эпоха господства «умеренных» (1844–1868)
В обстановке постоянных народных восстаний под руководством национальной милиции и непрекращавшихся гражданских и военных заговоров, в которой пребывала страна со времен падения Старого порядка (с 1830-х гг.), в среде «умеренных» и новых социальных элит возобладали чувство усталости и желание порядка. Ради установления порядка они были готовы пожертвовать в случае необходимости некоторой долей свободы, а то и всей свободой, как сказал после революций 1848 г. Доносо Кортес в своей знаменитой речи в защиту диктатуры. «Свобода и порядок» — вот лозунг, который повторялся после падения Эспартеро и прихода к власти партии «умеренных». Нужно было стабилизировать политическое положение, построить государство, создать государственную администрацию с нуля, составить и утвердить кодексы законов, обеспечить спокойные условия для коммерческой и предпринимательской деятельности, гарантировать право частной собственности, восстановить необдуманно разрушенные традиции, вернуть католической религии ее место в обществе, т. е. достичь во всех сферах общественной жизни состояния золотой середины. «Хотите покончить с революцией? — спрашивал в мае 1844 г. Жауме Балмес (Хайме Бальмес), священник, близкий к самому консервативному крылу партии “умеренных”. — Тогда уничтожьте проблемы, которые питают ее». Нет страны, говорил он, которая осталась бы спокойной в условиях, в которых пребывает Испания, где все временно, все ненадежно: нет ни абсолютной монархии, ни политического представительства, ни военной диктатуры, а только лишь смятение и неразбериха, обстановка чудовищной неопределенности, в которой отсутствуют какие-либо постоянные принципы, которая неподвластна никаким правилам. Необходимо покончить с временным положением, завершал Бальмес свою филиппику, необходимо создать государство.
Принципы, правила, стабильность правительства, государство — таковы были лозунги представителей новых социальных элит, созданных революцией. Они состояли из землевладельцев, обогатившихся за счет дезамортизации церковных земель; финансистов, воспользовавшихся стесненным состоянием государственной казны; семейств, владевших коммерческими учреждениями, связанными с валютным рынком; фабрикантов, стремившихся защитить свои доходы; титулованного дворянства, которое сохраняло свою собственность, но должно было справляться с угрожающим падением традиционных доходов и растущей задолженностью новых средних классов — чиновников, журналистов и представителей свободных профессий, открывших для себя путь в политику. Необходимо было положить конец революции, а для этого, как показывал пример Франции, лучше всего укрепить центральную власть и поощрять предпринимательскую деятельность. Идеология, на которой основывались эти представления, также имела французское происхождение — это был либерализм доктринеров[294], ведь следовало основать суверенитет не на воле народа или нации, а на воле кортесов совместно с королем. Такой принцип защищал порядок, а не свободу, приводил к централизации государства, а не способствовал развитию автономии его частей. Большая часть новых политических лидеров провела годы изгнания в Париже и хорошо усвоила уроки своих учителей. Теперь же, вернувшись в Мадрид, они сравнивали Испанию с Францией и делали свои выводы.
Первое правительство «умеренных», которое возглавил Луис Гонсалес Браво, достигло своей цели, отменив реформы прогрессистов: выполнение Законов о дезамортизации было приостановлено, национальная милиция разоружена, Муниципальный закон 1840 г. восстановлен. В это время Нарваэс, генерал-капитан Мадрида, утопил в крови последние всплески восстаний. «Умеренные» поддержали все эти меры. В мае 1844 г. Нарваэс сам возглавил правительство и начал ревизию конституции, что в конце концов привело к изменению Основного закона. Как и полагалось, модерадо не желали прибегать к революционным методам: созванные кортесы не были объявлены учредительными, и они не были призваны разработать новую конституцию взамен действующей. В политическом языке «умеренных» реформа заменила революцию. Очевидно, что реформа означала усиление прав короля над правами нации, полномочий исполнительной власти в ущерб законодательной, центрального правительства по сравнению с местными властями, укрепление положения католической религии в ее отношениях с государством. Больше прав королю, исполнителям, больше централизации, больше религии; меньше прав кортесам, меньше автономии, меньше соперничества партий — таковы были стремления «умеренных».
Так, из преамбулы Основного закона исчезло содержавшееся в документе 1837 г. упоминание о том, что создание и введение в действие конституции суть результат волеизъявления нации, которая тем самым реализует свой суверенитет. Теперь конституцию создавала и санкционировала королева «в единстве и согласии» с кортесами; Короне по-прежнему принадлежало исключительное право назначения сенаторов, пожизненно и в неограниченном количестве, причем они должны были представлять политическую, военную, церковную и экономическую элиту. В каком-то смысле сенат стал преемником палаты пэров, созданной в 1837 г. Вводился избирательный ценз, соответствовавший доходам от движимого имущества или суммы прямого налога. Католическая, апостольская, римская религия снова стала религией испанской нации, а государство обязывалось материально поддерживать культ и его служителей. Вот что представляли собой реформы, завершившиеся созданием в 1845 г. новой Конституции, которая будет определять управление испанской монархией, с перерывами на прогрессистский и демократический периоды, вплоть до военного переворота 1923 г. Такой порядок назывался конституционной монархией, и в этом выражении существительное было важнее прилагательного: как отметил Томас-и-Вальенте[295], возвеличение монархии вполне логично означало обесценение роли кортесов.
И не только возвеличение монархии обесценивало конституцию. Конституционный текст никогда не описывает всех особенностей политической системы, которая находится в процессе создания; и суть не в том, что он освящает произвольную верховную власть. В подобных случаях практика значит столько же или даже больше, чем законодательная норма. Так, в процессе общей централизации власти правительство усилило полномочия своих представителей в столицах провинций, т. е. глав политической власти на местах, которыми вскоре стали гражданские губернаторы. Губернатор отвечал за общественный порядок, и для этого в его распоряжении находилась гражданская гвардия, особый род полиции при либеральных режимах. Командные посты в гвардии сохранялись за военными, и тем самым достигалась двойная цель: с одной стороны, для военных открывались новые карьерные возможности, а с другой — гарантировалась исполнительность, необходимая для контроля над крестьянством, которое уже не подчинялось своим традиционным господам, как светским, так и церковным. Помимо обеспечения общественного спокойствия, губернатор обладал властными полномочиями — он назначал алькальдов (должность уже не была выборной) и председателей провинциальных депутаций[296].
