В среде прогрессистов начались дискуссии по фундаментальному вопросу: поддерживать Изабеллу II или нет. Большинство высказалось за то, чтобы немедленно отказаться от поддержки королевы, а поскольку генералов, готовых совершить революцию, было достаточно, решили придерживаться разработанной стратегии — сблизиться с демократами, чтобы расширить социальную базу революционного движения. Те демократы, которые не отказывались от перспективы достижения демократии в рамках монархической конституции (Мануэль Бесерра, Кристино Мартос или Сехисмундо Морет), присоединились к заговору, но добавили к планам государственного переворота свое требование: в случае победы революции следовало созвать на основе всеобщего избирательного права Учредительные кортесы, которые должны были решить вопрос о том, будет ли новый режим республиканским или монархическим. Подобное поведение оказалось не по вкусу большинству лидеров демократов, которые считали свои республиканские принципы несовместимыми с союзом с прогрессистами, считая его проявлением оппортунизма. Как бы то ни было, военный мятеж шел полным ходом, генерал-капитаны его поддерживали, приверженцы королевы были разгромлены, и демократы-республиканцы не сидели сложа руки: опираясь на своих сторонников, они создавали хунты, принимали участие в боях, совместно с прогрессистами составляли декларации демократического содержания.
Революция на марше
Революция началась так, как ей и положено было начинаться: люди на улице, волнения, сцены братания, формирование народной милиции («добровольцев свободы»). На этот раз к моменту появления мятежников сопротивление властей уже подавили. Кровопролитных боев, как в 1830-х гг. или 1850-х гг., не было: свержение трона праздновали под смех и аплодисменты. За праздником последовало, с одной стороны, формирование революционных хунт, а с другой — создание Временного правительства. Севильская хунта, а за ней и все остальные публиковали манифесты, провозглашавшие все гражданские свободы: печати, собраний, ассоциаций, образования, культов, предпринимательства, торговли; требовали отмены таможенных пошлин, косвенных налогов, рекрутского набора, смертной казни; отстаивали народный суверенитет и его реализацию в форме всеобщего избирательного права для мужчин; выражали стремление к децентрализации управления и автономии муниципалитетов, надежды на учреждение суда присяжных. Уже 5 октября действовала избранная жителями Мадрида Верховная революционная хунта, а три дня спустя она опубликовала декларацию гражданских прав, в которой, однако, о форме правления ничего определенного не говорилось.
3 октября Мадридская революционная хунта, объявив, что «славная революция счастливо свершилась», поручила Франсиско Серрано формирование Временного правительства, единственной целью которого должен был стать созыв Учредительных кортесов. Серрано, который и без поручения хунты сформировал бы правительство, ждал прибытия в Мадрид генерала Прима. Никто не удивлялся тому, что Серрано возглавил правительство, Прим стал военным министром, а морское ведомство возглавил адмирал Топете, ведь революция свершилась именно благодаря им. Остальные посты достались коалиции прогрессистов и Либерального союза (унионистов), демократы же оказались не у дел: они рассчитывали на два министерских портфеля и отказались от одного. Сагаста[321], прогрессист, член конституционной фракции, стал министром внутренних дел и должен был заниматься организацией выборов; Руис Соррилья, из радикальной фракции, получил пост министра развития; еще один прогрессист, убежденный сторонник свободной торговли, Лауреано Фигерола, возглавил Министерство финансов; члены Либерального союза Альварес де Лоренсана, Ромеро Ортис и Лопес де Айала получили министерства соответственно иностранных дел, юстиции и колоний. Таков был состав правительства, которое должно было руководить переходом от одного, знакомого, монархического режима к другому, пока еще неизвестному, ведь никто не сомневался в том, что форма правления была и останется монархией.
Отсутствие демократов в составе правительства не означало отказа от их принципов. Произошло обратное: тогда же в октябре правительство распустило революционные хунты, однако приняло их программу. Были немедленно декретированы свобода печати, собраний и ассоциаций; отмена налога на потребительские товары (точнее говоря, замена его на новый вид налога на физических лиц); роспуск монастырей, коллегий, религиозных конгрегаций и других религиозных организаций, основанных начиная с июля 1837 г., с последующей национализацией их имущества, зданий и доходов; провозглашена свобода и общедоступность образования всех уровней, от начального до университетского, восстановлена свобода выбора методов преподавания и учебных пособий. Наконец, были объявлены муниципальные выборы, за которыми следовали выборы в Учредительные кортесы на основе всеобщего избирательного права, пусть и с сохранением возрастного ценза в 25 лет.
Утверждая, что революция соединяет традиции и новаторство, правительство уравновесило введение всеобщего избирательного права утверждением монархической формы правления в качестве символа национального суверенитета и воплощения гражданских прав. Это была монархия, в которой источником власти объявлялись права народа, закрепленные во всеобщем избирательном праве; божественное право королей и верховенство династического права над правом нации отменялись; это была народная монархия, опирающаяся на демократические институты. На дебатах и митингах, прошедших в Мадриде в октябре и ноябре 1868 г., внутреннее размежевание среди демократов, обозначившееся в начале революции, стало очевидным: с одной стороны находились те, кто был готов к сотрудничеству ради установления демократической монархии; с другой — те, кто считал республику единственно возможной формой демократии. Первые (их прозвали «кимврами»[322]) ранее вели переговоры с прогрессистами в Остенде и теперь объединились с ними под руководством Риверо, Бесерры, Мартоса и Морета. Вторые решили создать новую партию, Демократическую партию республиканцев-федералистов (Demócrata Republicana Federal); уже в ее названии содержались три элемента, отсутствовавшие в существовавшей политической системе, которая была либеральной, монархической и унитарной.
Временное правительство принялось за осуществление своей программы и назначило выборы в Учредительные кортесы на январь 1869 г. Тем временем в разных городах и селениях, от Кадиса и Малаги до Таррагоны и Барселоны, происходили демонстрации, забастовки, вооруженные столкновения, в которых целью революции провозглашалась республика, причем республика федеративная. Они были жестоко подавлены, жертвы исчислялись сотнями. Республиканские настроения, которые в 1830-е гг. появились в умах политического меньшинства, распространились в средиземноморских областях страны. Сейчас они слились с ожиданиями уже не столько изменений конституции и даже не реформы государства, а с преобразованием самого общества. Федеративная республика, или просто Федерация (la Federal), — для ремесленников, крестьян, батраков в этом понятии заключались все давние надежды на свободу, равенство, повышение заработной платы, справедливое распределение земли, автономию. Республика, особенно федеративная, сулила перемены в жизни, избавление от унижений и нищеты — достояния большей части населения, — надежду на демократию, пусть и основанную на утопическом равенстве. В отличие от тех, кто руководил революцией, для тех, кто вершил ее на местах, отказ от федеративной республики был равнозначен отказу от самой революции.
После объявления выборов в кортесы борьба за выдвижение кандидатов развернулась в печати и на митингах. Все, от карлистов до республиканцев, были намерены испытать судьбу на избирательных участках, хотя от возможности восстания в случае неблагоприятного исхода событий не отказывался никто. Всеобщее избирательное право применялось на практике впервые, и электорат увеличился до почти 4 млн человек. Все это стало настоящим испытанием для министра внутренних дел, задача которого (как и при прежнем режиме) заключалась в том, чтобы обеспечить большинство голосов действующему правительству. Сагаста был политиком опытным и добился для правящей коалиции убедительной победы. В Испании, в условиях сохранившейся зависимости, низкой политической культуры и организации крестьянства, где преобладали сельские избирательные округа, а губернаторам следовало содействовать правительству, опираясь на сложившиеся политические клиентелы, умение манипулировать «моральным влиянием» было хорошо развито, и поэтому не стоило опасаться непредвиденных результатов всеобщего голосования. Этот урок Сагаста усвоит на всю оставшуюся политическую жизнь. Сейчас он обеспечил правительству парламентское большинство в 236 мест, оставив республиканцам, которые победили в некоторых городах Андалусии, Валенсии и Каталонии, значимое меньшинство в 85 мандатов, карлистам — 20, а «умеренным» — около дюжины мест.
Депутатский корпус под председательством демократа Риверо приступил к созданию нового текста конституции на основе принципов, утвержденных коалицией унионистов, прогрессистов и демократов. В марте была сформирована Конституционная комиссия, в ее состав вошли по пять представителей от каждой партии. Комиссия работала быстро, и уже в конце мая жаркие дебаты о вечно спорных и вечно актуальных проблемах религии, монархии, избирательного права завершились. 5 июня вступила в силу новая конституция Испанской монархии. Уже первые главы свидетельствовали о ее новизне: исключительное право создания и санкционирования конституции принадлежало испанской нации, а от ее имени — кортесам. Никогда и ни при каких обстоятельствах король не имел и не мог обладать правом вмешательства в процесс законотворчества: суверенитет принадлежал исключительно нации, и все другие виды власти исходили от нее, законодательная власть принадлежала исключительно кортесам.
