великий противник Аранды, Флоридабланка, одним из первых выдвинул идею, что военные должны подчиняться гражданской власти.
Министры Карла III хотели реформировать общество, экономику и даже обычаи, но инициатива этих изменений должна была исходить от властей. Готовить и, когда придет время, проводить реформы следовало исключительно сверху. Это прекрасно показывает история Экономических обществ друзей Отечества. Первое из них возникло в 1764 г. в Стране Басков: нотабли[227] — идальго из Аскойтии, стремясь активизировать местную экономическую жизнь, создали научный кружок, в котором занимались изучением навигации и минералогии, интересовались техническими усовершенствованиями в области сельского хозяйства, промышленности, торговли, повседневной жизни… Кампоманес быстро понял, что от инициатив такого типа можно извлечь пользу, если распространить их на все королевство. Общества множились по его инициативе и под его покровительством. Коррехидорам как представителям центральной власти предлагалось всюду основывать Экономические общества и заботиться о том, чтобы в них вступали люди заметные — клирики, дворяне, коммерсанты. Члены этих обществ разрабатывали проекты просвещения народа, создания школ, мастерских, приютов, содействия прогрессу агротехники, развитию ремесел, путей сообщения, гигиены, системы здравоохранения и т. д. Кампоманес даже предоставил им, в качестве своего рода пособия, собственное «Рассуждение о содействии развитию народной промышленности». Результаты, по мнению Домингеса Ортиса, скорее разочаровывали: много теоретических рассуждений, проектов и памятных записок, но мало практических достижений. Особенно архаичной, несмотря на все споры и изыскания экономических обществ, оставалась сельскохозяйственная техника.
Министры Карла III исправляли злоупотребления и обновили большую часть институтов Старого порядка, однако сохраняли и поддерживали сами эти институты. В начале XIX в. все еще сохранялись инквизиция, Места, цехи, майораты. Движение к обновлению было достаточно очевидным, чтобы обеспокоить консерваторов, но недостаточно смелым, чтобы удовлетворить более амбициозных реформаторов, стремившихся к более значительным переменам экономических и социальных структур. Прогресс, как его понимали просвещенные министры, должен был стать результатом терпеливых усилий педагогов.
В Испании, как и в других странах Европы второй половины столетия, правители, стремившиеся к процветанию своей страны, обращались к либерализму, приобретавшему все более системные формы. Регламентация считалась препятствием на пути прогресса. Самым эффективным средством достижения общественного благосостояния считалось свободное взаимодействие естественных сил согласно лозунгу французских физиократов: «Laissez faire, laissez passer»[228]. В отношении промышленности считалось, что цехи с их мелочной регламентацией способствовали сохранению статус-кво и поощряли рутину в ущерб новациям, которые могла принести с собой частная инициатива. Главное внимание было сосредоточено на земледелии, в котором видели источник всякого богатства. В этом секторе экономики также осуждались такие архаичные явления, как установление максимальных цен (такс) на хлеб, с помощью которого муниципалитеты обеспечивали снабжение городов, дорожные пошлины и т. д. Эта новая ориентация многим обязана влиянию французских физиократов, хотя нельзя недооценивать и воздействие английской мысли: к концу столетия у Адама Смита[229], похоже, было в Испании немало читателей. Именно его теории вдохновляли действия просвещенных министров, особенно Кампоманеса, который стремился достичь двух дополняющих друг друга целей: добиться активизации производства и торговли и освоить новые сельскохозяйственные угодья, обеспечив к ним доступ малоимущих крестьян.
Начиная с 1759 г. череда неурожаев быстро привела к удорожанию пшеницы; за 1761–1765 гг. цены удвоились. Кампоманес воспользовался таким положением, чтобы в 1765 г. отменить таксы и установить свободные цены на зерновые и вино. Предполагалось, что результатом этих мер станет снижение цен и улучшение снабжения, поскольку регионы — производители хлеба будут направлять свои излишки всем остальным. Но случилось ровно наоборот. Спекулянты придержали зерно, чтобы еще более взвинтить цены. Дороговизна привела к росту недовольства. Ответственность за кризис возложили на правительство и особенно на министров-итальянцев. Чашу недовольства переполнила мера, которая не имела ничего общего с продовольственной проблемой. По прагматике от 10 марта 1766 г. мадридцам предписали впредь носить треуголки и короткие плащи либо сюртуки. Это распоряжение было воспринято враждебно. Толпа недовольных разграбила 23 марта резиденцию маркиза Эскилаче. Затем выступления продолжились перед королевским дворцом. Толпа потребовала, чтобы король вышел на балкон, и добилась от него таких уступок, как отставка Эскилаче, роспуск валлонской гвардии[230], снижение цен и отмена декрета о плащах… Король уступил по всем этим требованиям, после чего уехал в Аранхуэс[231]. Мятеж, успокоенный в Мадриде, распространился на Страну Басков, Сарагосу, Мурсию, Саламанку, Ла-Корунью, Паленсию. Повсюду протестовали против роста цен, обвиняли ростовщиков, спекулянтов, а иногда и местные власти. Вскоре все успокоилось, но граф Аранда, назначенный председателем Совета Кастилии, не смирился с ударом, нанесенным по авторитету государства. Он посоветовал королю отказаться от уступок, сделанных под давлением, за исключением отставки Эскилаче. Он считал, что это был заговор привилегированных слоев, интересам которых угрожало свободное обращение зерна, и полагал, что именно они в целом оставались враждебны духу реформ.
Волнения 1766 г. побудили министров больше размышлять о применимости тех или иных мер. Первая реформа, датированная 26 июня 1766 г., относилась к деятельности муниципалитетов.
Они показали свою неспособность обеспечить на приемлемых условиях снабжение городов, и правительство возложило ответственность за это на местные олигархии. Было решено, что в городских консехо наряду с традиционными рехидорами, которые владели своими должностями, передавая их от отца к сыну, и которые осуществляли свою власть совершенно бесконтрольно, появятся и выборные должности, на которые будут избираться местные жители, причем независимо от сословной принадлежности — два или четыре «депутата общины» и один синдик. Полномочия депутатов ограничивались вопросами снабжения населения, синдик же мог участвовать в обсуждении всех вопросов, но не имел права голоса. Цель реформы заключалась в ликвидации бесконтрольной власти и злоупотреблений рехидоров с помощью привлечения к принятию решений уполномоченных представителей населения. Этот робкий шаг к демократии был принят скептически и враждебно. В большинстве случаев привилегированные слои отказывались участвовать в выборах, поэтому избранные депутаты не имели ни представительства, ни авторитета. В этой связи некоторые из них пытались превратить свою должность в пожизненную или даже наследственную, т. е. войти в состав местных олигархий. Такой провал очень показателен для той эпохи. Министры Карла III были реформаторами, но не революционерами. Они хотели модернизировать Испанию, покончить с устаревшими привилегиями и поднять благосостояние населения, но не ставили под сомнение установленный социальный порядок. Возможность сохранения наследственного дворянства их не беспокоила — при условии, что знать будет осознавать свою ответственность и играть подобающую ей роль: она должна была составлять элиту нации и являть собой пример гражданской доблести и патриотизма. При таком понимании наследственное дворянство казалось им необходимым, и просвещенные министры склонялись даже к тому, чтобы включать в него всех, кто своей активной деятельностью способствовал процветанию страны. Такова была цель, поставленная в декрете от марта 1783 г.: он позволял аноблировать[232] семьи, которые на протяжении трех поколений возглавляли промышленное или торговое предприятие, имевшее общественную пользу. Так что реформаторы критиковали не дворянство как сословие, а недостойных дворян, которые не подтверждали свои привилегии деятельностью на общее благо и подобающим образом жизни.