В новой государственной системе губернаторам отводилась важная роль в манипулировании голосами избирателей, что привело к формированию системы фальсификации выборов, которая со временем стала отождествляться с испанской либеральной политикой в целом. Явно для того, чтобы облегчить губернаторам задачу, «умеренные» сразу же ужесточили требования к избирателям и подняли ценз настолько, что число испанцев, имевших право голоса, сократилось с 635 до 99 тыс. человек. Таким образом, губернаторам не приходилось прилагать больших усилий для обеспечения нужного правительству результата выборов: только что назначенный королем председатель правительства мог распустить кортесы и спокойно их созвать, не опасаясь неблагоприятного для себя исхода избирательной кампании. На губернаторов возлагалась и другая немаловажная задача — переплести интересы местной элиты и правительства так, чтобы в обмен на покровительство и услуги требовать от провинциальных нотаблей необходимое количество голосов. Постепенно формировалась система, которая достигнет своего апогея в период перехода от цензового к всеобщему избирательному праву. Она пустила корни уже в золотой век правления «умеренных»: местные олигархи гарантировали правительству в лице губернатора нужное число голосов избирателей и тем самым результаты выборов.
Усилиями «умеренных», среди которых были выдающиеся правоведы и экономисты, государство получило не только централизованную систему власти, но и единый свод законов, организованные финансы (и тем самым было покончено с запутанным наследием Старого порядка) и государственную систему народного образования. В течение нескольких лет появились новый Уголовный кодекс (1848), передовой проект Гражданского кодекса (1851), за которыми последовали процессуальное законодательство, Законы о нотариате, ипотеке и водных ресурсах. Одновременно Алехандро Мон, министр финансов в первом правительстве Нарваэса, с помощью Рамона Сантильяна, управляющего Банком Сан-Фернандо (предшественник Банка Испании), приступил к налоговой реформе, в результате которой были упорядочены налоги и сборы времен Старого порядка, а государственные доходы были реорганизованы согласно принципам законности и всеобщего участия. После амортизации государственного долга и санации финансов реформаторы покончили с вековым существованием десятины, консолидировали монополии на соль, табак и азартные игры, сократили налоги и изменили принципы налогообложения с перевесом на косвенные налоги (в основном на потребительские товары, что в будущем станет причиной протестов и забастовок), ввели прямые налоги на недвижимое имущество и хозяйственную деятельность (аграрное, промышленное производство и сфера услуг).
Предполагалось, что финансовая реформа коснется всех слоев общества без исключения, однако главным препятствием на пути ее осуществления стало сопротивление имущих классов, не плативших налоги в том объеме, который государство рассчитывало с них получить, а в голодные и смутные времена — протест народных низов против косвенных налогов. Несмотря на то что государственные доходы за несколько лет увеличились вдвое и достигли к 1850-м гг. 1,5 млрд реалов, именно по первой причине налоговая реформа не достигла своей цели. Бюджет погрузился в состояние хронического дефицита: с трудом изыскивались средства на текущие и военные расходы, на обеспечение внутреннего порядка и обслуживание государственного долга. На экономическое развитие оставалось от 6 до 10 % — цифра, которая объясняет слабое развитие внутреннего рынка, отсутствие дорог и транспорта и, следовательно, связи между городом и деревней. Глава Министерства развития Педро Хосе Пидаль организовал трехступенчатую систему народного просвещения, которая включала начальный, средний и университетский уровни образования, предусматривала создание школ, училищ и университетов и введение новых учебных планов. Тем не менее средства, выделявшиеся на развитие образования, не превышали 1 % бюджета — смехотворная сумма в масштабах страны. Даже в конце столетия (т. е. когда «умеренные» сошли со сцены) количество неграмотных составляло, в зависимости от региона, от 40 до 60 % населения, а школ и учителей не хватало.
Пусть государство не смогло вывести общество на тот уровень цивилизованности, которого желали самые просвещенные умы, все же в период правления «умеренных» произошел существенный рост аграрного производства и наблюдался явный прорыв в процессе индустриализации. Сельское хозяйство развивалось за счет увеличения обрабатываемых площадей в результате дезамортизации 1830-х гг. и 1850-х гг., а не за счет роста производительности. Дезамортизация привела к оформлению двух моделей землевладения, существование которых было очевидно вплоть до начала XX в. К северу от реки Тахо многие крестьяне, владельцы средних и мелких хозяйств на правах эмфитевсиса, смогли выкупить поземельные обязательства и стать собственниками своих участков. В то же время в Эстремадуре, Андалусии и Новой Кастилии крупные землевладельцы приобрели права собственности на тысячи гектаров земельных угодий, что сопровождалось массовой пролетаризацией крестьянства. В условиях аграрного перенаселения методы обработки земли не претерпели существенных изменений: сохранялись традиционные системы севооборота (двуполье и трехполье), использование механизмов и искусственных удобрений находилось в начальной стадии. В течение XIX в. население Испании увеличилось с 12 до 18 млн человек, а это означало, что сельское хозяйство кормило все возраставшее число людей. В то же время повседневный рацион народных низов был беден и состоял из картофеля, сушеных бобов, зелени, сала, трески и сардин; в периоды засухи и неурожаев, когда количество продовольствия резко сокращалось, бедняки вынуждены были питаться так называемым «тощим супом» — водой, приправленной уксусом, в которой плавали бобы и кусочки картофеля, с добавлением ячменной муки, сухарей и толики сливочного масла.
Наряду с этим, по словам Переса Гальдоса[297], приметами времени стали жажда наживы, лихорадочное стремление к роскоши и комфорту. В период второго правительства Нарваэса, находившегося у власти без перерыва с октября 1847 г. по январь 1851 г., за которым последовало вплоть до декабря следующего года правительство Браво Мурильо, произошла относительная стабилизация политической ситуации, на место свободы пришел порядок, а борьба за власть сменилась администрированием. Нарваэс жестоко подавил в Испании все отголоски европейской революции[298], а Браво Мурильо правил, как просвещенный деспот, не обращая внимания на свою партию и при каждом удобном случае демонстрируя презрение к парламенту. Правительство занималось в основном распределением концессий на строительство железных дорог, на горные разработки, планами городской перепланировки, которая должна была способствовать росту городов за пределами старинных укреплений, строительством дорог, каналов и портов, финансированием перестройки Мадрида, которая должна была придать ему облик, достойный столицы королевства и главного национального центра. Коррупция и фаворитизм достигли огромных масштабов, и даже такой «умеренный» (уже почти реакционер), как Доносо Кортес, в ноябре 1851 г. написал: «С первых дней Творения и вплоть до дней нынешних мир не знал более постыдных примеров наглости и алчности». Революция, сетовал он, свершилась богачами и для богачей, которые, прибегнув к избирательному цензу, обрекли бедняков на «социальное чистилище» и узурпировали прерогативы короля с помощью прерогативы парламента.