Положения конституционного текста свидетельствовали о разрыве с правовой традицией. В первом разделе речь шла об испанцах и их правах, и не о том, что конституция являлась гарантией гражданских свобод, а о том, что сама конституционная норма представляла собой «развитие обширных и определенных прав личности, неизменных условий, которые составляют суть гражданства». Знаменательно, что Конституционная комиссия сочла необходимым развивать эти права, поскольку сентябрьская революция в отличие от всех предыдущих имела социальный характер, который, правда, был пока еще неопределенным, но для содержания конституции решающим. Вероятно, сущность конституции заключалась именно в формировании гражданства, в создании нации граждан, а не нации-класса, как то было в эпоху господства «умеренных». Очевидно, руководствуясь этой целью, учредители сформулировали все без исключения права испанцев: свободно выражать свои мысли и мнения, участвовать в мирных собраниях, объединяться в ассоциации для удовлетворения присущих человеку потребностей и голосовать. Пусть католическая религия не объявлялась государственной, нация все же обязывалась «поддерживать ее культ и служителей», однако появилось право отправлять публично или частным образом любой религиозный культ помимо католического. Той же самой цели подчинялось и разделение властей, о котором говорилось в следующих разделах конституции: законодательная власть вверялась кортесам, судебная — судам, исполнительная — королю, который осуществлял ее посредством министров.
Новая конституция оставила открытым еще один важный вопрос: не было ясно, кто займет трон, причем королевское происхождение кандидату на корону не требовалось. В ожидании выборов короля и его прибытия генерал Серрано в собрании кортесов отказался от обязанностей главы исполнительной власти и был назначен регентом. Председателем правительства стал генерал Прим, на тот момент самый влиятельный политический лидер. Прим попытался усилить коалицию монархистов и демократов, включив демократов в правительство и сократив участие в нем унионистов. Пока коалиция, в которую входили представители различных политических групп под руководством таких лидеров, как Сагаста, Руис Соррилья, Монтеро Риос, Фигерола и Бесерра, была устойчивой, существовала возможность сплотить новый режим перед лицом опасности со стороны групп, отстраненных от власти и не имевших возможности добиться ее законными способами.
Действительно, у правящей коалиции не было недостатка в соперниках, готовых взять в руки оружие. Карлисты, по словам Фернандеса Альмагро[323], давно намеревались выйти на поле боя, но на левом фланге тоже было не все спокойно: с 1870 г. подъем рабочего движения способствовал усилению республиканских настроений. Слева (или в какой-то иной стороне) от Демократической партии республиканцев-федералистов образовалась Региональная федерация Испании, отделение Международного товарищества рабочих[324]. Один из его первых историков охарактеризовал программу Федерации так: в религии — атеизм, в политике — анархия, в экономике — коллективизм. Программы федералистов и интернационалистов привлекали городских и сельскохозяйственных рабочих и активно распространялись в их среде, что не могло не вызывать сильного беспокойства у лидеров «Славной революции»[325].
Итак, чтобы осуществлять власть в таких условиях, необходимо было показать, что она не является временной. Как и в 1854 г., были приняты законы, на которых основано функционирование государства — Закон о выборах, Законы об устройстве местной власти, о судебной власти, редакция нового Уголовного кодекса. Профессора, изгнанные из университетов при последнем правительстве «умеренных», вернулись в аудитории. Была восстановлена свобода образования на всех уровнях, что сразу привело к обновлению культурной жизни. В Испании стали развиваться естественные науки и течения общественной мысли, которые определяли идейную атмосферу в Европе, — позитивизм и эволюционизм. В области финансов Фигерола осуществил свою программу свободной торговли, снизив таможенные пошлины, что способствовало притоку иностранных инвестиций в горнодобывающую промышленность. Произошла своеобразная дезамортизация недр, которую некоторые сравнивали с предшествующими подобными операциями на основании сходства цели — санации бюджета. Она привела к развитию горнодобывающих предприятий в Гранаде, Альмерии, Риотинто, Тарсисе, Альмадене, Астурии и Бискайе и вызвала впечатляющий рост добычи и экспорта свинца, ртути, угля, меднопиритных и железных руд. Фигерола предоставил Банку Испании эмиссионную монополию и ввел песету в качестве национальной валюты. Начал действовать Институт географии и кадастра, который должен был положить конец бедственному состоянию государственной статистики. «Славная революция» высвободила творческую энергию и стимулировала осуществление проектов, направленных на модернизацию государственного управления, либерализацию экономики и демократизацию социальной и культурной жизни.
Однако самыми насущными задачами были поиски короля и укрепление партийной системы, что гарантировало бы развитие политического процесса в рамках конституции. Выполнение первой из них предполагало, по словам Прима, исключение Бурбонов из числа претендентов «навсегда, навсегда, навсегда» и вынудило его, председателя Совета министров, обращаться к европейским королевским дворам в поиске возможных кандидатов, а найти их было непросто, учитывая растущую напряженность в отношениях между Францией и Пруссией. После нескольких попыток выбор остановили на представителе Савойского королевского дома: испанские политические лидеры решили, что недовольство папы будет иметь менее серьезные последствия, нежели осложнение отношений с Францией[326]. Амадей, герцог Аоста, сын Виктора Эммануила II, был избран для руководства судьбой демократической монархии, установленной в Испании. Его репутация внушала доверие: по взглядам — приемлемый либерал; католик, но не клерикал, о чем свидетельствовало поведение его семьи по отношению к папе. Итальянец, он не вызывал возражений ни со стороны Наполеона III, который ранее наложил вето на кандидатуру одного из Гогенцоллернов, ни со стороны англичан, которые неодобрительно отнеслись к планам приглашения из Португалии представителя Кобургской династии[327].
От демократической монархии к федеративной республике
Нельзя сказать, что результаты голосования в пользу кандидатуры Амадея были впечатляющими — за него выступил 191 депутат кортесов из 311, — но все же он мог рассчитывать на поддержку партии, дисциплинированной исключительно благодаря руководству Прима. По воле злого рока накануне прибытия нового короля Прима убил неизвестный, руку которого, по мнению многих, направила колониальная партия[328]. Даже с Примом во главе коалиция едва ли сохранила бы единство, а его смерть сразу же вызвала серьезное соперничество фракций, что в конце концов обессилило правительственный блок. Новые выборы были назначены на март 1872 г. Опытный Сагаста вновь сумел обеспечить большинство мест членам Либерального союза (унионистам), прогрессистам и демократам, несмотря на противодействие коалиции, состоявшей из республиканцев, радикалов, карлистов и «умеренных». Однако возникла другая проблема: несмотря на большинство, Сагаста был вынужден подать в отставку из-за предвыборного скандала: для обеспечения нужных результатов он перевел 2 млн реалов бюджетных средств со счета Министерства колоний на счет Министерства внутренних дел, ведь стоимость выборов росла вследствие изменения избирательного права — оно было не только всеобщим, но и коррумпированным.
Итак, под давлением левого крыла своей партии Сагаста был вынужден уйти, но те, кто его изгнал, тоже не смогли управлять государством. Прогрессисты раскололись на конституционалистов и радикалов, и лидер радикалов Руис Соррилья попытался взять власть в свои руки, но вскоре ему пришлось назначить новые выборы, уже на август. Характер и моральные принципы председателя правительства, несомненно, сыграли свою роль в том, что его партия добилась парламентского большинства в 274 мандата относительно честным путем: выборы были настолько «чистыми», насколько возможно. На самом деле предыдущее большинство, ставшее теперь Конституционной партией, отказалось от участия в избирательной кампании, и, таким образом, в ходе выборов не было настоящего соперничества. Все признанные лидеры прогрессистов в кортесы не попали, поэтому победа радикалов не выглядела столь значительной; вместе с ними в парламент прошли 79 республиканцев и 11 представителей консервативных партий. Как бы то ни было, кортесы оказались во власти радикалов и республиканцев. Произойти могло все, что угодно.
А произошло вот что: Амадей I вышел из игры. Король не только не мог рассчитывать на поддержку правительства — социальная изоляция монарха достигла такой степени, что его положение стало невыносимым. В кортесах, где не было конституционалистов, его никто не поддерживал. Аристократия объявила ему бойкот. Иезуит Колома, автор романа «Никчемные люди» («Pequeneces»), хорошо знакомый с нравами «сеньор из высшего общества», видел, как благородные дамы «выставляли напоказ свою испанскость и нагло фрондировали»[329], сознательно игнорируя короля и королеву, и так поступал весь Мадрид. Амадей I и Мария Виктория «жили, словно загнанные, в Паласио-де-Орьенте в окружении интендантов и богатых лавочников». Не найдя поддержки среди революционных партий, Амадей I в конце концов избавился от всего этого цирка: он вернулся в свою Италию, убедившись в том, что управлять испанцами невозможно.
В сложившихся условиях управлять страной было и в самом деле невозможно. Оппозиция, и не только политическая, ширилась: в ее составе были дворяне, Церковь, предприниматели, вновь восставшие карлисты, республиканцы, число которых увеличилось благодаря активной пропаганде федерализма, рабочее движение бакунистской ориентации, охватившее города и села от Андалусии до Каталонии. В колониях с октября 1868 г., после «Клича из Яры»[330], кубинские повстанцы вели войну не на жизнь, а на смерть. Правительство окружали противники: они находились и справа, и слева, в Испании и в колониях; в их числе были и дворяне, и батраки. Но ни одна из оппозиционных групп не могла, опираясь только на свои силы, свергнуть режим или по крайней мере спровоцировать острый правительственный кризис. Проблема заключалась в том, что сама правительственная коалиция пребывала в постоянном кризисе и была готова расколоться на множество правых и левых групп, каждая из которых искала союзников.