Стремление сохранить статус-кво объясняет осторожность и частичный провал реформ в области сельского хозяйства. Министры Карла III были убеждены, что экстенсивное скотоводство являлось препятствием на пути прогресса в агрикультуре, и враждебно относились к Месте. Со времен Католических королей ею всегда руководил кто-то из членов Совета Кастилии. Осенью 1779 г. на этот пост был назначен Кампоманес, и он воспользовался своей должностью, чтобы отменить некоторые привилегии, которыми Места пользовалась веками, однако не упразднил этот институт как таковой. Министры желали улучшить положение многочисленных безземельных крестьян на юге Испании, где огромные территории были отданы под скотоводство или заброшены; для экономического прогресса и решения социальных вопросов требовалась аграрная реформа. Таковы цели, которые преследовали амбициозные проекты внутренней колонизации Андалусии и Эстремадуры. Набросок этого замысла имелся уже у маркиза ла Энсенады, но его реализация в Верхней Андалусии[233] относится ко времени Карла III. Предполагалось разом решить две проблемы: с одной стороны, улучшить состояние сельской Андалусии, региона крупного сеньориального землевладения и крестьянского малоземелья, где ренты были очень низкими, а тысячи поденщиков жили в нищете; с другой стороны, обеспечить безопасность пути на юг через Сьерра-Морену, где разбойники регулярно нападали на караваны путешественников. Кампоманес сам составил статуты для тех поселений, которые следовало основать. Каждому семейству поселенцев выделялось 50 фанег, т. е. около 33 га земли, необходимый скот и инвентарь для работы. Общественные пастбища запрещались. Крестьянам давалось право огораживать свои владения, и стада Месты не могли ни пастись на этих территориях, ни пересекать их. Предполагалось, что поселенцы не будут проживать компактно; планировалось создать несколько крупных поселков, которые стали бы центрами колонизации и сами выбирали бы свои муниципальные консехо. При каждых четырех-пяти населенных пунктах предполагалась приходская церковь, а при каждой церкви — школа, но никаких монастырей и монахов. Этот проект являлся своего рода утопией эпохи Просвещения, он претендовал на то, чтобы создать модель экономического и социального развития, которая служила бы примером для соседних регионов. Реализацию проекта Кампоманес поручил Пабло де Олавиде, креолу из Перу, которого назначил асистенте[234] Севильи и интендантом Новых поселений Сьерра-Морены. Олавиде воспринял эту задачу с энтузиазмом. К 1776 г. в новых поселениях насчитывалось уже 13 тыс. человек, живших в процветавших селениях, таких как Санта-Элена, Лас-Навас-де-Толоса, Гуардоман, Ла-Карлота, Ла-Луисиана… не говоря уже о Ла-Каролине, превратившейся в оживленный городок. Олавиде поощрял выращивание зерновых и оливок, а орошение позволило создавать огороды и сеяные луга. Не было забыто и ремесло. Олавиде установил ткацкие станки для изготовления шерстяной ткани, создал предприятия по производству хлопчатобумажных и прочих тканей, гончарные мастерские, мыловаренные предприятия. Чтобы обеспечить сбыт этой продукции, Олавиде мечтал о том, чтобы сделать реку Гвадалквивир судоходной на основном ее протяжении. Однако его реформы возбудили зависть и вызвали критику со стороны местных крупных земельных собственников и муниципалитетов, желавших вернуть в свое распоряжение часть коммунальных земель. Опаснее была реакция монашества, которому в новых поселениях не нашлось места. Как и подобает достойному представителю Просвещения, Олавиде стремился очистить религию от внешних проявлений благочестия, близких к суевериям, а культ — от роскоши. Немецкие капуцины, обеспокоенные подобными настроениями, донесли на него в инквизицию, и Олавиде был арестован.
Проекты аграрной реформы в Эстремадуре преследовали те же цели. Как и в Андалусии, здесь преобладала крупная земельная собственность и обширные территории занимали пастбища для отгонного скотоводства. Кампоманес хотел увеличить производительность с помощью освоения новых земель и дать средства к существованию тем, кто был их лишен. Идея министра заключалась в том, чтобы предоставить каждой семье в долгосрочную аренду участок, достаточный для достойного образа жизни.
Для начала решили распределить только часть коммунальных земель, что возлагалось на муниципальные консехо, т. е. на местные олигархии. Однако рехидоры не проявляли заинтересованности в развитии новых форм землепользования в ущерб приносящим доход пастбищам, которые они уже успели присвоить, поэтому саботировали реформу. Она не осуществилась, поскольку ее инициаторы не рискнули бросить вызов привилегированным социальным группам.
Государство вмешивалось также в развитие промышленности и торговли. Стремясь улучшить состояние внутренних путей сообщения, оно осуществляло масштабные проекты, важнейшими из которых стали завершение строительства Большого Арагонского канала[235] и создание сети дорог, соединявших Мадрид с важнейшими городами Испании. Эта амбициозная программа была осуществлена лишь частично. Огромные усилия предпринимались для создания королевских мануфактур, где производились зеркала, фарфор, гобелены… С технической точки зрения успех был несомненным. Гобелены мануфактуры Мадрида — Гвадалахары принадлежали к числу лучших в мире. На 650 станках этой фабрики трудились 2 тыс. человек, не считая 15 тыс. прядильщиц, работавших для нее в Ла-Манче. Однако в финансовом отношении мануфактуры приносили убытки и могли существовать только благодаря поддержке государства. Чтобы поддержать национальное производство, Кампоманес практиковал выборочную таможенную политику: пошлины взимались с тех товаров, которые могли составить конкуренцию испанским, т. е. прежде всего с тканей, в том числе хлопчатобумажных, шелковых и льняных. Несмотря на эти меры, торговый баланс постоянно был отрицательным. Испания экспортировала шерсть, вино, железную руду, шелк-сырец, а импортировала в первую очередь ткани и зерновые.
Реформаторов возмущала многочисленность городских нищих, бродяг и разного рода маргиналов. Они хотели использовать эти потенциальные рабочие руки; речь идет о том, что называлось «разумной благотворительностью», т. е. о помощи беднякам не милостыней, а предоставлением работы и зарплаты. Среди всех социальных групп, которые казались опасными, предметом особого беспокойства были цыгане. В 1748 г. маркиз ла Энсенада решил приговаривать их к тюрьме и галерам. Спустя 20 лет Кампоманес вернулся к этому вопросу и предложил поселить самых старых из них в некоторых городах, а остальных отправить в Америку. Цыгане были интегрированы в испанское общество только в 1785 г. благодаря прагматике, изданной по инициативе Флоридабланки. В ней торжественно объявлялось, что они не принадлежат к «нечистой расе» и имеют те же права, что и остальные испанцы; взамен требовалось, чтобы они ассимилировались. Эта мера, похоже, оказалась эффективной, так что к концу столетия более 9 тыс. цыган из 10 тыс., которые жили в Испании, перешли к оседлому образу жизни.