Через революцию к власти
Итак, государство следовало по пути централизации, для предпринимателей настали золотые времена, а промышленность переживала первый достойный внимания подъем, особенно заметный в Барселоне с ее растущим количеством текстильных фабрик. В то же время политическая нестабильность не исчезала. Браво Мурильо правил, игнорируя мнение своей партии, и зашел слишком далеко. Он представил проект конституционной реформы, который должен был уничтожить саму тень конституции, и был отправлен в отставку. После него ни одно правительство не продержалось и пяти месяцев. Причины нестабильности заключались в борьбе фракций внутри партии «умеренных», отсутствии связи между правительством и парламентом, что сделало заговор главным средством политической борьбы, и в капризах королевы. Модерадо, присвоившие себе монополию на власть, создали такой режим, при котором система выборов перекрыла прогрессистам доступ в правительство, что и приводило к дестабилизации обстановки. Внутри партии «умеренных» клики и фракции группировались вокруг влиятельных военных или гражданских политиков, от крайне правых, маркиза Вилумы и его приспешников, стремившихся к соглашению с остатками карлистов, до так называемых «пуритан» с Хоакином Франсиско Пачеко или Никомедесом Пастором Диасом во главе, которые выступали против политического вытеснения прогрессистов. Не только борьба за власть, но и различия в понимании политических перспектив вызывали раздор в партии «умеренных».
Вмешательство королевы всегда играло решающую роль или в разрешении конфликтов, или, напротив, в усугублении ситуации. Поскольку парламент являлся креатурой правительства, правительство зависело от определенной политической группы, а председателя правительства назначал король, следовательно, все изменения в правительстве происходили в результате прямого вмешательства Короны в политический процесс, которое, в свою очередь, зависело от каприза, личных симпатий королевы или направлялось окружавшей ее камарильей. Ситуация осложнялась еще и тем, что королева, с которой «умеренным» было суждено иметь дело, была молодой женщиной, вступившей в брак по расчету. Ее многочисленные внебрачные связи могли повлечь за собой серьезные политические проблемы, в случае если ее любовником становился какой-нибудь генерал приятной наружности. Более того, как добрая католичка, королева не могла не мучиться угрызениями совести, и в таком случае с утешениями наготове появлялись сестра Патросинио, заботливая монахиня с мистическими наклонностями, и падре Антонио Мария Кларет, священник, овеянный ореолом святости. Сочетание всех этих факторов, одни из которых были постоянными, другие возникали неожиданно, приводило к частой смене правительств, причиной которой могла быть и очередная «ситуация», и неуместное вмешательство Короны. В один прекрасный день королева отправляла главу правительства в отставку, а через сутки восстанавливала его в должности. Так случилось в октябре 1849 г. с самим Нарваэсом, опорой режима, когда королева, уступив требованиям супруга, предложила пост председателя правительства карлисту графу Клонару.
Не сумев создать ни стабильное государство, ни правительство, «умеренные» не только не изменили, но даже укрепили модель политических перемен, существовавшую с 1834 г.: правительство приходило и уходило под давлением военной силы. Разумеется, Нарваэс сделал все возможное, чтобы предотвратить выступления мятежных генералов: в ноябре 1844 г. вместе с сыновьями и сподвижниками был расстрелян Мартин Сурбано, герой карлистской войны; та же участь постигла в апреле 1846 г. коменданта Ла-Коруньи Мигеля де Солис, поднявшего военный мятеж. Нарваэс был безжалостен и по отношению к гражданским лицам. Прогрессисты и бойцы национальной милиции, которые в 1848 г. попытались совершить в Испании революцию, подобную той, что во Франции покончила с монархией, заплатили за свою дерзость жизнью; в некоторых городах, например в Мадриде, произошли ожесточенные бои, по словам Фернандеса де Кордова[299], «выраженного политического свойства». По словам этого генерала, именно тогда впервые прозвучал возглас «Да здравствует республика!», что свидетельствовало об участии в баррикадных боях демократов и республиканцев. Политическая напряженность сохранялась по многим причинам: среди них и постоянное образование за пределами системы новых партий, и последовательное отстранение от власти, в том числе насильственными методами, второй партии, на которой держалась вся система, и борьба группировок внутри правящей партии. Действительно, «умеренные» установили монополию на власть, так и не сумев объединить внутрипартийные фракции. Поэтому каждый раз во время смены правительства число «обиженных» росло, особенно в случае, когда председатель правительства заключал союз с враждебной фракцией да еще оказывался нечистоплотным политиком с диктаторскими замашками. Таков был Луис Сарториус, граф Сан-Луис[300], и его приятели из группы «поляков» (названной так из-за происхождения этого ловкого журналиста и предпринимателя[301]).
Прогрессисты на два года вернулись к власти в результате Июльской революции 1854 г. Ей предшествовали период правления Браво Мурильо, когда недовольство проявили обиженные им генералы-«умеренные», и правительства Ронкали, Лерсунди и Сарториуса[302], неудовлетворенность политикой которых выразили «пуритане». Они стремились покончить с коррупцией, спекуляцией и ажиотажем — источниками крупных состояний — и восстановить моральные основы власти. Перес Гальдос знал, что говорит, когда писал, что «поляки» и замшелая, приевшаяся политика графа Сан-Луиса вызвали революцию молодых членов партии «умеренных», «которые владели французским языком и разбирались в законах»; среди них Риос Росас, Кановас дель Кастильо, Тассара; к ним присоединились другие молодые люди, связанные с прогрессистами, — Фернандес де лос Риос, Ортис де Пинедо, Николас Мария Риверо, Мартос.