Так поступали Сагаста и конституционалисты, когда сближались с унионистами, так вели себя Руис Соррилья и радикалы, когда сближались с республиканцами. Сагаста сошел со сцены первым, его место занял Руис Соррилья и рядом с ним — республиканцы. Именно они доминировали в кортесах во время отречения Амадея I от престола. Именно они на следующий день, 11 февраля 1873 г., учредили Национальное собрание, что фактически ликвидировало Конституцию 1869 г., и провозгласили Республику. Она была установлена неожиданно, без всякого политического и социального движения, решением Собрания, в котором республиканцы составляли меньшинство, а радикалы-монархисты фактически не знали, что делать. И они заключили с республиканцами соглашение о формировании правительства под председательством федералиста Фигераса, в которое вошли три республиканских лидера — федералист Франсиско Пи-и-Маргаль, в качестве министра внутренних дел; унитарии Николас Сальмерон и Эмилио Кастелар, получившие соответственно министерства юстиции и иностранных дел, а остальные портфели оставили себе. Такова была расстановка сил на переходный период от монархии к республике; по мере развития событий радикалы сдавали свои позиции, а республиканцы наступали. Фактически только они были в состоянии ослабить движение революционных хунт и подавить очаги восстаний на местах, в которых иногда участвовали члены I Интернационала, пытавшиеся провозгласить в Барселоне государство Каталонию в рамках Федеративной Испанской Республики. Однако проблемы были связаны не только с движением левых: на фоне активизации федералистов и рабочих набирало силу восстание карлистов, особенно после возвращения в Испанию так называемого Карла VII[331], взятия правительственными войсками Эстельи и длительной осады Бильбао. Пусть карлистам не хватало сил, чтобы овладеть столичными центрами, они все же оказались в состоянии контролировать обширные сельские районы и изматывать направленные против них правительственные войска.
Поскольку другие политические партии вели себя пассивно, а радикалы предпочли самоустраниться и перейти к заговорщической тактике, республиканцы решили сделать следующий шаг по революционному пути и созвать Учредительные кортесы. Провозглашенной в феврале Республике нужна была легитимность, т. е. конституция. На выборах победили республиканцы, потому что только они в них и участвовали. Теперь они могли делать все, что пожелают (во всяком случае, они так считали), а поскольку главой исполнительной власти стал федералист Пи-и-Маргаль, то согласно будущей конституции, Республика должна была стать федеративной. После открытия Учредительных кортесов Конституционная комиссия спешно создала проект, который, как полагали его авторы, отвечал трем требованиям: сохранить свободу и демократию, завоеванные во время революции; определить территориальное устройство на основе твердого федерального принципа; разделить власти так, чтобы их функции никогда не смешивались.
Конституционный проект ратифицировал раздел I Конституции 1869 г., добавив только одно новшество: впервые была введена полная свобода культов, Церковь отделена от государства, а государственная поддержка любой религии запрещена. Но самым оригинальным было территориальное устройство. Согласно конституции испанская нация состояла из следующих государств (estados) — Верхняя Андалусия, Нижняя Андалусия, Арагон, Астурия, Балеарские острова, Канарские острова, Старая Кастилия, Новая Кастилия, Каталония, Куба, Эстремадура, Галисия, Мурсия, Наварра, Пуэрто-Рико, Валенсия и Баскские области (Regiones Bascongadas). Каждое из государств обладало своей политической конституцией, правительством, законодательными собраниями, которые формировались на основе всеобщего избирательного права. На следующем уровне территориального устройства конституция предусматривала не провинции, а муниципии, в которых путем всеобщего голосования избирались правительства или алькальды, городские советы и судьи. В республике, и именно потому, что это была республика, разделение властей обеспечивалось лучше, чем в предшествующих, монархических конституциях. Президент стал носителем новой, так называемой связующей, власти, которая должна была осуществлять связь между другими ветвями власти.
Работа над проектом конституции завершилась в июле, его обсуждение началось в августе, однако конституцию так и не утвердили. Правительство Пи-и-Маргаля вынуждено было противостоять кантональному восстанию[332], организаторы которого стремились установить федеративную республику «снизу», не дожидаясь учреждения ее «сверху». Подъем, который переживало общественное движение с сентября 1869 г. и особенно после провозглашения Республики, не был связан с действиями какой-либо дисциплинированной и сознательной организации, обладавшей ясными целями и разработанной стратегией. С момента прихода к власти сами республиканцы, депутаты Учредительных кортесов, переживали внутренний раскол: «непримиримые» (intransigentes) упрекали «благонамеренных» (betóvolos) в избытке легализма, в предательстве дела революции и в конце концов 1 июля вышли из состава кортесов. Как обычно, подобный демарш ознаменовал переход к революционным методам утверждения федеративной республики. Так возникло кантональное движение, охватившее Валенсию, Мурсию и Андалусию. Именно это движение республиканское правительство (которое возглавил сначала Николас Сальмерон, а после его отказа подписать смертные приговоры повстанцам — Эмилио Кастелар) вынуждено было подавлять с помощью армии под командованием генералов Арсенио Мартинеса Кампоса, Мануэля Павии и Хосе Лопеса Домингеса. В январе 1874 г. последним из кантонов капитулировала Картахена, где нашли убежище «непримиримые».
Кастелар, глава исполнительной власти (так в Республике называлось правительство), попытался овладеть ситуацией и навести порядок. Однако сподвижники не оценили его усилий и собрались вынести правительству вотум недоверия. Военные, обладавшие опытом подавления республиканского движения, перешли в наступление, и 3 января 1874 г. генерал-капитан Новой Кастилии Мануэль Павия разогнал Конгресс депутатов. Так как республиканской конституции не было, то не было и необходимости ее отменять. Таким образом, генерал Павия одним ударом положил конец федеративной республике, освободив место радикалам, а те вручили исполнительную власть генералу Серрано — тому самому, кто возглавил правительство сразу после триумфа сентябрьской революции. Серрано тут же заявил о намерении «обеспечить порядок и неприкосновенность основ испанского общества, которые подрывная пропаганда и безумные теории пытались расшатать», и о решимости положить конец мятежам и «преследовать везде и повсюду, даже в самых отдаленных и потайных укрытиях, нарушителей общественного спокойствия — всех тех, кто подобно I Интернационалу покушается на собственность, семью и другие социальные основы».
Именно таким образом генерал Серрано, с сентября опиравшийся на правительство с Сагастой во главе, намеревался установить Республику порядка. В результате открылись перспективы для заговора в пользу инфанта Альфонсо. В августе 1873 г. Изабелла II доверила его организацию и руководство Кановасу дель Кастильо, поручив ему от своего имени и от имени «своего возлюбленного сына справедливое дело, триумф которого следует обеспечить всеми возможными способами и средствами». В великосветских салонах — Фернандес Альмагро называет дома Альба, Торресилья, Эредиа-Спинола, Молинс, Торнерос, Мирафлорес — все только и говорили о возвращении Бурбонов, а британский посол даже назвал этот заговор «дамской революцией» (ladies’ revolution)[333]. Да, может быть, революция была дамской, но не без участия генералов и политиков, которых поддерживали банкиры, предприниматели, в том числе колониальные; к заговору присоединились «эскадроны» добровольцев, готовые к выступлению, как во времена Фердинанда VII.
Реставрация монархии
Первого декабря 1874 г. в военной академии в Сандхерсте семнадцатилетний Альфонсо де Бурбон опубликовал манифест, заявив о себе как о «настоящем испанце и, подобно всем своим предкам, добром католике, и, в духе времени, истинном либерале». Как испанец, католик и либерал, он выражал уверенность в том, что его поддерживают все испанцы доброй воли, независимо от своих политических взглядов, и призывал к согласию, законности и политической свободе, которые может обеспечить только наследственная, конституционная и представительная монархия, воплощением которой являлся именно он. Таков был проект, который Кановас стремился сделать достоянием широкого общественного мнения, с опорой на заговор гражданских и военных деятелей. Тем не менее еще до окончания месяца нетерпеливый генерал Мартинес Кампос и его товарищи подняли военный мятеж в Сагунто. Как и в 1814 г., мятежники не встретили никакого сопротивления — политический режим был настолько неустойчив, что нужна была только капля решимости, чтобы положить ему конец. Серрано снова уступил командование, только на этот раз для того, чтобы отправиться за границу[334]. Генерал-капитан Новой Кастилии Примо де Ривера встал под начало Кановаса. Все свершилось без малейшего сопротивления, без борьбы и кровопролития. Заговорщики имели все основания поздравлять друг друга с победой, несмотря на то что согласно плану монархию следовало восстановить путем голосования в кортесах. Но это уже никого не волновало. В январе 1875 г. вопрос заключался в том, станут ли эти события всего лишь очередным заговором или организаторы реставрации смогут наконец консолидировать государство.
Осуществился второй вариант, и именно потому, что на этот раз заговор возглавил не военный, а гражданский лидер. И не какой-нибудь лидер, а политик, сведущий в истории и обладавший политическим опытом — достаточным, чтобы не совершать поспешных движений, чтобы дать ситуации созреть и избавиться от препятствий на своем пути. Этим политиком был 46-летний Антонио Кановас дель Кастильо. В 26 лет он опубликовал книгу «История упадка Испании» и поступил на службу к генералу О’Доннеллу, для которого в 1854 г. написал Мансанаресский манифест. Он жил очень насыщенной жизнью, совмещая занятия политикой с исследованиями и размышлениями о прошлом Испании. Он продолжил свои исторические штудии и вступил в Либеральный союз; в 1864 г. вошел в правительство Мона, которое в 1865 г. возглавил О’Доннелл. Кановас, убежденный противник демократии, не пожелал иметь ничего общего с революцией, свергнувшей Изабеллу II, хотя и был избран в кортесы и руководил там небольшой группой депутатов — наследников «умеренных» и Либерального союза.