В Испании развитие Просвещения не привело к противостоянию с религией. Всё, что предлагали реформаторы, — с одной стороны, сделать религию просвещенной, а с другой — поставить клир на службу государству и заставить его участвовать в модернизации страны.
В народной религии реформаторы видели только невежество, предрассудки и фанатизм. Их шокировали процессии Страстной недели (Семана Санта) с их бичующимися, представления на праздник Тела Христова (Корпус Кристи), паломничества, а также празднества и пиры, организованные братствами, в которых видели только расточительство. Министры рассчитывали, что священнослужители направят массу испанцев к религии, очищенной от предрассудков, но для этого было необходимо, чтобы сами они соответствовали этой задаче. Как правило, епископы, назначенные по предложению короля, отвечали необходимым требованиям и могли существенно помочь усилиям правительства по реформированию страны. Некоторые примеры очень выразительны, как, например, кардинала Лоренсаны, архиепископа Толедского, который поощрял производство шелка и направил приходским священникам своего архиепископства пастырское послание о том, как усовершенствовать земледелие и таким образом улучшить положение крестьян; епископ Малаги потратил 10 млн реалов на сооружение акведука; есть и другие примеры такого рода.
Напротив, многие приходские священники были почти неграмотными, а некоторые вели отнюдь не подобающий их статусу образ жизни. Реформы, решение о которых было принято во исполнение Конкордата 1753 г., имели целью исправление этой ситуации. По специальному постановлению 1768 г. сократилось количество бенефициев, обеспечивавших приходских священников достойными доходами; при этом им предписывалось постоянно находиться в своем приходе. Было покончено с сомнительными ситуациями, когда лица, формально не принадлежавшие к духовному сословию, пользовались его привилегиями. В том же самом постановлении 1768 г. озаботились образованием духовенства: епископов обязали открыть семинарии во всех диоцезах, где их еще не было. Образование будущих священников включало главным образом изучение Библии, патристики[236] и истории Церкви, но также точных и естественных наук; рекомендовалось сократить до разумных пределов «схоластические тонкости».
Реформаторы многое не принимали в монашестве. Особое недоверие питали они к ордену иезуитов. Реформаторы имели обыкновение преувеличивать его влияние на государство и на общество (благодаря его месту в системе образования), а также в Америке — например, миссии иезуитов в Парагвае занимали огромную территорию, и власть, которой они на ней пользовались, считалась неизмеримо прочнее королевской. Во Франции аналогичные соображения привели в 1764 г. к роспуску Общества Иисуса. В Испании повод предоставил мятеж против Эскилаче. При этом Аранда не имел никакого отношения к изгнанию, подлинным вдохновителем которого был Кампоманес, убежденный, что иезуиты несут основную ответственность за все антиправительственные выступления 1766 г. Кампоманес считал, что они стремились спровоцировать смену правительства и, возможно, даже отречение Карла III. В 1767 г. иезуиты были изгнаны: 2641 человек из Испании и 2630 человек из Испанской Америки; их имущество конфисковали в пользу государства. Хосе Моньино, посол при папском престоле и будущий граф Флоридабланка, в 1772 г. добился от папы решения о роспуске Общества Иисуса.
Из всех институтов Старого порядка инквизиция представляла наибольшую опасность для международного престижа Испании, поскольку являлась символом нетерпимости и фанатизма. В первой половине столетия она сохраняла свою активность. В 1720–1740 гг. было проведено несколько сотен процессов против иудействующих, выносились смертные приговоры. Уже не проводились масштабные аутодафе, инквизиция довольствовалась скромными церемониями, стремясь лишить их всякой публичности. Поэтому процесс Олавиде в правление Карла III оказался неожиданным для всего мира. Олавиде, приверженец французской культуры, открытый всем новым идеям, пользовался поддержкой министров-реформаторов, которые в 1767 г. назначили его асистенте Севильи. На этом поприще он развернул активную деятельность: выдвинул смелую программу университетской реформы, а затем ему же поручили организацию заселения Сьерра-Морены. Успехи и покровительство влиятельных особ вскружили Олавиде голову, и он стал вести себя неосторожно, саркастически отзывался о народных верованиях, считая их предрассудками. Он запретил погребения в церквах и продажу индульгенций; осуждал милостыню, полагая, что для смягчения проблемы нищеты лучше создавать рабочие места; высмеивал невежество монахов. Они ему этого не простили и донесли на него инквизиции, обвинив в нечестии, чтении запрещенных книг, обладании распутными картинами, несоблюдении постов. В 1776 г. инквизиция взяла Олавиде под стражу и после следствия приговорила в 1778 г. к восьми годам заключения в монастыре[237]. Видимо, инквизиции важно было показать, что она все еще могущественна. Не имея возможности преследовать самих министров — они были слишком сильны, — инквизиторы, обеспокоенные новыми идейными веяниями, сочли за лучшее организовать показательную расправу над менее значительным должностным лицом.
Отношение реформаторов к инквизиции было двойственным. Она им не нравилась, но они рассчитывали ее использовать. Кампоманес и Флоридабланка видели в ней самый фанатичный государственный орган, однако и не думали упразднить ее. Инквизиция по-прежнему оставалась инструментом власти, поскольку ее главу назначал король. Надеялись даже, что инквизиция наряду с епископами будет искоренять предрассудки и тем самым содействовать прогрессу Просвещения! В правление Карла IV Флоридабланка поручил ей борьбу с проникновением в Испанию революционных идей.
Филипп V не жалел сил, чтобы вернуть Испании ее позиции в Европе, в то время как Фердинанд VI воздерживался от участия в европейских конфликтах. При Карле III Испания вновь стала брать на себя инициативу. Теперь испанская дипломатия руководствовалась простой идеей: поскольку главным врагом была Англия, владевшая Гибралтаром и Меноркой и угрожавшая интересам Испании в Америке, то на первый план выходил союз с Францией, также обеспокоенной английскими амбициями. Этот союз, а именно третий Фамильный пакт, заключенный в 1761 г., не только укрепил династическую солидарность Бурбонов, но и отвечал интересам обеих держав. Поэтому Испания выступила вместе с Францией против Англии в Семилетней войне. Пятнадцать лет спустя Испания, опять же вместе с Францией, вмешалась в Войну за независимость английских колоний в Северной Америке. В 1782 г. была отвоевана Менорка. В Америке Испания напала на англичан во Флориде. Версальский мир 1783 г. закрепил территориальные приобретения Испании: она сохранила Менорку и вернула себе Флориду[238].