Для изменения положения одного недовольства представителей новых поколений «умеренных» и прогрессистов было бы явно недостаточно, если бы не произошло, как того требовал сценарий, заговора военных. Генералы О’Доннелл (О’Доннель), Дульсе и Серрано тоже стремились к разрыву с «умеренными», но, желая придать своему выступлению больше значимости, обратились к поддержке молодых политиков. Кановас дель Кастильо предоставил в их распоряжение необходимые идеи и доктрины: он сочинил манифест, а О’Доннелл подписал его в Мансанаресе. В документе говорилось, что мятеж является патриотическим восстанием и что его цель — это «торжество свободы и законов, которые мы поклялись защищать». Снова прозвучали давно забытые слова: «Нация воспользуется благами политического представительства, в борьбе за которые было напрасно пролито столько крови». Восставшие заявляли, что они желают «сохранения монархии, но без камарильи, которая ее бесчестит; тщательного соблюдения законов и их совершенствования, особенно избирательного закона и закона о печати; <…> снижения налогов, уважения к военным и гражданским профессиям <…> избавления городов и селений от чрезмерной централизации, которая их уничтожает <…>, а в качестве гарантии всего вышесказанного мы желаем и создаем национальную милицию». Так говорил Кановас дель Кастильо, для которого, как и для многих, наступило время революционного ученичества.
Как только известия о восстании разнеслись по стране, в городах снова появилась национальная милиция и началось формирование революционных хунт. Перес Гальдос писал: «Вспышки грозы, что разразилась еще в Сарагосе, наполнили страхом сердца»[303]. «Что случилось?», — спрашивал он себя. И ответ стоит трактата: «…в истории Испании все по-прежнему: это военный мятеж». И так же как и всегда в истории страны, внутренний голос народа уже произносил горькие слова: «.те, кто мною управляет, обманывают меня, угнетают меня, грабят меня». Подчиняясь этому внутреннему голосу, народ вышел на улицу, записывался в милицию, создавал революционные хунты, декларировал манифесты. В июле улицы Мадрида покрылись баррикадами. Восставшие военные, рвущиеся к власти политики, народ на улицах — такова была революционная триада в действии. Если генералы проявили нерешительность и ограничились лишь политическими заявлениями и в лучшем случае, как О’Доннелл в Викальваро[304], — военными демаршами, то народное движение набирало силу. Например, в Мадриде июльские дни напоминали события двадцатилетней давности, только теперь пылали не монастыри, а особняки тех самых богачей, в интересах которых, по словам Доносо Кортеса, свершилась либеральная революция. Горели дома Сарториуса, Вистаэрмосы, Кольянтеса, Саламанки и Доменеча[305], горела и резиденция Марии Кристины, которую обвиняли во взяточничестве и манипулировании дочерью-королевой. Начальник полиции Чико был убит, а Эваристо Сан-Мигель стал председателем Хунты спасения, вооружения и обороны Мадрида, созданной для того, чтобы обуздать весь этот хаос, угрожавший перерасти в самую настоящую революцию.
Хотя политическое движение началось с заговора и военного мятежа, прогрессисты впервые в союзе с демократами и республиканцами сумели мобилизовать городские низы и национальную милицию, благодаря которым революция одержала победу. Очевидно, что на первых порах именно прогрессисты воспользуются результатами народного движения, особенно если учесть, что они могли рассчитывать на поддержку некоего знаменитого генерала. И действительно, когда королева обратилась к генералам О’Доннеллу и Эспартеро с призывом к согласию и к сдерживанию ставшей уже стихийной революции, население Мадрида оказало семидесятилетнему Эспартеро, генералу — другу прогрессистов, такой прием, что стало очевидно, на чьей стороне победа. Десятилетнее правление «умеренных» подошло к концу, и, как это уже случалось и в 1820-х гг., и в 1840-х гг., прогрессисты вернулись к власти, опираясь на военную силу.
Вряд ли можно было сказать, что прогрессисты взяли власть. Правда, Эспартеро снова стал председателем правительства, однако другой генерал, Леопольдо О’Доннелл, близкий к сторонникам абсолютизма, получил военное министерство, а видный «пуританин» из партии «умеренных» Хоакин Франсиско Пачеко возглавил Министерство иностранных дел. Так что правительство оказалось не однопартийным правительством прогрессистов, а скорее коалиционным и двухпартийным. Фактически новое правительство продолжало политику «умеренных», несмотря на то что его первые шаги соответствовали типичным требованиям прогрессистов — восстановление милиции и Муниципальный закон и, помимо этого, созыв кортесов для разработки новой конституции. Прогрессисты еще раз продемонстрировали свою верность монархии и удовлетворились изгнанием из Испании королевы-матери Марии Кристины, в свое время больше всех нажившейся на коррупции, что и стало одной из причин революции. Изабелла, как всегда, приняла взрывоопасное решение, но монархию сумела спасти, согласившись с условием, выдвинутым Эспартеро, — созвать учредительные кортесы.
И кортесы действительно созвали, и они приступили к делу в начале 1855 г. Через год работа была завершена — появилась конституция, которая восстановила основополагающий принцип Закона 1837 г.: суверенитет снова принадлежал нации, а нация вновь стала источником власти, и ей принадлежало право устанавливать фундаментальные законы. Новая конституция подтвердила, что нация обладает правом прямого политического представительства, однако организованного в виде двух палат парламента. Они формировались на основе цензового избирательного права и территориального принципа (по провинциям): нацию представляли те, кто лучше всего соответствовал этой норме с экономической и социальной точек зрения. Состав городских советов и провинциальных депутаций также определялся на выборной, но цензовой основе. Алькальды стали избираться, а губернаторы и главы провинциальных органов власти назначались королем. Как и в 1837 г., для защиты законов и общественного порядка конституция снова узаконивала создание национальной милиции, подчиненной Министерству внутренних дел. Это была последняя конституция прогрессистов, но она никогда не была утверждена кортесами и поэтому вошла в историю как «нерожденная» (non nata), так же как и впоследствии федеративная республика.
Пришедшие к власти прогрессисты следовали за своими предшественниками не только в желании даровать государству новый конституционный кодекс, но и в стремлении завершить процесс, который станет главным результатом их деятельности: речь шла о дезамортизации земель «мертвой руки». 1 мая 1855 г. Паскуаль Мадос, министр финансов, обнародовал Закон о всеобщей дезамортизации, который распространялся на все имущество, которое не было объектом предыдущей дезамортизации, теперь вне зависимости от владельца, будь то духовенство, духовно-рыцарские ордена, религиозные братства или благотворительные организации и прежде всего земли городских и сельских общин, находившиеся в общем пользовании. Как и раньше, целью дезамортизации было пополнение государственной казны, поскольку конфискованное имущество выставлялось на аукционные торги. Прогрессистов не интересовал социальный статус покупателей: требовалось внести первый взнос наличными, а остаток выплатить в течение следующих пятнадцати лет. В результате в государственную казну поступило около 5,7 млрд реалов, в то время как муниципалитеты лишились важного источника дохода, т. е. коммунальных владений. Положение батраков и крестьянской бедноты ухудшилось, поскольку теперь они не имели доступа к общинным угодьям, т. е. пастбищам и лесам. Местные власти стали испытывать недостаток средств на общественные нужды, прежде всего на организацию начального образования, т. е. на содержание школьных зданий и жалование учителям.