Благодаря сочетанию знаний и политического опыта Кановас прекрасно понимал современную ему историю, полную неудачных попыток создать в Испании прочную государственность. Он был не понаслышке знаком с практикой государственного управления, знал систему партий, сознавал ту роль, которую Корона и военные играли в политике со времен Войны за независимость и в период гражданских войн. Когда политический курс обрел демократическое направление, Кановас отошел от парламентской деятельности и занялся, по его собственным словам, «подготовкой общественного мнения»: он стал президентом Мадридского Атенея, делал доклады, писал для периодических изданий, расширял круг своих связей. Он рассчитывал, что Альфонсо по возвращении в Испанию будет ожидать подготовленное общественное мнение, т. е. среди представителей политической и военной элиты распространится убеждение, что реставрация монархии является единственно возможным решением для государства, раздираемого на части республиканцами, карлистами и кубинскими повстанцами. Речь шла не об уничтожении всех результатов политического движения, а о том, чтобы развить его, придерживаясь золотой середины. Следовало избегать вытеснения политических конкурентов, которым занимались «умеренные»; исправить демократические эксцессы прогрессистов; вооруженным путем подавить выступления реакционеров; одним ударом покончить с гражданской войной и гарантировать функционирование политической системы, включив в нее всех тех, кто согласится с основополагающим политическим принципом: суверенитет принадлежит кортесам совместно с королем.
Вот такой проект восторжествовал на развалинах деморализованной Республики. Оттеснив конституционалистов на второй план, Кановас обрел всю полноту власти и продолжил сокращать конституционные гарантии. Он ясно осознавал, что все уступки, на которые ему придется пойти в будущем, будут зависеть от его нынешнего поведения. Первый шаг был сделан в сторону партии «умеренных»; Кановас попробовал удовлетворить их, предложив решение самых актуальных для них проблем — восстановление порядка и возвращение Церкви ее прав, утраченных во время «демократического шестилетия» (1868–1874). Во-первых, следовало как можно быстрее победить карлистов и покончить с гражданской войной; объявить вне закона партии и организации, которые не вписывались в новую систему, — республиканцев и членов I Интернационала; ввести строжайшую цензуру периодических изданий и все возможные ограничения на свободу слова. Во-вторых, нужно было поддержать борьбу клерикалов против свободы преподавания и восстановить монополию Церкви на начальное образование.
Вопросами университетского образования занялся министр развития Мануэль Оровио. Он декретировал, что преподавание не должно противоречить учению Церкви, и ликвидировал академическую свободу. Это решение повлекло за собой длительные и важные последствия для развития испанской культуры. Профессора, не подчинившиеся декрету, и среди них Франсиско Хинер де лос Риос, Николас Сальмерон и Гумерсиндо де Аскарате, ушли из университетов и создали Институт свободного образования[335]. Сначала это было малозначимое начинание, но со временем Институт превратится в один из центров развития культуры, альтернативной официальному католицизму, и, по словам Висенте Качо Виу[336], формирования коллективной научной морали.
Завершением войны и поддержанием общественного порядка занялась армия. Военные, за немногими исключениями, отказались от управления государством. Было бы преувеличением говорить на этом основании о победе гражданских политиков, ведь военные сохранили за собой контроль над общественным порядком, и так будет продолжаться в течение всего периода Реставрации. На самом деле армия приобрела полицейские функции: в ее прямом подчинении находилась Гражданская гвардия, да и сами военные части вмешивались в социальные конфликты, подавляли забастовки, охраняли штрейкбрехеров и иногда насильно вынуждали рабочих принимать условия хозяев.
Обеспечив на новых основах союз между королевской властью и Церковью и предоставив военным автономное поле деятельности, Кановас, который сам клерикалом не был и от военных был далек, привлек таким образом к сотрудничеству с новым политическим режимом два главных института, которые в прошлом представляли собой источники конфликта и нестабильности. Поскольку Церковь находилась в хороших отношениях с реставрированной монархией, то карлистам в случае вооруженного восстания не приходилось рассчитывать на поддержку духовенства. И все же правительство консерваторов обрушило на армию карлистов всю свою военную мощь и в течение года подавило их сопротивление. В феврале 1876 г. Примо де Ривера взял Эстелью, а Мартинес Кампос после наступления в долине Бастан положил конец второй гражданской войне[337]: на этот раз никаких объятий в Вергаре не последовало. Кановас почти сразу отменил фуэро баскских провинций, но очень скоро компенсировал эту меру введением новой системы отношений с ними — системы экономических соглашений[338]. Тот самый Мартинес Кампос, который не только покончил с карлистской войной, но и приобрел дипломатические навыки во время «демократического шестилетия», завершит войну на Кубе, заключив в феврале 1878 г. мир с повстанцами в Санхоне, — это было соединение военного триумфа с политическими уступками, на время умиротворившее остров.
Кановас не отказывался от полноты власти и не собирался заключать соглашение с партиями, или, лучше сказать, с остатками партий «демократического шестилетия». Он решил созвать кортесы с целью создания новой конституции. Подготовка выборов шла в полном соответствии с традициями эпохи «умеренных»: велись переговоры с Конституционной партией, чтобы обеспечить ее членам количество мандатов, необходимое для участия в новой политической системе; Ромеро Робледо[339] занимался поисками нужных кандидатов. Было только одно новшество: теперь с оппозицией согласовывали имена кандидатов, которых следовало избрать в каждом округе: «расписать по клеточкам» — так стали называть эту операцию. Разумеется, суть схемы сводилась к тому, чтобы обеспечить партии-лидеру парламентское большинство и тем самым право на власть; но было не менее важно обеспечить разумную компенсацию оппозиции, чтобы не дать ей повода выйти из игры.
Все произошло так, как и планировалось. Теперь Кановас мог заняться разработкой новой конституции, не делая уступок левым. Согласно либеральной традиции суверенитет снова принадлежал королю и кортесам совместно; личность короля вновь считалась и неприкосновенной, и священной. Католической, апостольской, римской религии возвращался статус государственной, при этом иные религиозные взгляды и культ не подлежали преследованию, однако их обнародование и публичное отправление воспрещались. Сенаторами, как и раньше, становились в силу личного права или по назначению короля, пожизненно, хотя половина состава Сената отныне избиралась из представителей высших государственных институтов (высший командный состав армии, представители дипломатического корпуса, главы высших судебных коллегий, президенты академий, парламентские деятели) и из числа крупных налогоплательщиков. Принципы избирательного права (всеобщее или цензовое), на которых основано формирование Конгресса депутатов, не оговаривались; предполагалось, что они будут определены специальным законом. Кановас создаст его в 1878 г.: количество избирателей сократится с 4 млн до 860 тыс. человек; кортесы будут переизбираться каждые пять лет. Все эти положения соответствовали традиции «умеренных» и повторяли Конституцию 1845 г. Из наследия прогрессистов сохранились некоторые принципы Раздела I «Об испанцах и их правах»; в нем содержится перечень прав согласно Конституции 1869 г. с оговоркой, что их отправление и гарантии будут определены последующим законодательством, «без ущерба как для прав нации, так и для основных атрибутов публичной власти».
Итак, конституция оказалась консервативной, но благодаря ей открывались большие возможности для дальнейших соглашений между партиями. Достаточно большие хотя бы для того, чтобы Сагаста и Конституционная партия вернулись в систему, рассчитывая на доступ к власти без бойкотов и восстаний. Однако Кановас не торопился — напротив, даже если уже тогда у него имелись планы организовать мирное чередование партий у власти, планы, которые будут реализованы годы спустя, он постарался отложить соглашение. В течение этого, можно сказать, подготовительного периода Кановас не только отказался от монополии на власть, типичной для «умеренных», но и после четырех лет у власти передал правительство самому авторитетному из генералов, Арсенио Мартинесу Кампосу. Тот объявил выборы в кортесы, и Кановас снова возглавил правительство. Великий архитектор Реставрации явно не торопился с достройкой своего здания, вероятно потому, что ему пока не хватало чертежей.
Только тогда, когда позиции консерваторов стали слабеть, или, возможно, тогда, когда начали появляться оппозиционные группы, а главный архитектор оказался в замешательстве, король предложил возглавить правительство лидеру оппозиции Сагасте. На дворе был февраль 1881 г., и Сагаста в раздражении, что его заставили так долго ждать королевского предложения, уже успел объединить остатки либеральных сил. Его Конституционная партия завершила слияние с партией Парламентского Центра во главе с Мануэлем Алонсо Мартинесом и Херманом Гамасо. К ним присоединились друзья Мартинеса Кампоса, обиженного на Кановаса из-за маневра с выборами. Новая Либеральная Объединенная партия под руководством Сагасты была в состоянии предстать перед монархом в полной готовности принять власть. При дворе этих усилий не оценили, и тогда Сагаста начал угрожать поддержкой военного мятежа, который планировали близкие к нему генералы. Действительно, нежелание Кановаса отказаться от власти побуждало к насилию тех, кто уже не надеялся получить ее мирно. В конце концов Альфонсо XII согласился поручить правительство лидеру Либеральной Объединенной партии, и тот принял предложение не задумываясь. Это был решающий этап формирования новой системы. Бывшие прогрессисты приняли новую консервативную конституцию и согласились участвовать в политической игре под управлением короля — носителя так называемой «королевской прерогативы».