Во второй половине XVIII в. то, что прежде называли Индиями, стали именовать заокеанскими владениями. В изменении терминологии отразилось новое отношение к подвластным территориям в Новом Свете: теперь их стремились уподобить колониям, назначение которых сводится к тому, чтобы способствовать могуществу и благосостоянию метрополии, служить для нее источником богатств и рынком сбыта. Американскую политику Бурбонов следует рассматривать именно в этой перспективе: желание воспользоваться не только богатствами недр, но и земледелием и скотоводством, озабоченность тем, чтобы развивать торговлю и в то же время заставить соблюдать монополию Испании; наконец, усилия с целью укрепления административной организации Америки. В сложном по составу колониальном обществе, разделенном на антагонистические классы и касты, эти реформы подчас вызывали агрессивную реакцию и порождали глубокое недовольство среди креолов[239], которые в это время уже обрели свою идентичность.
Драгоценные металлы и в XVIII в. оставались главным богатством, которое Испания получала из своих американских владений; в то же время некоторые местные сельскохозяйственные культуры — сахар, какао, табак — пользовались растущим спросом на европейском рынке. Продолжали разрабатываться месторождения золота в Новой Гранаде. Что касается серебра, то по-прежнему главными районами его добычи являлись Мексика и Перу, особенно Мексика, которая именно в это время была жемчужиной испанской колониальной империи. Две трети американского серебра вывозилось отсюда.
В XVIII в. начали развиваться две новые формы организации сельскохозяйственного производства: эстансия и плантация. Первая скорее была направлена на внутренний рынок, и речь идет прежде всего о скотоводстве. Равнины Венесуэлы (льянос) и аргентинская пампа прекрасно подходили для разведения тысяч голов лошадей и крупного рогатого скота, животные жили там в диком состоянии. Напротив, плантация ориентировалась на экспорт и нуждалась в массовом использовании дешевых рабочих рук, т. е. в чернокожих рабах. На плантациях преобладали три культуры: сахарный тростник, какао-бобы и табак.
На Кубе и в Пуэрто-Рико систематически выращивать сахарный тростник начали лишь после 1762 г. Однако производство развивалось быстро, так что уже в 1788–1789 гг. на эти два острова приходилось 40 % перевозок между Америкой и Испанией. На континенте плантации сахарного тростника не были столь важны, хотя они имелись и в Мексике, и в Венесуэле, и в районе Куско. Это объясняется трудностями в обеспечении плантаций рабами, которые стоили слишком дорого, поэтому сахар производили только для потребления на месте или для продажи на соседних территориях, но вывозили немного. С конца XVII в. в Венесуэле выращивали какао-бобы. В первые десятилетия XVIII в. это главная местная культура. Какао из Венесуэлы сначала отправляли через Веракрус в Мехико; затем, начиная с 1730-х гг. его вывозили в Европу. Табак в XVII в. свободно выращивался, продавался и потреблялся во многих районах Америки. Успехи англичан в выращивании табака в Виргинии и Мэриленде помогли испанскому правительству осознать важность этого продукта. В 1717 г. на Кубе установили королевскую монополию на торговлю табаком, при этом отсутствовали ограничения на его возделывание. Частные лица, занимавшиеся его производством, обязывались по фиксированным ценам предоставлять его государству в количествах, необходимых для табачной фабрики в Севилье, пока в 1761 г. не появилась Королевская фабрика в Гаване; таким образом, непосредственно выработку готового продукта Корона контролировала сама. Однако на Кубе все же преобладал сахарный тростник, на выращивании табака специализировалась в основном Новая Испания, где он потреблялся в больших количествах. Сначала его выращивание, обработка и продажа были полностью свободными. Здесь государство установило свою монополию только в 1765 г. С этого времени его выращивали только на определенных территориях, государство устанавливало квоты на производство, а чиновники надзирали за их соблюдением. Очень скоро доходность табачной монополии для государства стала очевидной. В последние годы XVIII в. поступления от нее оказались больше, чем от золота и серебра.
Экономический подъем сопровождался заметной территориальной экспансией: подсчитано, что в 1740–1790 гг. территория, контролируемая Испанией в Америке, стала вдвое больше. Речь шла как о включенных в колониальную империю новых областях, так и о землях, которые ранее не использовались, поскольку не слишком интересовали колонистов, которых привлекали рудники; теперь же стали очевидны их перспективы с точки зрения развития сельского хозяйства. Особенно выделяется необычайный подъем северных районов Мексики. Путь туда открыли миссионеры, сначала иезуиты, позже францисканцы. Первые испанцы прибыли в Калифорнию еще в середине XVI в., но затем вся энергия ушла на колонизацию Центральной Мексики. Продвижение на север возобновилось во второй половине XVIII в., начиная с создания миссий в Соноре, Аризоне и Нижней Калифорнии. В 1776 г. был основан Сан-Франциско. Необъятные территории от реки Миссисипи в сторону Скалистых гор и за них, вплоть до Тихого океана, перешли под контроль Испании в конце XVIII в.
В остальных частях Америки прогресс оказался не таким впечатляющим. Возросла плотность населения, активизировалась колонизация, связанная с возделыванием новых сельскохозяйственных культур. Создание новых вице-королевств — Новой Гранады[240] и в 1776 г. Рио-де-ла-Платы — отвечало необходимости принять во внимание новую обстановку внутри прежнего вицекоролевства Перу. Введенное административное деление разбило в пользу Буэнос-Айреса географическое, историческое и экономическое единство Андского региона; новое вице-королевство включило и Потоси — с целью закрыть доступ к его рудникам из Перу и затруднить контрабанду. Все это дало импульс развитию порта Буэнос-Айреса.
В основе колониальной политики Бурбонов лежали две взаимодополняющие задачи. Речь шла о том, чтобы защищать колониальную империю от любой агрессии и заставить великие державы при всех их амбициях соблюдать торговую монополию Испании. Для решения первой задачи требовался эффективный военноморской флот, для решения второй — реформы с целью обеспечить развитие экономики американских территорий и активное извлечение из них хозяйственных ресурсов. Решение о первых реформах приняли приблизительно в 1750 г., а самые радикальные меры осуществлялись между 1765 и 1785 гг. Преобразования столкнулись с самым серьезным, в том числе вооруженным, сопротивлением, и потому некоторые из них пришлось отменить, но их общая направленность не изменилась.
Было решено сосредоточить основное внимание на зонах, которым угрожала внешняя опасность: Карибское море (и прилегающие территории) с главными крепостями Гаваной и Картахеной-де-Индиас; Акапулько — опорный пункт торговых связей между Мексикой и Филиппинами; тихоокеанское побережье в районе Гуаякиля и Кальяо и, наконец, линия Монтевидео — Буэнос-Айрес. Чтобы обеспечить защиту этих территорий, Испания строила и ремонтировала укрепления, а также привела в порядок вооруженные силы. Колониальное войско состояло из двух частей, неравных по своей важности, — собственно армия и ополчение. Первую из них, в свою очередь, составляли две разные категории: постоянные формирования (dotación) и вспомогательные части, присылавшиеся из Испании (refuerzo). Такое устройство дополнялось ополчением — своего рода резервными войсками, которые в 1780 г. насчитывали около 200 тыс. человек. Ни солдаты, ни офицеры ополчения не получали жалованья, кроме как в случаях мобилизации, но офицеры пользовались привилегиями военной корпорации. Для многих креолов ополчение стало способом сделать карьеру, достичь большего престижа и влияния.