Закон о всеобщей дезамортизации являлся главным из комплекса законов, направленных на устранение препятствий для развития рыночной экономики. Закон об акционерных обществах от 28 января 1856 г. разрешил создание кредитных организаций, которые могли направить необходимые ресурсы для финансирования добычи полезных ископаемых и строительства железных дорог. Был принят Общий закон о железных дорогах, который должен был положить конец скандальным спекуляциям и коррупции. После его принятия и обеспечения возможностей финансирования железнодорожного строительства в течение следующих десяти лет длина железных дорог существенно выросла: с 440 км в 1855 г. до 5076 км в 1866 г. Железнодорожная сеть обрела радиальную структуру, что в дальнейшем станет ее основной характеристикой. При участии французского капитала были организованы две большие компании — Северная и Мадрид-Сарагоса-Аликанте (MZA). Возможно, производство рельсов и подвижного состава за границей затормозило процесс индустриализации самой Испании — ожидаемый результат масштабного строительства железных дорог. Тем не менее железнодорожная сеть выполнила задачу интеграции внутреннего рынка сельскохозяйственной и промышленной продукции.
Однако противоречия и просчеты, сопровождавшие приход прогрессистов к власти, оставались актуальными вне зависимости от условий, которые способствовали экономическому росту.
В революции 1854 г. прогрессисты стали балансом между «умеренными» и демократами или, в социальном плане, между политическими и экономическими элитами и городским населением, оплотом которого была национальная милиция. «Умеренные» не были полностью отстранены от власти. Они выжидали удобного момента, чтобы снова захватить ее, пусть даже в союзе с правым крылом прогрессистов. Демократы и национальная милиция, особенно после баррикадных боев, не собирались отступаться от радикальных целей революции. Милиция, численность которой только в Мадриде достигла более 30 тыс. человек, не отказывалась ни от своей политической роли, ни от участия в общественном движении. Демонстрации протеста, социальные конфликты, в том числе крестьянские восстания, происходили с начала 1855 г.; их осложняли вспышки карлистских мятежей, напоминавшие события недавней гражданской войны.
Неустойчивое единство
Общественная напряженность и борьба за власть в правящей коалиции стали проблемами, требовавшими решения, и оно оказалось традиционным: генерал О’Доннелл пригрозил покинуть правительство, если министр внутренних дел Патрисио де ла Эскосура не уйдет в отставку. Как и полагалось, О’Доннелл опирался на поддержку королевы, что немедленно побудило Эспартеро также подать прошение об отставке, несмотря на то что прогрессисты обладали большинством в кортесах. В результате бразды правления были переданы от генерала к генералу, от Эспартеро к О’Доннеллу, а тот, всего через несколько месяцев утратив расположение королевы, был вынужден уступить их Нарваэсу. В бытность свою у власти О’Доннелл подавил выступления милиции, сопротивлявшейся возврату к прежним порядкам, и тем самым создал любопытный казус: он сам способствовал развитию революции, а через два года покончил с ней. Он распустил Учредительные кортесы и восстановил Конституцию 1845 г. Однако до этого О’Доннелл от имени правительства обнародовал дополнительный Акт собственного сочинения, в котором подтверждал все достижения прогрессистов, например: рассмотрение нарушений Закона о печати в суде присяжных; включение в Закон о выборах требования о представлении кандидатами подтверждения уплаты необходимой суммы налогов или обладания необходимым для избрания доходом; ограничение некоторых полномочий Короны, в частности права назначения мэров в городах с населением менее 40 тыс. человек. Все это было сделано на случай, если его преемник решит вернуться, на этот раз навсегда, к самому консервативному варианту политики «умеренных», что означало прекращение действия Законов о дезамортизации, муниципалитетах, печати и др.
Такая политика продлится больше года, до последнего из экспериментов, которые могли привести к стабилизации монархии, а привели к кризису политической системы и даже конституционного режима. «Умеренные» сменили прогрессистов в правительстве, но не сумели достичь желанной стабильности, что привело к созданию противоречивой коалиции, в которой приняли участие представители обеих партий. Возможность такой коалиции была заложена в самой структуре политической системы, основой которой являлись не партии, а группы друзей, или, как тогда говорили, доверенных лиц видных политиков, особенно военных и особенно если такие военные не имели врагов в армейских кругах. Дружеские, а не партийные отношения допускали сближение между группами прогрессистов и «умеренных»: в конце концов, их ведь не пропасть разделяла, и можно найти сколько угодно случаев, когда видный модерадо начинал свою политическую деятельность как прогрессист; и наоборот, многие прогрессисты меняли окраску и становились «умеренными».
Таким образом, сама система способствовала слиянию двух течений, несмотря на противоположность их исходных принципов. Валера рассказывает об этом так: прогрессисты, напуганные крайностями демократии, стремившиеся к порядку, стабильности и заинтересованные в реальной власти правительства, но, не желая при этом отказываться от либеральной доктрины, двигались навстречу консерваторам, которые отвергали реакционные планы и не хотели отрекаться от веры в парламентаризм, а в некотором смысле даже и в революцию. Новой партии в условиях Испании, по словам того же Валеры, не хватало главного — генерала, который бы ее возглавил и отдал бы ей свой меч. Вот так снова появляется О’Доннелл, граф де Лусена, который до Викальваро был близок к абсолютизму, а после мятежа 1854 г. сохранил связи с либералами. «Чистые» прогрессисты ненавидели его за то, что в 1856 г. он покончил с революцией, а «чистые» консерваторы ненавидели его не меньше за то, что в 1854 г. он оказался отступником и мятежником. Таким образом, не будучи ни очевидным прогрессистом, ни явным консерватором, он, по словам Валеры, «прочно встал между двумя лагерями, поставил там свою палатку, поднял флаг, призывая добровольцев, и вскоре собрал многочисленную партию, которая в значительной степени уже существовала, хотя была инертной и разобщенной из-за отсутствия лидера».