Сагаста впервые пришел к власти спустя шесть лет и один месяц после того, как ему пришлось уступить власть Кановасу в результате государственного переворота, организованного генералом Мартинесом Кампосом. Все эти годы, пока Кановас возглавлял правительство (за исключением коротких периодов, когда у власти находились генералы Ховельяр и Мартинес Кампос), казалось, было сделано все возможное, чтобы режим Реставрации походил на реакционный режим. Либералы постарались сбалансировать ситуацию. Принятые ими правительственные циркуляры отменили декрет Оровио и разрешили изгнанным профессорам вернуться в аудитории, санкционировали торжественные мероприятия в память о Республике, сняли запрет на обсуждение политических проблем, возобновили издание газет, закрытых из-за цензурных ограничений, — одним словом, расширили возможности публичных дискуссий. В конце концов 26 июля 1883 г. был принят Закон о печати, положивший начало блестящему периоду в развитии политической прессы и издательского дела, который продлится вплоть до 1930-х гг.
И все же политическая стабильность зависела от состояния и сплоченности партий-союзников. Раскол республиканцев привел к образованию новой партии, Династической Левой, в которую в 1882 г. влились бывшие демократы и радикалы, а также все недовольные поведением либералов (Мартос, Посада Эррера, Лопес Домингес, Морет, Монтеро Риос). Они согласились с новой политической системой, но выступали за реформу конституции, которая восстановила бы суверенитет нации и всеобщее избирательное право. Эта политическая группа стремилась прийти к власти законным путем, но ее активизация совпала с новыми попытками мятежей с участием и гражданских лиц, и военных. В результате король отказал Сагасте в доверии и в октябре 1883 г. поручил формирование правительства Посаде. Но Династическая Левая торжествовала недолго. Через три месяца, не сумев справиться со своей вечной проблемой, борьбой фракций, левые уступили дорогу лидеру консерваторов. В январе 1884 г. Кановас вновь возглавил правительство, спустя только три года после прихода к власти Сагасты.
Все эти перемены не были мирными и не свидетельствовали о запланированном чередовании партий. И лидер консерваторов, и вождь либералов оказались неспособны устранить проблемы, связанные с внутрипартийной борьбой, и обеспечить стабильность власти. Сам Кановас должен был противостоять выходу из коалиции ультракатоликов, которые так и не смогли полностью интегрироваться в его партию. Сагаста, со своей стороны, напряг все свои организаторские способности (заслужившие ему прозвище «старый пастух»), чтобы расколоть Династическую Левую партию и привлечь часть ее членов в ближайшую к своей партии группу, сложившуюся вокруг Посады Эрреры, Морета и Мартоса. Он не обещал своим новым союзникам ничего определенного, однако полностью отрицал возможность конституционной реформы. Так началось формирование новой партии, которая откажется от слова «Объединенная» и станет называться просто-напросто Либеральной. Династическая Левая лишилась своих самых выдающихся членов и влилась в новую партию, оставив за бортом Лопеса Домингеса, который остался верен плану конституционной реформы.
Консолидация режима
Именно партия Сагасты получит власть в результате так называемого Пакта Эль-Пардо[340], ознаменовавшего решающий этап в формировании и стабилизации режима. Король, страдавший туберкулезом, тяжело заболел бронхитом и умер в ноябре 1885 г. За несколько часов до его кончины Кановас и Сагаста под давлением Мартинеса Кампоса договорились о порядке мирной передачи власти друг другу. Двухлетнее правление Кановаса было далеко не безоблачным. Министром развития в его правительстве оказался ультракатолик Алехандро Пидаль, который приложил руку к дипломатическим проблемам в Италии и стремился снова поднять вопрос об университетском образовании. То ли из-за постоянных раздоров внутри правительства, то ли из расчета, что следует отступить и дать Либеральной партии испытать судьбу, но уже на следующий день после смерти короля Кановас сдал полномочия Сагасте. Тот возглавил правительство надолго, почти на пять лет, и восстановил некоторые гражданские права, введенные Конституцией 1869 г. В правительствах был представлен весь цвет Либеральной партии — Алонсо Мартинес, Морет, Монтеро Риос и Хуан Франсиско Камачо, и при такой поддержке Сагаста действительно ускорил формирование либерального государства. 30 июня 1887 г. был принят Закон об ассоциациях, благодаря которому открылись новые возможности для деятельности партий и профсоюзных организаций, оказавшихся вне двухпартийной системы; затем осуществилась старая надежда прогрессистов — был введен Закон о суде присяжных; 26 мая 1889 г. утвержден Гражданский кодекс, в создании которого принимал участие Алонсо Мартинес; и в конце концов, когда существующая система выборов уже почти изжила себя, 9 июня 1890 г. был принят Закон о всеобщем избирательном праве для мужчин с 25 лет. Таким образом Либеральная партия продолжила традиции прогрессистов, и благодаря ей государство обрело развитые законодательные нормы. Вот только их применение было не на высоте, поэтому в общественном мнении бытовало убеждение, что само государство, особенно с точки зрения состояния избирательного права, не более чем фарс.
За 11 лет правления Альфонсо XII — с января 1875 г. по ноябрь 1885 г. — стали очевидными главные характеристики режима, основы которого были заложены сентябрьской революцией. Первое: кандидатуру премьер-министра могли выдвигать только две партии, одна из которых являлась преемницей «умеренных», а другая — прогрессистов; участие третьей партии фактически исключалось. Второе: смена правительства происходила либо тогда, когда политика действующего правительства не соответствовала ситуации, либо по завершении срока его полномочий, либо в случае раскола внутри правящей партии, который мешал ей выполнять свои задачи. Третье: согласно традиции поручение короля о формировании нового правительства сопровождалось декретом о роспуске кортесов и назначении новых выборов. Четвертое: первая задача нового правительства заключалась в том, чтобы заменить сотни старых и назначить сотни новых государственных служащих, но так, чтобы гарантировать партии, уходящей в оппозицию, достойное количество мандатов, которое позволило бы ей спустя несколько лет претендовать на власть. Важнейшее качество этой системы состояло в том, что отношения между «умеренными» и прогрессистами, основанные на принципе «политика, то есть война» и обернувшиеся для них плачевным опытом демократической революции 1868 г., сменились отношениями между консерваторами и либералами, основанными на принципе «политика, то есть переговоры». Они, наследники двух направлений, на которые раскололось либеральное движение, теперь склеивали осколки, отметая при этом последние остатки демократии, содержавшиеся в либеральном проекте.
Консерваторы и либералы сумели договориться, потому что к тому времени они уже составляли единый класс политиков. Пусть они часто демонстрировали гордость представителей среднего класса и вели себя как настоящие меритократы, отказываясь от наград в виде дворянских титулов, однако по своему социальному положению они сблизились не только друг с другом, но и с богатыми и могущественными слоями общества. Их электорат превратился в клиентелы, которые содержались на доходы от более или менее обширных земельных владений; участие в столичной жизни открывало возможности для строительства особняков в новых районах городской застройки. В самом деле, консерваторы и либералы представляли собой единый политический класс, состоявший из двух партий, которые заключили между собой соглашение и отказались от соперничества друг с другом. Они шли на последовательные уступки, введя свободу прессы, ассоциаций, собраний, и были способны допустить в систему маргинальные политические группы, например умеренных республиканцев или ортодоксальных католиков. На смену восстаниям предшествующего периода пришло мирное согласованное чередование партий, которые представляли интересы элит, сформировавшихся в эпоху «умеренных». Это титулованные дворяне, которые, несмотря на упадок своего экономического влияния, по-прежнему получали существенные доходы от земельной собственности; землевладельцы большого и среднего достатка, разбогатевшие за счет дезамортизации; новая буржуазия, образовавшаяся во времена финансового бума, индустриализации (в текстильной, металлургической, горнодобывающей промышленности и железнодорожном строительстве) и развития рынка недвижимости; новый средний класс — адвокаты и чиновники, поднявшиеся по социальной лестнице на государственной службе благодаря политической деятельности, занятиям журналистикой и свободными профессиями. Перспектива мира и прогресса сулила им новые возможности для предпринимательской деятельности.
Политическая стабилизация была достигнута ценой политической коррупции. Партии представляли собой нечто вроде семей нотаблей, не всегда хорошо сплоченных, предрасположенных к расколам, к формированию фракций вокруг влиятельных лидеров, которые всегда требовали для себя лучший кусок пирога.