Такая военная организация была необходима в условиях многочисленных войн, которые Испания вела в XVIII в. Не меньшую опасность представляла экономическая война, которую развязали все те, кто пытался обойти торговую монополию Испании. Помимо разрешенной торговли, начиная со второй половины XVII в. англичане и голландцы активно занимались контрабандой, ввозя в Америку все больше различных товаров и обменивая их на тропические культуры и драгоценные металлы. От этого страдали и финансовые поступления Испании, и экономика ее американских владений.
Сначала правительство Филиппа V планировало создать монопольные компании по образцу Голландии и Англии. Самой важной из них стала Гипускоанская компания Каракаса, которая в 1728 г. получила право торговать венесуэльским какао и патрулировать побережье с целью борьбы с контрабандой. Успех оказался несомненным.
Побудительным мотивом для масштабных реформ стала констатация очевидного контраста между процветанием мелких колоний других государств на Антильских островах и упадком или, во всяком случае, низкой доходностью необъятных владений Испании. Чтобы метрополия могла извлекать выгоду из своих колоний, нужно было перейти к другой политике. Решение будет найдено в усилении государственного контроля и в реорганизации управления и экономики. Следовало развивать производство, интересуясь не только богатствами недр и отдавая приоритет продуктам, которые подходили для экспорта: табак, кошениль, сахар, какао, кофе, хлопок и т. д. Для увеличения государственных доходов казалось также желательным уменьшить прямые налоги и увеличить косвенные поступления, а также поощрять потребление. Наконец, следовало пересмотреть условия торговли между колониями и метрополией, чтобы гарантировать ее монополию. Таковы цели, для осуществления которых сначала установили режим свободной торговли, а затем с 1776 г. приняли различные долговременные меры.
Свободная торговля не покончила с монополией Испании, а, напротив, была призвана сделать ее более эффективной благодаря отмене тех распоряжений, которые уже не оправдывали себя. Привилегию вести торговлю с Америкой получили, помимо Кадиса, еще восемь портов Пиренейского полуострова: Севилья, Малага, Аликанте, Картахена, Барселона, Сантандер, Ла-Корунья и Хихон[241].
В 1765 г. в Мехико в качестве генерального инспектора прибыл Хосе де Гальвес с задачей проверить эффективность испанского управления колонией. Он выявил беспорядок в финансах и располагал всеми полномочиями для его устранения. Гальвес ввел в Америке интендантства, которые принесли отличные результаты в метрополии, и решительно провел реформы: установил монополию государства на табак, агвардьенте, игральные карты и гербовую бумагу, модернизировал и расширил налогообложение, развивал производство и торговлю. За несколько лет Мексика заметно изменилась. Гальвес вернулся в Испанию в 1771 г. и взял на себя общее управление колониями в качестве министра по делам Индий. Он выдвинул амбициозную программу реформ, которые предполагалось провести на всей территории колониальной империи. Государство взяло на себя прямую ответственность за некоторые сферы деятельности, назначило эффективных и компетентных должностных лиц — инспекторов, интендантов и т. д. Гальвес поручил им задачу вывести заморские территории из состояния застоя и развивать их, покончив с контрабандой, поощряя производство, прокладывая новые пути сообщения, повышая эффективность налогообложения и т. д.
План Гальвеса, который применяли необдуманно и без согласия населения, вызвал протесты во всех слоях колониального общества, а кое-где и восстания. Восстание Тупака Амару II[242]в Перу в 1781 г., охватившее район Куско, стало самым масштабным восстанием индейцев против испанцев после XVI в. Тысячи индейцев поднялись против злоупотреблений колониальной администрации. 18 мая 1781 г. Тупака Амару II схватили и казнили. Эстафету принял Тупак Катари, который дважды осаждал город Ла-Пас в марте-июле и в августе-октябре 1781 г. В конце концов правительственные войска подавили восстание, унесшее тысячи жизней. Восстание комунерос в Сокорро в Новой Гранаде[243], также в 1781 г., заметно отличалось от остальных. Возглавлявшие его креолы боролись с реформами, которые пытался провести назначенный Гальвесом инспектор, — введением монополии на табак и ростом алькабалы. Восстание было подавлено 13 октября 1781 г.
С этими народными движениями можно связать волнения метисов в Кочабамбе в 1729–1730 гг., заговор в Оруро в 1739 г. креолов, которые призывали к восстановлению империи инков, восстания в Пуэбле в Мексике в 1765 г. и восстание мулатов в Гуаякиле в 1778 г., а также многие другие, свидетельствовавшие о росте недовольства в колониальном обществе XVIII в. Следует ли видеть в этой длинной серии волнений предвестие борьбы за независимость? В них трудно найти сепаратистские тенденции, но они, несомненно, говорят о стремлении к автономии (а это не то же самое, что сепаратизм) со стороны социальных групп, которых беспокоило то, что далекая от них администрация и слишком ревностно относящиеся к своим обязанностям чиновники игнорируют или приносят в жертву их интересы. В XVIII в. Бурбоны модифицировали отношения, установившиеся между королевской властью и американскими территориями. Хотя креолы не понимали всех тонкостей, они в глубине души чувствовали, что перемены идут им во вред.