Такой партией стал Либеральный союз, не только заручившийся поддержкой уважаемого генерала, но и выдвинувший лидера из среды «пуритан», Хосе Посаду Эрреру, «проницательного, изобретательного и хитроумного». Посада с самого начала полагал, что с точки зрения политического состава партия будет эклектичной, что к ней примкнут лучшие представители обоих «миров», причем неважно, кто именно: если человек соглашался с принципами новой партии, не следовало интересоваться его прошлым. Его первая задача состояла в том, чтобы, полагаясь на полное доверие королевы, которая уже даровала О’Доннеллу ожидаемый указ о роспуске кортесов, сформировать их новый состав «под себя». Кортесы были распущены, и Посада направил гражданским губернаторам инструкцию, потребовав обеспечить желаемый результат выборов: большинство мест в кортесах должно было принадлежать новой партии, не препятствуя при этом представительству всех остальных. А поскольку в Испании избиратели имели тесные связи с местной администрацией, желание Посады было исполнено. С декабря 1858 г. правительство могло полагаться на комфортное парламентское большинство.
Таким образом, все элементы, обеспечивавшие стабильность правительства, — полное доверие Короны, «вояка»[306] во главе, партия без фракций, подавляющее большинство в кортесах — были собраны воедино. О’Доннеллу и Посаде предстоял долгий путь: их правительство просуществовало с июня 1858 г. по январь 1863 г., дольше, чем любой их предшественник. Легислатура конгресса депутатов также оказалась беспримерно продолжительной — с декабря 1858 г. до августа 1863 г. Казалось, что система наконец достигла стабильности, необходимой для завершения подлинно либеральной революции, в этот раз согласно версии Либерального союза. Конституционная монархия укрепилась и без изменения Конституции 1845 г., что позволило уделить внимание материальному прогрессу. Экономическая ситуация оказалась благоприятной: наступало время активного железнодорожного строительства, организации горнодобывающих компаний, развития текстильного производства. Законы о нотариате и ипотеке укрепили юридические основы режима, создана система финансового образования, организовано Министерство развития, и ему в подчинение был отдан корпус специалистов лесного хозяйства. Согласно Закону Мойано[307] стала развиваться государственная система всеобщего образования.
Стабильность правительства и благоприятная экономическая ситуация способствовали возвращению Испании на международную арену после долгого отсутствия, связанного с Войной за независимость и ее последствиями. Правительство О’Доннелла стремилось играть роль младшего партнера в британской и французской политике, положив начало стратегической зависимости от Великобритании и Франции, которая будет актуальной вплоть до XX в. Если в начале века внешнеполитическое бездействие было естественным, то эйфория, охватившая политические и финансовые круги с начала 1860-х гг., подтолкнула О’Доннелла к восстановлению утраченного престижа на международной арене. Испанская армия вторглась в Мексику, Санто-Доминго и даже в далекий Индокитай, причем без очевидных потерь, но прежде всего в соседнюю Северную Африку, где испанские крепости подвергались нападениям со стороны Марокко. Именно в Марокко после побед при Кастильехо и взятия Тетуана к генералу Приму[308] пришла слава национального героя, О’Доннеллу был дарован титул герцога Тетуанского, правительство ожидал взрыв патриотических настроений, а уличные толпы приветствовали победителей. Однако Великобританию беспокоила возможность укрепления позиций Испании в Северной Африке. Согласно договору между Испанией и Марокко, заключенному 22 апреля 1860 г. в Вад-Расе, результаты войны оказались скромными: Испании пришлось довольствоваться рыболовством в зоне Ифни, расширением оборонительного периметра Сеуты и финансовой компенсацией.
Экономический подъем способствовал урбанизации, и в этом процессе 1860 год стал ключевым. Именно тогда появляются планы расширения застройки за пределы старых городских стен и укреплений. С 1859 по 1860 г. осуществляется проект перестройки Барселоны под руководством Ильдефонсо Серда: создается уличная сеть, примыкающая к старому городу, которую пересекают проспекты-диагонали. Между 1860 и 1875 гг. этот принцип с разным успехом скопируют в Мадриде и столицах провинций — Валенсии, Севилье, Вальядолиде, Сан-Себастьяне, Пальме-де-Мальорка. Забота о безопасности, гигиене, благоустройстве и внешнем виде городов приводит к перестройке старинных городских центров: там появляется уличное освещение, ведутся работы по мощению улиц, прокладывается канализация. Города постепенно приобретают схожий с Лондоном и Парижем облик, ведь именно на их примерах учились испанские реформаторы. Благодаря железнодорожному сообщению столицы провинций переживают демографический рост: их население увеличивается вдвое по сравнению с довольно скромным изначальным уровнем и будет расти все быстрее. При этом структура государственного бюджета мало способствовала урбанизации, поскольку из 2,2 млрд реалов предполагаемых расходов чуть более половины уходило на администрацию и оборону, а еще 15 % тратилось на обслуживание государственного долга. Тем не менее новые здания административных учреждений, муниципалитетов, депутаций, больниц и учебных заведений, новых центров общения и досуга, таких как казино и театры, уже вписались в городскую среду, а на бульварах и в салонах представители зарождавшегося среднего класса показывались во всей своей красе. Чтобы превратить Мадрид в столицу, достойную монархии, наконец были благоустроены окрестности Паласио-де-Орьенте, отстроен Оперный театр, реконструирована площадь Пуэрта-дель-Соль, выстроено здание Конгресса депутатов и проложен Канал Изабеллы II[309].
В любом случае ограничения урбанизации очевидны: пусть перестройка и планировалась, но для ее осуществления не хватало капиталов; не сложились и группы населения, достаточно состоятельные, чтобы платить за аренду жилья. Понадобится больше пятидесяти лет, чтобы преодолеть эти трудности. В том же 1860 г. была проведена перепись населения — был сделан своего рода рентгеновский снимок испанского общества во времена господства «умеренных». Согласно этому документу число фабричных рабочих достигло 154,2 тыс. человек, из которых около 54,5 тыс. — женщины, причем треть из них — жители Барселоны и близлежащих муниципалитетов. Любопытно, но очень показательно, что, по данным переписи, промышленных предпринимателей было больше, чем фабричных рабочих. Первых было 333 тыс. человек (как мужчин, так и женщин), что вместе с численностью ремесленников — около 665 тыс. человек — достигало около миллиона человек, занятых в промышленном производстве и являвшихся собственниками своих предприятий. Однако только 13 457 человек названы фабрикантами, что свидетельствует как о расслоении общества Старого порядка, так и о сохранении свойственной ему структуры; об этом же говорит и указанное в переписи значительное число слуг мужского и женского пола, которые составляли 11 % активного трудоспособного населения. Испанские города второй половины XIX в. были центрами ремесленного производства, ориентированного на локальный рынок, в редких случаях там имелись фабрики. В городах жили представители средних слоев, преобладали служащие, военные, а также огромное число слуг. Прислуге давали работу в обмен на жилье, пропитание и, возможно, деньги на личные расходы; редко в домах состоятельного среднего класса работало меньше полудюжины слуг.