Политическую элиту сплотили узы родства и дружбы, ее представители были напрямую связаны с интересами крупного землевладения, промышленности и финансов, многие из них сами занимались предпринимательством. На следующем уровне провинциальные нотабли осуществляли политический и экономический контроль над местными касиками[341], которые, в свою очередь, управляли муниципальными чиновниками и гарантировали мирное чередование двух партий в каждом избирательном округе. Таким образом, на местах партии опирались на свои политические клиентелы. Речь шла о коалициях клиентских групп, сформировавшихся вокруг политической олигархии Мадрида, а та, в свою очередь, опиралась на способность местных касиков обеспечивать результат выборов в зависимости от ситуации. Благодаря контролю над муниципалитетами, провинциальными депутациями и местной администрацией касики распределяли между своими клиентами разнообразные блага, связанные с назначением на должности, прохождением административных формальностей, получением лицензий на осуществление предпринимательской деятельности, уклонением от военного призыва, снижением налогов. Естественно, подобная практика оказалась возможной только потому, что победившая партия использовала государственные должности как трофеи для вознаграждения своих клиентов. С каждой сменой правительства происходила смена администраторов на местах: новое правительство распределяло должности среди своих приспешников, а сообщники соперника на время оставались не у дел, но в ожидании назначения (cesante). Клиенты платили за милости своей верностью, поддерживая касиков, а те укрепляли собственную власть в округе и обеспечивали своим партийным патронам организованную клиентелу, контролируя избирательный процесс и действуя в качестве посредников между центральной властью и местными сообществами. Таким образом, несмотря на всеобщее избирательное право, партия, претендовавшая на власть, никогда не проигрывала выборы.
Эта система функционировала долго только потому, что она основывалась на договоре между городскими элитами о влиянии в преимущественно сельском обществе. Из-за плохо развитых путей сообщения до многих муниципалитетов можно было добраться только на лошади или пешком. Города сохраняли свой средневековый облик и в основном представляли собой административные центры или пункты торговли сельскохозяйственной продукцией, а промышленность там была, как правило, пищевой. С начала периода Реставрации до конца XIX в. население Испании увеличилось на 2 млн человек, с 16,6 млн в 1877 г. до 18,6 млн, согласно переписи 1900 г. Из них чуть больше 5 млн человек приходилось на городские округа с числом жителей менее 2 тыс. человек, рассеянных по населенным пунктам с несколькими сотнями жителей; следующие 7,5 млн — на городские округа с населением от 2 до 6 тыс. человек; оставшиеся 6 млн — на города с более 10 тыс. жителей.
Сельский мир был разнообразным. На юге — выраженная поляризация общества: с одной стороны, многочисленный сельский пролетариат, неграмотный, существовавший на пределе выживаемости, в условиях сезонной занятости, низкой и непостоянной заработной платы, все попытки политической или профсоюзной организации которого жестоко подавлялись; с другой стороны — класс сельских хозяев, землевладельцы высокого и среднего достатка. Север отличался разнообразием социальных форм с преобладанием мелкого землевладения, семейных ферм; хозяйства средней руки ориентировались на экспорт. Благодаря политике протекционизма, с 1870-х гг. определявшей развитие международного рынка, усилилось социальное влияние землевладельцев, занимавшихся возделыванием зерновых культур; их партнерами быстро стали производители текстиля — так появился своеобразный договор, который как бы воспроизводил в социально-экономической сфере то, что в политике описывал пакт о чередовании партий. Таможенный тариф Кановаса от 1891 г., повысивший пошлины до самого высокого уровня в Европе, фактически подтвердил это соглашение.
В такой преимущественно сельской стране лишь два городских центра, Мадрид и Барселона, преодолели (на немногие тысячи) отметку в полмиллиона жителей; к 200 тыс. приблизилась Валенсия; население Севильи, Малаги и Мурсии превысило 100 тыс. человек. В то время провинциальные столицы только приступали к перестройке, хотя 25 лет Реставрации, несмотря на экономический кризис конца века, не прошли даром: благодаря работам по благоустройству, появлению вокзалов, больниц, рынков, театров облик больших городов изменился по всей стране. Промышленность переходила на использование электричества, что повлекло за собой появление крупных фабрик и распространение новых разнообразных видов оборудования. Развитие металлургических предприятий вызвало настоящий экономический бум в районе Бильбао; с ростом текстильного производства и активизацией городской застройки наступил расцвет Барселоны. Мадрид расширил свои исторические границы, избавился от проблем водоснабжения и преодолел изоляцию в пределах Месеты. Железнодорожное строительство стимулировало формирование внутреннего рынка, а Мадрид благодаря радиальной структуре сети железных дорог стал центром путей сообщения и в ближайшие десятилетия превратится в промышленную и финансовую столицу страны.
За рамками политического пакта
Политическая система, основанная сверху на договоре, а снизу на отношениях патроната-клиентелы, оказалась эффективной потому, что завершила собой длительный период гражданских войн, городских восстаний, народных революций, военных мятежей и правительственной нестабильности. Новый режим стал устойчивым еще и потому, что после опыта демократической монархии и федеративной республики оппозиционные силы, вынужденные уйти в подполье в первые годы Реставрации, все еще были слабы или находились в состоянии раскола. Таким образом, в течение двадцати пяти лет у реставрированной монархии отсутствовали настоящие враги. Республиканское движение так и не смогло преодолеть внутреннее размежевание, которое стало характерной чертой его истории. Непреодолимая граница разделяла сторонников союза с правительством и революционеров, т. е. тех, кто отказывался от насилия и был готов принять существующие порядки, чтобы продолжать реформы «изнутри», и тех, кто не принимал существующую систему и предлагал разрушить ее, в том числе и путем восстания. Другой барьер существовал между защитниками федеративной и унитарной республики. Противоречия были как стратегическими, так и идеологическими: они касались методов завоевания власти и модели государства — именно они отличали республиканцев-федералистов Пи-и-Маргаля от унитариев Сальмерона; радикалов Руиса Соррильи от умеренных республиканцев Кастелара. Подъем республиканского движения наступал тогда, когда сторонники разных политических проектов находили хотя бы слабую основу для союза.
Далее на левом фланге находились рабочие организации, анархисты и социалисты. Они также подвергались репрессиям и оказались в политической изоляции. Анархисты воспользовались возможностями, связанными с восстановлением гражданских прав, предпринятым правительством Сагасты, и в сентябре 1881 г. на съезде рабочих в Барселоне воссоздали свою организацию под новым названием — Федерация трудящихся Испании (ФТИ). Они развернули бурную деятельность, которая вскоре привела к заметным последствиям в Каталонии и Андалусии. Власти воспользовались появлением тайного общества «Черная рука»[342] и приписали его преступную деятельность ФТИ, что дало им возможность развязать настоящий террор против рабочих — членов этой Федерации. В результате легальные организации ФТИ столкнулись с серьезными трудностями, что повлияло на переход части ее членов к «прямым действиям» и «пропаганде делом». Во время регентства Марии Кристины анархизм, возникший как учение о гармоничном обществе, достижимом законным и мирным путем, основанное на глубокой вере в прогресс человечества и коллективистскую мораль, стал ассоциироваться с насилием и террором. Происходили террористические акты — массовые, например в ноябре 1893 г. в театре «Лисео» или в праздник Тела Христова 1896 г. на улице Камбиос Нуэвос (оба в Барселоне) и индивидуальные, такие как покушение на генерала Мартинеса Кампоса. Сам Кановас был убит итальянским анархистом, который таким образом мстил за пытки и казни анархистов в барселонской тюрьме Монжуик.
Другое, социалистическое отделение Международного товарищества рабочих под бесспорным моральным и политическим руководством Пабло Иглесиаса[343] выбрало своего рода благородную изоляцию. Опираясь на профсоюзы и рабочие ассоциации, социалисты занимались трудной организационной работой и распространяли свое влияние среди рабочего класса медленно и с ограниченным успехом. Убежденность в том, что рабочие организации должны сохранять автономию в мире буржуазии, идейно сближала их с германской социал-демократией. Это была, по определению Карла Каутского, революционная партия, а не партия, делающая революцию: революционная, поскольку полностью отвергала капиталистическое и буржуазное общество в ожидании «того самого дня» революции, который возвестит о наступлении нового общества, но в повседневной политической практике реформистская, стремящаяся улучшить положение рабочего класса, принимая участие в работе государственных органов. Синтез представлений о революции как конечной цели рабочего движения и о реформе как практике нашел свое отражение в деятельности Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП) — политического рупора профсоюза, получившего название «Всеобщий союз трудящихся» (ВСТ). Эта идеология была способом адаптации к типу государства, которое, с одной стороны, было либеральным, поскольку гарантировало достаточно гражданских свобод, чтобы оппозиционные партии смогли организоваться, открыть свои комитеты, издавать свою прессу, участвовать в выборах, завоевать место в парламенте, а с другой — не было демократическим, поскольку власть отличалась авторитарностью, прибегала к репрессиям и опиралась на коррумпированный избирательный процесс. Отсюда, во-первых, реформистская тактика, т. е. постепенное внедрение в политическую систему, а во-вторых, идеология отрицания и революционная риторика.
Таким образом, негативная интеграция в ожидании революции, характерная для германской социал-демократии, была свойственна и испанским социалистам. Существовало только одно отличие: в то время как в Германии действовала сильная организация в почти 1 млн человек, способная провести в парламент сотню депутатов, в Испании к концу века ИСРП насчитывала не более 6 тыс. членов и была неспособна провести в Конгресс ни одного депутата, хотя на выборах 27 марта 1898 г. кандидатура Иглесиаса выдвигалась в тридцати округах. Тогда, как и ранее, Иглесиас пытался мобилизовать трудящихся при помощи манифестов и призывов к участию в голосовании, однако, действуя в одиночку, отказываясь от союза с республиканцами, социалисты получили во всей Испании не более 20 тыс. голосов — очень слабый результат, даже учитывая случаи мошенничества и подтасовок результатов выборов. Постоянные поражения на выборах не сподвигли социалистов на пересмотр своей политики — напротив, они приветствовали результаты избирательной кампании как свое достижение, как свидетельство «численного роста наших сторонников» и «убежденной, вдохновенной, решительной и разумной работы». Несмотря на такие достижения и забастовки, организованные ими в Мадриде, Бискайе и Астурии, во времена Регентства социалисты не могли повлиять на основы политической системы.