Движения 1780-х гг. явились показателем растущего антагонизма между креолами и жителями метрополии. В XIX в. мы увидим, как лидеры наций, появившихся после обретения независимости, будут возлагать на Испанию ответственность за все свои беды: якобы Америка, эксплуатируемая державой, которая была средоточием ретроградства, мракобесия и фанатизма, с самого начала находилась в слишком невыгодном положении, чтобы идти по пути прогресса и развития. Но все было не так просто. В конце XVIII в. прогрессивной была метрополия, а креольские элиты, за некоторыми исключениями, реакционными. Это показывает движение Просвещения в Америке, по праву привлекающее внимание историков. Многие интеллектуальные инициативы в Америке представляют как отважные начинания креолов, в то время как в действительности они одобрялись или даже навязывались из метрополии. Движение Просвещения пришло в Америку из Испании благодаря как раз тем должностным лицам, которых с 1765 г. Гальвес назначал для модернизации колоний и которых так часто критикуют. По большей части речь идет о людях, хорошо подготовленных для своей миссии и открытых новым веяниям. Они прибыли в Америку, чтобы сделать ее земли доходными, чтобы она обрела силы и пошла по пути прогресса. Те же цели имели епископы, также назначавшиеся Испанией. По инициативе тех и других основывались Экономические общества по примеру уже действовавших в это время в метрополии; их задачей стало развитие народного образования, земледелия, торговли. Там, где этого прежде не было, открывались публичные библиотеки, создавались типографии, печатались газеты и журналы, распространявшие идеи Просвещения. Вице-король Эспелета[244] открыл Колизей — театр в Боготе, где давались концерты. Субсидировались научные экспедиции в Перу, Новую Гранаду и Мексику для географических исследований, изучения местной флоры и фауны. Власти уделяли внимание системе образования на всех его уровнях. Считалось важным научить читать детей, в том числе бедняков, и дать им ремесло. Поправились дела с грамотностью и созданием начальных школ, заботились и о подготовке квалифицированных учителей, и в этом случае вставала проблема высшего образования, обострившаяся после изгнания иезуитов. Повсюду стремились сократить значение традиционных дисциплин — теологии, метафизики, римского прана… — и ввести новые предметы: математику, физику, естественные науки, юриспруденцию. В конце столетия Гумбольдт17[245]8 отметил прогресс, достигнутый в Новом Свете в предшествовавшие годы. Восстания 1780-х гг. научили Испанию действовать осторожнее и осмотрительнее. Вице-короли Ревильяхихедо в Мексике и Кабальеро-и-Гонгора в Новой Гранаде[246] очень показательны своим стремлением продолжать идти по пути реформ, но с учетом обстоятельств. Результаты оказались более чем обнадеживающими. В 1788 г., по оценке Флоридабланки, объем торговли между Испанией и Америкой по сравнению с началом столетия вырос втрое. Конечно, это шло во благо прежде всего Испании. Все более подчеркивалось, что колонии должны дополнять метрополию, а не соперничать с ней. Такова логика «колониального пакта», на соблюдении которого Испания вполне успешно настаивала. Креолы это понимали и сожалели об этом. В этом и заключались глубинные причины восстаний 1780-х гг. Так называемый «спор о Новом Свете» способствовал отчуждению не только между Испанией и ее колониями, но и, шире, между Европой эпохи Просвещения и Америкой. В последней трети XVIII в. в различных сочинениях ставились под сомнение природные возможности Америки и интеллектуальные способности ее обитателей. Этот континент якобы был лишен милостей природы, все в нем подталкивало к деградации живых существ, включая и местных жителей. Жители Америки энергично сопротивлялись таким представлениям, увидев в них попытку очернить и унизить их родину. В защите Америки приняли участие некоторые из иезуитов, изгнанных в 1767 г. Эухенио де Санта Крус-и-Эспехо, Хосе Франсиско де Кальдас[247] и другие переосмысливали и отвергали тот вызов, который Европа эпохи Просвещения бросила Новому Свету. Их апологетические сочинения, помимо раненого самолюбия, свидетельствуют о попытке оригинальной интерпретации колониального прошлого и стремлении переосмыслить исторический вклад коренного населения. Это побуждало креолов, вопреки представлениям, идущим из метрополии, обратиться к наследию побежденных индейцев. Осознание креолами своих отличительных черт — одно из неожиданных последствий Просвещения.
В XVIII в. население Америки, которое со времен Конкисты непрерывно уменьшалось, наконец стабилизировалось и составляло, по различным оценкам, от 12–13 до 17 млн жителей. Это население распределялось по территории Америки очень неравномерно. Обширные пространства были почти не населены. В то же время были и регионы, развивавшиеся очень динамично, в особенности Рио-де-ла-Плата и Венесуэла. Испанцы и богатые креолы жили преимущественно в городах; некоторые из них росли необыкновенно быстро. В 1790 г. самым большим городом Америки являлся Мехико со 120 тыс. жителей.
Население Америки состояло из многочисленных расовых и социальных групп: испанские должностные лица, служители Церкви и купцы (которые находились в Америке более-менее долго), креолы, т. е. белые поселенцы, рожденные в Америке, индейцы, негры (рабы или вольноотпущенники), а также все оттенки их смешения, какие только можно себе представить. В XVIII в. четверть всего населения составляли метисы. Частично они входили в состав среднего класса, но обычно представляли собой городских пролетариев, не имевших регулярных доходов. Они ставили себя выше негров и индейцев, но сами были жертвой презрения и предрассудков со стороны креолов. Белые пользовались таким престижем, что колониальное общество строилось на основе этого критерия: человек тем более ценился, чем больше в нем было европейской крови; имущественные различия оставались важными, но все же следующими в шкале ценностей. Поэтому скорее следует говорить о кастах (границы между которыми тщательно соблюдались и ревностно охранялись в условиях, когда многие стремились их нарушить), чем о социальных классах.
Почти половину населения составляли индейцы, особенно многочисленные в Мексике, Центральной Америке и Андском регионе. Большая их часть была распределена по выделенным для них округам и подчинялась касикам, которые выступали посредниками между индейцами и колониальной администрацией, представленной коррехидорами. С XVI в. в Испании издавались законы, призванные защищать индейцев от злоупотреблений и узурпаций колонистов. При каждой аудиенсии имелся «защитник индейцев» — чиновник, призванный заботиться о соблюдении этих законов. В действительности всё было иначе. Индейцев по-прежнему эксплуатировали самыми разными способами: посредством трибуто — налога в пользу короля, который уплачивали металлическими деньгами; посредством платежей, взимавшихся священниками за совершение обрядов (крещения, свадьбы, погребения) или на ремонт церкви; наконец, посредством разного рода поборов. Два из них были особенно тяжелыми и ненавистными: репартимьенто и привлечение к работам. Репартимьенто представляли собой не что иное, как обязательные покупки. Сначала речь шла о том, чтобы смягчить таким образом недостатки организации местной торговли, предлагая индейцам товары первой необходимости. Но коррехидоры, на которых возлагалась эта обязанность, увидели в ней возможность получать доходы в дополнение к своим жалованьям и легко обогащаться, заставляя индейцев покупать по высоким ценам совершенно бесполезные для них товары: очки, шелковые чулки, гравюры. Эти вынужденные покупки были одной из причин озлобления, приведшего к тому, что индейцы горного Перу поддержали восстание Тупака Амару II. Теоретически в XVIII в., когда энкомьенду уже отменили, существование принудительного труда и личных повинностей было уже незаконно, но фактически при соучастии касиков, коррехидоров и магистратов подневольный труд сохранялся.
Еще одну важную часть населения Америки составляли негры. Работорговцы привозили все больше чернокожих невольников для работы на плантациях какао, кофе и сахарного тростника на Антильских островах, в Новой Гранаде и Венесуэле. На Кубе в 1792 г. негры составляли более половины населения. В последние годы столетия все больше рабов бежало в леса, где они объединялись в вооруженные отряды, представляя постоянную угрозу для плантаторов и колониального общества в целом.
На вершине социальной пирамиды находились белые. За исключением вице-королевства Ла-Плата, они всюду были меньшинством. При этом все более противостояли друг другу две категории: креолы и выходцы с Пиренейского полуострова. Креолы выражали недовольство тем, что испанские власти не назначали их на наиболее престижные и доходные должности. В связи с попытками Бурбонов во второй половине XVIII в. восстановить свой контроль у правительства возникло впечатление, что креолы противятся необходимым реформам; те же обвиняли Испанию в том, что она игнорирует их законные интересы, притесняет их и пренебрегает ими.