Если число фабрично-заводских рабочих можно было исчислить десятками тысяч, то число сельскохозяйственных рабочих превышало 2,35 млн человек. Согласно переписи это самая крупная группа: на ее долю приходится 33 % всего трудоспособного населения, хотя если включить в нее мелких землевладельцев и арендаторов, также занятых земледелием, то получится, что в первичном секторе (сельском хозяйстве) было занято 70 % трудоспособного населения, и к началу XX в. эта цифра снизится только до 65 % (спад ускорится в основном в 1910-е гг.); эта часть населения производила 50 % валового внутреннего продукта. Конечно, его региональное распределение было неравномерным. В Севилье сельскохозяйственные рабочие, в своей массе неграмотные и недоедающие, составляли более 43 % активного населения. Пища андалусийских крестьян — это сало, оливковое масло и хлеб, который летом ели, добавляя его черствые куски в гаспачо[310], или горячим в виде поджаренных гренок — зимой. Иногда этот основной рацион дополняли бобовые, например нут, и всё. Другой острой проблемой была неграмотность: в результате дезамортизации многие муниципалитеты лишились доходов от общинного имущества и, не имея возможности заменить их государственным финансированием, были вынуждены закрывать школы. Состояние школьного образования в Андалусии ухудшалось на протяжении XIX в., и в 1860 г. от 70 до 90 % ее жителей оставались неграмотными. Если питание и образование были плохи, то и условия труда не лучше: андалусийский батрак работал около двухсот дней в году, от зари до зари, за ничтожные 3,5–4,5 реалов в день.
Ухудшились условия жизни мелких землевладельцев и мелких арендаторов различных категорий (например, pegujaleros и pelantrines в Андалусии). Когда начался процесс отмены сеньориальных порядков, крестьянские общины нередко объединялись против сеньоров для отстаивания своих прав на владение землей. Так были инициированы длительные судебные разбирательства и иски, чтобы обязать сеньоров предъявить подлинные свидетельства о собственности на землю, которые во многих случаях не существовали либо потому, что эти права были только судебными (т. е. не включали в себя землевладение)[311], либо потому, что в состав сеньориальных владений входили незаконно присвоенные коронные, пустошные или общинные земли. Однако судебные решения выносились в пользу сеньоров, а не крестьян. С другой стороны, в ходе дезамортизации постепенно складывался слой новых незнатных землевладельцев. В результате только крестьянство осталось без земли. Вплоть до первой половины XX в. облик испанского сельского хозяйства будет определяться существованием латифундий и почти 2,5 млн сельскохозяйственных рабочих.
Именно такая обстановка и породила различные формы крестьянского протеста, характерные для нового общества эпохи господства «умеренных», когда стало очевидно, что для крестьянства законный доступ к земельной собственности оказался закрыт. На протяжении всего столетия поденщики будут сжигать урожаи и захватывать земли. Именно обезземеливание крестьянства в процессе либеральной революции объясняет и другие маргинальные проявления общественного недовольства, такие как народный бандитизм и контрабанда. К тем же проявлениям коллективного разочарования в результатах многолетних судебных процессов о правах на землю следует отнести восстания в сельских районах Андалусии и участие крестьян в революционных движениях, в которых они выбирали самую радикальную сторону. Бунт 1857 г., начавшийся в Севилье, перекинувшийся на Эль-Арахаль и другие селения нижнего течения Гвадалквивира, и массовое восстание в Лохе три года спустя, когда Перес дель Аламо повел за собой настоящую крестьянскую армию, развивались одинаково: локальный мятеж, нападение на казармы гражданской гвардии, сожжение муниципальных архивов, схватка с силами порядка, направленными на подавление восстания, сопротивление и неизбежное поражение, за которыми следовали беспорядочные репрессии и продолжение так называемых «примитивных форм» социальной борьбы, таких как поджоги урожая. Этой истории суждено было повторяться.
И снова революция
Великодержавные настроения, оживившиеся благодаря военным демаршам за рубежом; внутренняя стабильность, достигнутая благодаря устойчивому правительству и прочному парламенту; урбанизация и развитие капитализма; консолидация нового классового общества — почему же такая ситуация не смогла продолжаться более четырех с половиной лет? О’Доннелл был вынужден уйти в отставку, потому что королева не удовлетворила его ходатайство о роспуске кортесов и назначении новых выборов, в то время как законный срок полномочий депутатов уже подходил к концу; она не пожелала подписать декрет, который позволил бы ему снова стать председателем правительства на основании парламентского большинства. Но после отставки О’Доннелла на посту главы правительства никто не смог продержаться дольше нескольких месяцев — Мирафлорес, Аррасола и Мон оказались однодневками, пока снова не потребовалось участия генерала и в сентябре 1864 г. к власти не вернулся Нарваэс, вооруженный десятилетним опытом правления.
Как и следовало ожидать, все это деморализовало прогрессистов, которые еще раз убедились в том, что прийти к власти невозможно без приглашения из королевского дворца. Однако дворец их не приглашал, поскольку королева подчинялась камарилье, члены которой, сторонники ультрамонтанской политики[312], выступавшие против признания нового короля Италии[313], не допускали прогрессистов к власти. И без слов было понятно, что прогрессисты не могли прийти к власти, потому что не могли победить на выборах, а чтобы победить на выборах, следовало предварительно получить приглашение сформировать правительство. Итак, признав «традиционные препятствия», прогрессисты решили выйти из игры и в результате сблизились с демократами и республиканцами, с самого начала находившимися вне системы. Перспектива восстания снова стала реальной; именно этот путь выберут демократы и прогрессисты, ведь период экономического подъема в Европе уже завершался, что повлияло и на Испанию: кредитные компании терпели банкротство, объем иностранных инвестиций падал, нарастал кризис в черной металлургии и текстильной промышленности, множились социальные протесты.