Такая же судьба была уготована карлистам. Кардинал Рамполья, нунций Льва XIII, выбил почву у них из-под ног: Ватикан, а за ним и весь испанский епископат признали режим, а похороны Альфонсо XII превратились в демонстрацию этого признания. Карлистам нечего было делать. Несомненно, Сагаста в период своего долгого правления не мог не обратить внимания на дипломатию нунция, и поскольку лидер либералов счел целесообразным принять королевскую прерогативу в качестве основы политической системы, то он подтвердил и роль Церкви в образовании и поддержании коллективной морали. В дальнейшем в ведение Церкви передали начальную школу, а государство почти самоустранилось от контроля над системой образования. В испанских городах религиозные конгрегации организовали множество коллегий для отпрысков среднего класса, а начальное образование в сельской местности находилось в запустении, особенно в округах, которые из-за дезамортизации потеряли значительную долю доходов. В феврале 1898 г. долг муниципалитетов учителям составлял 9 млн песет, т. е. треть общего фонда средств, выделенных на их жалованье. Образ голодающего учителя, вынужденного обходить приход, выпрашивая у родителей своих учеников горсть муки или дюжину яиц, был типичным для того времени. О последствиях нетрудно догадаться: к концу XIX в. около 55 % испанцев оставались неграмотными, а в Андалусии, Кастилии, Эстремадуре и Леванте их доля достигала 65 %. В Испании периода Реставрации абсолютно отсутствовала та система начального образования, которая во Франции в годы Третьей Республики наряду со всеобщей воинской обязанностью стала настоящей школой национального воспитания и сделала из крестьян французов.
Моральный кризис конца столетия: национальное возрождение и национализмы
Политическая система Реставрации смогла на время гарантировать гражданский мир, опираясь на чередование властных элит, но она была не в состоянии обеспечить собственную устойчивость и обновление. К концу века система походила на своих лидеров: с одной стороны, она старела, как старели и председатели правительства, сменявшие друг друга; с другой стороны, она была пустой, слабой, лишенной поддержки общественного мнения, ведь все знали, что по меньшей мере две трети населения были отстранены от политической жизни и что кортесы представляли не избирателей, а группы касиков. В конце концов, система была коррумпированной, поскольку парламентское большинство формировалось актом правительства, которое созывало кортесы, а не волеизъявлением граждан. По мере того как столетие приближалось к своему завершению, становилось очевидно, что либерализм, переживший длительные гражданские войны, правительственную нестабильность, монополию партий на власть, соперничество фракций и правление генералов, построил государство, но отказался от воспитания граждан.
Сознание упадка, пустоты, коррупции переросло в возмущение, когда политическая элита столкнулась с первым серьезным вызовом — войнами на Кубе и Филиппинах, возобновившимися в 1895 и 1896 гг. Новые вожди — Хосе Марти, Максимо Гомес и Антонио Масео на Кубе, Хосе Рисаль и Эмилио Агинальдо на Филиппинах — стремились повторить подвиги своих предшественников в 1810–1820 гг. и завоевать наконец независимость. Генерал Вейлер не смог положить конец войне на Кубе, несмотря на политику раздела острова и «реконцентрацию населения»[344]. Война поглощала значительные финансовые и человеческие ресурсы, вызвала огромный государственный долг и привела к серьезному конфликту с США, причем, столкнувшись с таким противником, испанская дипломатия лишилась поддержки великих держав и оказалась в изоляции. Кановас решил воевать до последнего солдата и до последней песеты; действительно, на Кубу отправили 200 тыс. человек, было потрачено больше 1 млрд песет, но война на острове не прекращалась. В августе 1897 г. Кановаса убили, и правительство возглавил Сагаста. Он попытался договориться с повстанцами, предложив предоставить острову автономию, но было уже поздно. США считали автономию недостаточной: со времен президентства Мак-Кинли там было решено, что по доброй воле или по принуждению, но Испания должна оставить Кубу и Пуэрто-Рико.
Случайный взрыв крейсера «Мэн» в феврале 1898 г.[345] и военная истерия в прессе побудили США объявить войну Испании. В испанских правительственных кругах воцарилось смятение, ведь все понимали, что отказ от Кубы без войны равноценен признанию поражения и может послужить поводом для антимонархического восстания генералов; война же приведет к катастрофе (это слово произносили задолго до начала военных действий). Так и случилось. Две испанские эскадры, сначала в мае, потом в июне, были разгромлены флотом США. Катастрофа, которой так боялись, произошла. Пресса перепечатывала фотографии возвратившихся домой голодных и искалеченных испанских солдат, и они постепенно стали символом мертвой Испании, ожидавшей сомнительного возрождения.
Плач по погибшей Испании не был чем-то новым. Со второй половины XVII в. многие испанцы пребывали в уверенности, что слава нации осталась в прошлом и наступили времена длительного упадка. Либеральная историография середины XIX в. развила эту тему: открытие Америки не обогатило Испанию, а стало причиной ее обнищания. Лишенная лучших своих сынов, в оковах инквизиции, сбитая со своего естественного исторического пути амбициями иностранной династии, с безмолвствующими кортесами и бесправными городами, Испания не смогла воспользоваться потоками американского золота и серебра, а ее жители предались лени и безделью. Гражданские войны, деспотические правительства, безуспешные революции погасили искру патриотизма, загоревшуюся было во времена французского нашествия. Оставался только народ, и либералы надеялись, что именно народ, воспрянув, снова станет хозяином своей судьбы. Однако результаты «Славной революции» убедили политиков и писателей, что случайное внешнее влияние не является основным источником зла. И либерально-романтический рассказ об Упадке (Decadencia), на смену которому должны были прийти возрожденные свобода и прогресс, уступил место идеям дарвинизма в его социальном и эволюционистском толковании, объяснявшим упадок болезнью расы, неким злом, постигшим испанскую нацию и народ.
С начала 1890-х гг. упадок нации, вырождение расы — вот темы политических дискуссий. Тогда геолог Лукас Мальяда опубликовал трактат под красноречивым названием «Болезни отечества», выразившим сам моральный климат эпохи. Он заменил благодушное представление о природных богатствах Испании сожалениями о неблагоприятных географических условиях: наука доказала, что испанская земля была не столь богата и плодородна, как твердили всему миру испанские историки, включая Мариану[346]. На фоне подобных настроений катастрофический исход войны с США обострил уверенность в том, что именно олигархическая политическая система и касикизм привели гражданские свободы в Испании от кризиса к гибели. По словам Педро Дорадо, профессора университета Саламанки, война сорвала завесу, которая скрывала небытие Испании как нации и как государства: «Нет школ, университетов, администрации, парламента, кортесов, гарантий безопасности, территориальной целостности, флота, армии, дипломатии, пусть даже на первый взгляд все это имеется».
В обществе преобладали настроения неуверенности и смятения, которые вылились в многозначительную пассивность. Несмотря на общественный подъем, продовольственные бунты, движение Торговых палат, организованное по инициативе Хоакина Косты для того, чтобы создать нечто вроде политической партии национального единства, которая могла бы соперничать с двумя правящими партиями[347], создавалось впечатление, что большинство предпочитало оставить все так, как есть. Восстание военных, которого боялось правительство, так и не состоялось, карлисты в горы не ушли, а республиканцы оставили свои антимонархические призывы до лучших времен. Так что политическая система, казавшаяся на первый взгляд неустойчивой, вышла невредимой из кризиса конца века. В начале 1899 г. все оставалось на своих местах — не только режим, т. е. реставрированная монархия, но и либеральная партия, правившая с октября 1897 г.
Однако на словах все были сильны: все желали продемонстрировать свое стремление к возрождению Испании; по словам престарелого Хуана Валеры, царил «невыносимый и унизительный кошмар». К возрождению призывали политики, как консерваторы, так и либералы, которые в своих речах критиковали аморальность избирательной системы, проповедовали революцию сверху, разоблачали и обличали коррупцию на выборах и социальный вакуум, на котором была основана система Кановаса. О возрождении писала военная пресса, о том, что делом такого масштаба не должны заниматься «действующие дискредитированные политики» — в эпоху возрождения Испании «армия и только армия возьмет на себя этот плодотворный труд». О возрождении говорили публицисты, выявлявшие все болезни страны и предлагавшие рецепты решения всех проблем Испании: за Лукасом Мальядой, который поставил диагноз первым, последовала плеяда авторов «терапевтических» сочинений об отставании Испании, о несчастьях родины и о средствах их исцеления — Рикардо Масиас Пикавеа, Сесар Силио, Дамиан Исерн, Виталь Фите, Луис Мороте, Томас Хименес Вальдивьельсо.