Креольская олигархия, меньшинство, представленное крупными землевладельцами и негоциантами, богатевшими на экспортной торговле, чувствовала в укреплении королевской власти угрозу своему влиянию в обществе. Эта олигархия была пропитана кастовым духом, который побуждал ее всегда защищать свою власть и ценить привилегии, унаследованные от прошлого. Что общего у нее было с тысячами белых бедняков, безземельных и отягощенных долгами, которые вели самое жалкое существование? Однако те, в свою очередь, свысока смотрели на метисов, мулатов, негров, индейцев… Каждая такая группа в обществе полагала, что остальные представляют для нее опасность. Именно это обстоятельство усиливало колониальные власти, поскольку только Испания могла гарантировать порядок и безопасность. И креольская олигархия это осознавала, какими бы ни были ее обиды на родину-мать. Поэтому им и в голову не пришло последовать примеру английских колонистов в Северной Америке. Слишком рано было мечтать об отделении от метрополии.
Деятели эпохи Просвещения хотели извлечь Испанию из состояния застоя и превратить ее в современную нацию. Они действовали, не соблюдая особой осторожности, уверенные в том, что государственной воли будет достаточно для проведения желанных изменений. Они презирали грубую и невежественную толпу, искренне пытались обеспечить благосостояние и счастье народа, но без участия народа и, если нужно, против народа. Их авторитарные и неуклюжие действия привели к разрыву между частью элиты и народом. Масштаб взаимного непонимания показывает так называемый «спор о театре», к которому реформаторы проявляли огромный интерес. Как писал в 1766 г. Кампоманес, театр имеет огромную общественную пользу, ведь под предлогом развлечения он позволяет правительству преподать зрителям на сцене уроки добродетели и патриотизма. Однако в Испании, и особенно в Мадриде, театр был народным развлечением. Испанские драматурги приносили психологический анализ в жертву интриге, которая должна держать зрителя в напряжении вплоть до самой развязки; число интриг множилось; зрителям нравились сценические эффекты и перемены декораций. Такой театр приводил реформаторов в ужас, они видели в нем дурновкусие и отрицали за ним какое-либо значение в общественной жизни. Просветители хотели заменить его зрелищем более регламентированным и нравоучительным. Однако такой тип театра оставил равнодушной широкую публику, предпочитавшую более эффектные представления или сарсуэлы[248]. В 1765 г. правительство решило вмешаться. Особым декретом запретили жанр ауто сакраменталь, т. е. те представления о евхаристии, которые давались во время праздника Тела Христова. Целью такого запрета были не только ауто как таковые, но и народный театр в целом. В нем осуждалось прежде всего то, что он отражал и защищал этику, которая выглядела как отрицание всей совокупности ценностей, проповедуемых «просвещенной» элитой. Задуманные реформы и те методы, которые использовались для их осуществления, сталкивались с реальностью. Тогда и начала развиваться тенденция, которую Ортега-и-Гассет[249] назвал плебейской: в Испании XVIII в., в условиях небывалой ломки традиционных ценностей, представители правящих классов увлекались народными обычаями. Этот феномен имеет три проявления: махо, бой быков и андалусийская экзотика.
Термин «махо» возник в начале XVIII в., и в него безусловно вкладывался отрицательный смысл — так называли городских мошенников. Таковы были те люди, которым полвека спустя станут подражать аристократы, перенимавшие их облик, словечки, манеру говорить и одеваться — пестрый, ярко вышитый костюм, а также манеру поведения. Речь шла о том, чтобы водить дружбу с простолюдинами и дистанцироваться от щеголей, одетых по заграничной моде, а также от всех, кто стыдился быть испанцами, т. е. от реформаторов. В конечном счете махизм возник как скрытая и утрированная форма оппозиции централизму и авторитаризму Бурбонов.
Именно в это время коррида перестала быть развлечением аристократов и превратилась в то, чем является и сегодня: в тщательно регламентированный спектакль со своими периодами, конными пикадорами, бандерильеро и матадором, причем каждую роль выполняли профессионалы. Подвиги на арене делали их знаменитыми, и они соперничали за благосклонность публики. Реформаторы возмущались этими дикими схватками, считая их недостойными цивилизованной нации. Уже сам костюм тореро привлекал внимание своими вызывающими цветами и вышивками, его не без оснований называют сияющим. Он напоминал костюм махо и быстро вошел в моду. Об этом свидетельствует декрет 1784 г., который осуждал манеру некоторых высокопоставленных особ днем и ночью одеваться в маскарадные костюмы, что недостойно их сословия. Они носили тяжелые плащи и пестрые одежды, перегруженные вышивкой и вызывавшие насмешки. Такие наряды, добавляет декрет, прежде использовали только цыгане, контрабандисты, тореро и мясники — вот на кого хотели походить те, чье происхождение и состояние, казалось бы, предполагало большую умеренность!
Аллюзия на цыган и контрабандистов отсылает к Андалусии, любимой земле корриды и тореро: именно в Ронде и в Севилье сооружаются первые в Испании арены для боя быков. Мы видим, что в конце XVIII в. сходятся вместе все элементы образа той Испании для туристов, которая, задолго до того как вогнала в краску стыда Антонио Мачадо[250] и людей поколения 1898 г., смутила просвещенную элиту XVIII в. Коррида, цыгане, фламенко, фальшивая Андалусия, Мадрид предместий, который обожал сарсуэлу, куплеты и праздники, — такова Испания, которую увидел Гойя, когда прибыл в Мадрид в 1775 г., в тот самый год, когда началась карьера Педро Ромеро, одного из самых знаменитых тореро всех времен. Та Испания тавромахии, махо и народных развлечений, которую художник воплотил в своих картонах, гравюрах и полотнах, — это также и Испания, которую вывел на сцену Рамон де ла Крус, автор одноактных комедий (сайнете), в которых изображалась, иногда и со злой усмешкой, повседневная жизнь со всеми ее недостатками, во всех ее красках и нелепостях: фанфарон-махо, щеголь, подражающий иностранной моде. Эта Испания являла собой полную противоположность той, о которой мечтали министры Карла III.
Испания и Французская революция (1788–1808)
Следуя советам отца, Карл IV оставил Флоридабланку на посту первого министра. Кортесы, созванные в сентябре 1789 г., чтобы принести клятву наследнику трона, будущему Фердинанду VII, заслушали сообщение Кампоманеса об аграрной реформе, после чего были распущены под предлогом, что длительная сессия требует слишком больших расходов. Флоридабланка спокойно воспринял первые парижские волнения, но был озабочен тем, какой оборот события во Франции приняли позже. Его беспокойство вскоре перешло в панику. Чтобы не заразиться революционной чумой, он установил на границах своего рода санитарные кордоны. Всех иностранцев, особенно французов, переписали; некоторых из них изгнали. Установили надзор за путешественниками и эмигрантами, которые стали прибывать в Испанию с лета 1789 г. Наконец, на инквизицию возложили обязанность бороться с подрывной пропагандой, которая разными путями просачивалась в страну.
Начиная с 1792 г. положение ухудшилось. Террор, а также арест, процесс и казнь Людовика XVI повергли в замешательство сторонников реформ. Мало кто из испанцев разделял революционные идеи. Испания не очень подходила для такой революции, какая происходила во Франции, и испанские сторонники реформ по-прежнему были далеки от французских философов. Позиции королевской власти выглядели здесь гораздо прочнее. Если во Франции Генеральные штаты отказывались подчиниться приказам короля, то в Испании, когда депутатам кортесов велели разойтись по домам, никто не воспротивился. Наконец, с точки зрения социальной истории испанская буржуазия оставалась слишком слабой, разобщенной и не уверенной в себе, чтобы возглавить оппозицию и решиться изменить существующие социальные отношения.