Публичные дебаты сотрясают некогда тихие университетские аудитории: все больше молодых людей, вдохновленных моральной философией Краузе[314] и идеями политической демократии, выступают с трибуны мадридского Атенея или с кафедр Центрального университета. Они не только критически относятся к системе, но и создают и развивают альтернативный дискурс. Они говорят об образовании, демократии, всеобщем избирательном праве — недаром Менендес Пелайо[315] назвал кафедру истории, возглавляемую Эмилио Кастеларом[316], клубом демократической пропаганды. Правительство под председательством Нарваэса, полномочия которого подходили к концу, перешло к политике запретов, что возбудило оппозицию. Кастелар со страниц своей газеты «Ла Демокрасия» («La Democracia») осуждает Изабеллу II за то, что она присвоила 25 % доходов от продажи части имущества Короны, предназначенных для сокращения бюджетного дефицита. Правительство требует отставки Кастелара, ректор университета не подчиняется; профессора и студенты не стоят в стороне: 9 и 10 апреля 1865 г. происходят важные события, вошедшие в историю университетских протестов как «ночь Св. Даниила», когда против студентов — участников уличных манифестаций были применены артиллерия и кавалерия; девять человек погибло, несколько ранено.
Ситуация накаляется. Прогрессисты встают на путь восстания: в январе 1866 г. генерал Прим поднимает мятеж в Вильярехо-де-Сальванес; в июне происходит восстание сержантов в казармах Сан-Хиль. Их выступление, задуманное как военный переворот, снова переросло в баррикадные бои, теперь уже под лозунгом: «Долой Бурбонов!». Оно было жестоко подавлено: в качестве мести за офицеров, погибших в схватке, последовал расстрел шестидесяти шести человек. В результате генерал О’Доннелл, в то время снова председатель правительства, окончательно утратил авторитет, и с тех пор любые попытки коалиции с прогрессистами были обречены на неудачу. 16 августа 1866 г., вскоре после июньских репрессий, в Остенде прогрессисты подписали пакт с теми лидерами Демократической партии, которые предпочли не высказываться о будущей форме правления. Грядущая революция должна была покончить с Изабеллой II, «несносной королевой»; необходимо было «уничтожить весь порядок высших сфер власти» и на основе всеобщего избирательного права созвать Учредительные кортесы, которые решат, желает ли нация быть республикой или монархией. Речь шла не о военном мятеже с целью заставить королеву сформировать правительство прогрессистов — то, что готовилось, было или должно было стать настоящей революцией.
О’Доннелл не пережил событий того лета; провалилась и его попытка восстановить распавшийся Либеральный союз посредством новых прогрессистских реформ. Он был вынужден уступить пост председателя правительства. Нарваэсу; жизненный путь обоих подходил к концу. Действительно, О’Доннелл умирает, и вскоре за ним последует сам Нарваэс: поколение «старых вояк» исчезает, а вместе с ними уходит в прошлое целая эпоха и рушится трон. Гонсалес Браво, сменивший Нарваэса в апреле, решил прибегнуть к масштабным репрессиям и разогнал лидеров Прогрессивной партии и Либерального союза, которые, разумеется, немедленно перешли к организации заговоров. 19 сентября 1868 г. город Кадис и его провинция, в полном вооружении, с флотом, стоящим в порту на якоре, торжественно заявляют о своем неподчинении правительству Мадрида. Генералы Серрано, Прим, Дульсе, Серрано Бедойя, Ноувилас, Примо де Ривера, Кабальеро де ла Роса и адмирал Топете подписали обращение к испанцам, призвав взяться за оружие ради спасения чести Испании[317]. Причины? Согласно тексту манифеста, это — «попрание основного закона, нарушения избирательного права, личная свобода, отданная на произвол властей, бесправие муниципалитетов, угнетенное образование, немая пресса, позорная раздача титулов Кастилии направо и налево, неизвестно откуда взявшиеся новые состояния, бесчестье и порок, выставленные на продажу по высокой цене». Таковы были преступления; цели же заключались в следующем: абстрактные — «жить свободно и с честью»; конкретные — временное правительство, в котором представлены все жизнеспособные силы страны; всеобщее избирательное право, которое станет «основой социального и политического возрождения». Военное восстание началось в Кадисе, распространилось по Андалусии, Мурсии, Валенсии, Каталонии и обрело в Барселоне выраженное социальное содержание. На мосту Алколеа генерал Серрано подчиняет себе армию, посланную против него из Мадрида, и достигает соглашения с ее командующим маркизом Новаличесом о том, что национальная воля будет решать вопрос о будущем государства. Вновь договор между генералами определит судьбу государства, поскольку не кто иной, как герцог ла Торре[318], доставит национальное волеизъявление в Мадрид. Королева по стопам своих августейших предшественников[319] отправляется за границу.
Можно, пожалуй, сказать, что в отличие от периода либеральной революции и реакции абсолютизма к концу эпохи господства «умеренных» (для удобства ее обычно отождествляют со временем самостоятельного правления Изабеллы II) государство, администрация, общество и даже экономика существовали на новых основаниях; что на смену абсолютизму и Старому порядку пришли доктринерский либерализм и капиталистическое общество. Однако за концепциями скрывается не столь ясная действительность. Корона превратилась в непредсказуемую силу и произвольно, часто без всякой очевидной причины вмешивалась в политический процесс. Государственная власть стала монополией политико-экономической олигархии, сформировавшейся на фоне дезамортизации, спекуляций и финансового ажиотажа; подавляющее большинство населения — неимущий и неграмотный сельский пролетариат — исключалось из участия в политическом процессе. Партии представляют собой объединения, основанные на родственных и дружеских отношениях или на временных политических интересах, которые способны стабилизировать систему только в случае, если их лидером является генерал. Даже для участников политической системы насилие, вооруженное восстание или мятеж остаются единственным действенным средством, чтобы сломить волю королевы или преодолеть ее прихоти и прийти к власти. При этом сама революция остается типичной для Старого порядка — это вооружение народа и уличные столкновения. Она такова не из-за избытка либерализма, и направлена она не против либерального государства — эта революция происходит в государстве и обществе с ощутимыми следами Старого порядка. На баррикадах рискуют жизнью ремесленники, владельцы магазинов, чиновники, рабочие; крестьяне восстают, когда до них доходят отголоски революции или когда наступают голодные времена. Хосе Мария Ховер[320] справедливо определил власть «умеренных» как политический режим, при котором «олигархия стремится сохранить формы политического представительства, пожертвовав последствиями его применения даже в условиях ограниченного избирательного права, что находится в полном соответствии с их теоретическими воззрениями». «Умеренные» стремились покончить с революцией, чтобы построить государство, а после двадцати пяти лет правления неожиданно осознали, что революция все еще жива, а государство вот-вот погибнет.