Риторика смерти и возрождения доминировала в исторических сочинениях, которые через протест, отказ и отрицание настоящего указывали путь в светлое будущее. Что только не предлагалось для возрождения Испании — школы, благотворительность, региональная автономия, децентрализация, промышленность, наука, новая политика (ее просто следовало требовать из-за страданий, вызванных гибелью державы). Отсюда и двойственность наследия, оставленного этой литературой. С одной стороны, военное поражение стимулировало размышления о необходимости посмотреть на внешний мир, учиться у современных наций, посвятить все усилия развитию образования и промышленности, утверждению политического равенства, но при этом, как посоветует Валера, следовало бы осторожно относиться к всеобщему избирательному праву и неограниченной демократии. «Нужно создать национальную науку и направить на развитие народного образования большую часть тех средств, которые сейчас безуспешно расходуются на армию и флот», — говорил Сантьяго Рамон-и-Кахаль[348], считавший недостаток научных знаний одной из главных причин упадка Испании. Кларин[349] писал, что Испании необходимо стать современной. А это означало, с одной стороны, сельское хозяйство, общественные работы, промышленность, образование, а с другой — настоящее избирательное право. Промышленность и демократия, наука и избирательное право — таков был путь, который после поражения в войне 1898 г. открылся перед интеллектуалами и политиками, не отказавшимися от либерального наследия.
С другой стороны, рассуждения о смерти, символические образы разоренной Кастилии, обезлюдевших селений и пустынных дорог, стремление к самоанализу, к изучению народа в интраистории[350] стали темами, несомненно, выдающихся литературных произведений, хотя это привело к не самым безобидным политическим последствиям. Исторический миф об Испании, восставшей из мертвых, закрепился в сознании, пропитанном христианской символикой, склонном и к антропологическому пессимизму, и к ожиданию Спасителя. Критика бессильных политиков и проекты роспуска или отказа от парламента, которых было так много в конце столетия, слились воедино в чаянии доброго тирана, благоразумного и неподкупного касика, учителя народов, героя, спасителя, сверхчеловека, диктатора, способного навести порядок, гения, воплощения народа и вершителя его судеб, l'home que digues la paraula salvatora, el gran home que ho es tot, força i idea[351], вождя, который заставит толпу поклоняться себе, — таковы были образы, возникшие благодаря риторике смерти и воскресения, которую сторонники национального возрождения использовали, убеждая в необходимости своих проектов.
С другой стороны, духовный кризис конца века повлиял на развитие национальных движений, возникших в 1890-е гг. В Стране Басков, Каталонии и Галисии разложение Старого порядка, распространение романтизма, проблемы, связанные с утверждением унитарного, централизованного либерального государства привели к движению литературного возрождения. Создавались общества для воссоздания национальных языков, устраивались конгрессы и «Цветочные игры»[352], произошел расцвет национального литературного творчества, в котором на первом месте находились исторические романы и переложения древних легенд. В эпоху «умеренных» на этой почве появились так называемые провинциальные движения, которые потом стали региональными. Их участники, настаивая на своеобразии языка, территории и духа каждого народа, не отказывались от интеграции своей малой родины в большую и не усматривали никакой проблемы в том, чтобы подчеркивать двойную принадлежность к своей собственной и к испанской родине. В Стране Басков национальное возрождение было связано с защитой фуэро; в Каталонии движение Renaixença стремилось возродить язык, традиционное право и институты, а в Галисии движение Rexurdimiento[353]отличалось особым вниманием к защите галисийского языка, а политические программы появились гораздо позже.
В эпоху Регентства в Каталонии и Стране Басков на сцену вышло новое поколение политиков и интеллектуалов. Они отказались от представлений своих предшественников и заявили о существовании самостоятельных наций каталонцев и басков, а испанское государство рассматривали как угнетателя и чужеземца. В Каталонии идеи «двойного патриотизма» нашли свое выражение в так называемом «Мемориале о притеснениях» («Memorial de Agravios»), который в марте 1885 г. представители Каталонского центра и других каталонских общественных организаций[354] вручили королю Альфонсо XII. Они требовали региональной автономии, но заявляли о нежелании каталонцев ослабить «славное единство испанской родины». Однако с 1890 г. терминология меняется. Двадцатилетний Энрик Прат де ла Риба, президент Каталонского центра образования (Centre Escolar Catalanista)[355], определил Каталонию как «нашу единственную родину» и потребовал признания «естественных и исторических национальностей». Каталония, писал он, — это родина каталонцев, национальность одновременно естественная и историческая: т. е. проводилось различие между родиной и государством — институтом политическим, искусственным, принадлежность к которому является добровольной. Разумеется, в таком случае бессмысленно рассуждать о большой и малой родине, ведь родина могла быть только одна, а то, что называется большой родиной, — это просто государство, состоящее из различных сообществ, каждое из которых является истинной родиной. Государство представляет собой чуждый институт, навязанный нации, который лишает нацию ее природы и нарушает ход ее истории. «Испанское государство — это институт, враждебный Каталонии, по вине которого она утрачивает свою природную сущность», — пишет Прат де ла Риба.
Во время кризиса 1898 г. сознание принадлежности к чуждому государству обострилось. Жоан Марагал предложил разорвать путы, которые привязывают Каталонию к мертвой Испании, если сама Каталония не желает умереть. Таким образом, были налицо все предпосылки для создания исключительно каталонской партии. Уже существовала организация, Каталонский союз (Unió Catalanista), объединявшая многочисленные культурно-просветительские общества; имелась идеологическая основа, так называемое «великое повествование», созданное интеллектуалами и юристами, которое совпадало с требованиями промышленной и торговой буржуазии, содержавшимися в мемориалах ее общественных организаций; распространенным было и представление о том, что все испанское, т. е. кастильское, надо вырвать из каталонской нации. Чтобы все эти предпосылки привели к конкретным результатам, не хватало только одного — вмешательства правительства. Что и произошло: в 1890 г. была учреждена Региональная лига (Lliga Regionalista), выработана программа, в которой различались ближайшие и отдаленные цели деятельности, а для участия во всеобщих выборах выдвинут единый кандидат.
В Бильбао разрыв с идеей «двух родин», основанной на традиции фуэризма[356], произошел благодаря деятельности Сабино Араны. Бывший карлист, он подверг суровой критике фуэризм и связанное с ним литературное наследие. Арана отрицал подобные сочинения не потому, что они были написаны на кастильском языке, а потому что их политическое содержание противоречило его идее о единственно возможном пути спасения нации басков. В соответствии с идеологией испанского либерализма он считал, что фуэро были всего лишь выражением пакта баскской нации с испанской, и они только ускорили процесс деградации ее расовой сущности и довели ее почти до исчезновения. Вместо фуэризма Арана обратился к историческому материалу и создал миф о спасении порабощенной родины от гнета иностранного захватчика.
С его точки зрения суть проблемы состояла в том, что вместо изоляции от испанских завоевателей баски — жители долин и муниципиев[357] невольно восприняли чужеземную форму правления, противоречившую их истинной сущности. Бискайя (т. е. Страна Басков), которая в прошлом была конфедерацией независимых республик и кровных общин (hermandadas), стала сеньорией, т. е. отклонилась от своего исторического пути по вине более низкой и ущербной испанской нации. Испанцы, четырежды вторгавшиеся в земли Бискайи и четырежды потерпевшие поражение, в конце концов победили, подчинив и поработив этот непокорный народ, эту доблестную и независимую расу. Почему же, спрашивал Арана, суверенный народ не признал свою ошибку и одним росчерком пера не покончил с этим печальным положением, избежав иностранного влияния и своего страшного падения? И отвечая, он указывал на два источника болезни, которые заразили баскскую расу и которые народ басков, если желает излечиться, должен изолировать и устранить: «это чужаки и их приспешники» (maketos у (maketófilos)[358] — они виновны; общаясь с испанцами, баски «пережили процесс смешения свойственного им политического бискайского духа с внешним и чуждым и проникновение экзотического, или испанского, духа в свой собственный».
Подобно всем мифам о спасении, помимо повествования об истоках, определения зла и призыва к обращению в истинную веру, учение Араны указывало единственный путь к возрождению оказавшегося в опасности отечества. Испанцы не причинят никакого вреда, говорил он; если к ним относиться не как к согражданам или братьям, а как к иностранцам, то пагубного взаимодействия не произойдет, испанцы будут жить в изоляции от басков в том, что касается отправления культа, общественных организаций, образования, обычаев, дружеских связей, повседневного общения, и тогда условия для распространения зла исчезнут сами по себе. «Приспешники чужеземцев» или «дурные баски» окажутся в том же положении: если «другие» станут иностранцами, то они лишатся возможности создать тесный общественный союз между народом басков и испанцами, за который ратовали карлисты, сторонники интеграции и регионалисты-католики.
Итак, чтобы испанцы стали иностранцами, сначала надо было провозгласить независимость Бискайи, или Эускади[359] — таков политический вывод из мифа. Необходимо бороться за независимость, поскольку лишь независимость принесет спасение, поскольку тогда «другие» гарантированно превратятся в иностранцев; только независимость приведет к восстановлению изначальной сущности нации басков. Поэтому, призвав бискайцев к пробуждению, к обращению к истории отечества и самопознанию, Арана, отец-основатель Баскской националистической партии (БНП), тем самым призвал их к борьбе за независимость и обещал им спасение: «Познайте же самих себя, и если кровь, что течет в ваших венах, подтвердит ваше происхождение, да будете вы спасены! Да здравствует независимость Бискайи!» Теперь следовало позаботиться только о том, чтобы этот спасительный призыв подхватили баски-предприниматели и политики, ведь они заявляли о своих особых отношениях с Испанией, но все же были не против участия в политической игре.