Карл IV очень беспокоился о судьбе Людовика XVI; на Францию оказывалось давление, чтобы смягчить его участь. В феврале 1792 г. король, убежденный, что Флоридабланка уже не соответствует потребностям сложившейся ситуации, призвал его старинного недруга, графа Аранду. Этот арагонский аристократ был не менее Флоридабланки полон решимости бороться с революцией, но стремился действовать в своем стиле, не прибегая к бесполезным провокациям. Однако арест Людовика XVI изменил положение дел. В конце августа Аранда считал войну неизбежной; он объявил о нейтралитете Испании, но отказался признать Французскую республику. Он оказался в изоляции, и в ноябре 1792 г. Карл IV, одержимый идеей спасти Людовика XVI, сместил Аранду. В поисках нового человека, не связанного ни с какой прежней политической линией, Карл IV обратился к Мануэлю Годою, которому тогда исполнилось всего 25 лет. Карьера Годоя необычайно стремительна: менее чем за два года из простого гвардейца он превратился в герцога Алькудию и гранда Испании. Карл IV надеялся, что Годой одержит победу там, где Аранда потерпел поражение. Годой понимал, что в военном отношении Испания слаба, и хотел избежать конфликта. Чтобы спасти французского короля, он пытался подкупить влиятельных французских депутатов и вести переговоры: в обмен на жизнь Людовика XVI Испания готова признать Республику и предложить свое посредничество в европейских делах. Французские революционеры очень плохо восприняли эти предложения, увидев в них недопустимое вмешательство в дела, которые касаются только Франции. Казнь Людовика XVI вызвала всплеск негодования. Ни Карл IV, ни Годой уже не помышляли о переговорах. Однако военные действия открыла не Испания, а революционная Франция; это было началом так называемой «великой войны»[251]. Учитывая непопулярность Годоя, французы были убеждены, что вторжение вызовет падение монархии и установление режима, союзного Франции. Все военные действия шли на северной границе Испании. Испанские войска сразу же заняли Руссильон. Аранда, не надеясь на военные возможности страны, советовал воспользоваться этой благоприятной ситуацией и вступить в переговоры, но Годой отказался. В 1794 г. французы перешли в контрнаступление. Они заняли большую часть Страны Басков, Наварра и Кастилия оказались под угрозой. На востоке французы вторглись в Каталонию. Годой смирился с необходимостью начать переговоры. Мир был подписан в Базеле 22 июля 1795 г. Франция получила испанскую часть острова Гаити и в обмен на это отказалась от всех завоеваний к югу от Пиренеев.
Французская Директория проявила в Базеле такую щедрость, поскольку нуждалась в испанском военном флоте — в то время третьем в мире. Речь шла о возвращении к традиционному союзу Франции и Испании против Англии — таков смысл договора в Сан-Ильдефонсо (1796). Испания превратилась в помощника Франции, обязанного на следующий год вступить в войну. Однако англичане в Европе нанесли испанскому флоту тяжелое поражение у мыса Сан-Висенте (14 февраля 1797 г.), а в Америке заняли остров Тринидад, расположенный напротив дельты реки Ориноко и являвшийся великолепной базой для контрабанды. Не лучше было и внутреннее положение страны. Просвещенная элита чувствовала себя обманутой, если не преследуемой. Наиболее показателен случай Ховельяноса[252], уважаемого и неподкупного государственного деятеля: недолго пробыв министром, он впал в немилость и был выслан из столицы. Неприкрытую враждебность в отношении Годоя проявляли народные слои. Двор уже не мог игнорировать рост недовольства, сопровождавшегося насилием. Годоя принесли в жертву и отправили в отставку, но сохранили все почести и богатства, которые он приобрел в течение предыдущих лет.
Официально удаленный от власти, Годой, однако, сохранил доверие короля, ничего не предпринимавшего без его совета. Создается впечатление, что Испания в это время играла малопочетную роль приспешника наполеоновской Франции, одержимой желанием разрушить могущество Англии. Испания участвовала в кампании, которую Франция задумала, чтобы запугать и нейтрализовать союзника Англии — Португалию. В этой войне, прозванной «апельсиновой войной» (февраль 1801 г.)[253], испанскими войсками командовал Годой. Унизив таким образом Англию, Наполеон преследовал две цели: вторгнуться в Англию и разрушить ее торговлю; именно эти замыслы объясняют французское вторжение в Испанию. Испанскому правительству пришлось предоставить свой флот в распоряжение Наполеона. Французская и испанская эскадры соединились в Кадисе, но когда они вышли из порта, английский адмирал Нельсон встретил их у мыса Трафальгар (октябрь 1805 г.) и разбил обе армады; Испания потеряла тогда значительную часть того флота, создание которого стоило таких усилий со времен маркиза ла Энсенады.
Годой дал согласие принять участие в новом походе, чтобы заставить Португалию присоединиться к континентальной блокаде, провозглашенной Наполеоном и направленной против английской торговли. Годой согласился тем более охотно, что и сам склонялся к этому, поскольку Наполеон намекнул ему на возможность извлечения личной выгоды. В октябре 1807 г. французский император объявил, что лишает династию Браганса ее прав; предполагалось, что Португалия будет разделена на части, а Годой получит титул принца Алгарви и станет государем южной части Португалии. В соответствии с договором в Фонтенбло (22 октября 1807 г.) французские войска двинулись через Испанию по направлению к Португалии; похоже, предполагалось, что другая их часть направится в сторону Андалусии. Теперь Годой заподозрил, что Наполеон, возможно, рассчитывал оккупировать всю Испанию, и посоветовал Карлу IV оставить столицу и переехать в Севилью, а оттуда, если ситуация ухудшится, королевская семья могла бы отплыть в Америку (как в конце концов поступила королевская семья Португалии).
Карл IV последовал советам своего фаворита, но не смог выехать даже из Аранхуэса. Между тем недовольство Годоем нарастало, на него возлагали ответственность за все несчастья нации, ему приписывали безудержные личные амбиции. В январе 1807 г. он удостоился новых почестей: титула великого адмирала Испании и Индий и обращения «светлейшее высочество», которое приравнивало его к членам королевской семьи. Все это вынудило противников Годоя объединиться вокруг фигуры наследного принца Фернандо; речь шла о том, чтобы возвести его на трон вместо отца, Карла IV. Первая попытка заговора, в Эскориале в октябре 1807 г., провалилась. Но вторая, в Аранхуэсе 17 марта 1808 г., оказалась более успешной. Спустя два дня Карлу IV пришлось пожертвовать Годоем и лишить его всех титулов, но недовольство толпы сохранилось. 19 марта Карл IV отрекся от престола — другого выхода у него не было. Фердинанд VII приготовился править, но поскольку в Испании находились французские войска, арбитром в кризисной ситуации, в которой оказался испанский королевский дом, стал Наполеон. Он заманил Карла IV и его сына в Байонну и заставил обоих отречься от престола, посадив на трон Испании своего брата Жозефа (Хосе I).