Якобинская Италия
Из проведенного нами в предыдущей главе анализа развития различных итальянских государств в XVIII в. видно, что просвещенный реформизм получил распространение лишь в ряде областей, таких как австрийская Ломбардия, Парма, лотарингская Тоскана и Неаполитанское королевство. Остальная же часть Апеннинского полуострова осталась вне этого влияния. Более того, в 1780-е годы. в Неаполе, Парме, да и в самой Флоренции, начинается период спада и постепенного свертывания реформаторского движения. Исключение в этом смысле составляла лишь Ломбардия, где благодаря усилиям Иосифа II это движение все еще играло важную роль.
Таким образом, неверно утверждение историков националистического направления, согласно которому «эксцессы» Французской революции 1789 г. прервали поступательное движение прогресса и что, не случись события такого масштаба, гражданское и политическое обновление в Италии было бы достигнуто с большей легкостью. К 1789 г. период просвещенного реформизма был в основном завершен, а часть сторонников реформ стала уже подумывать о более радикальных методах преобразования общества и безоговорочно восприняла бессмертные идеи революции. Речь идет о представителях так называемого «левого крыла» неаполитанских реформаторов или же большей части духовенства янсенистского толка. Даже Пьетро Верри, отнюдь не отличавшийся революционным темпераментом, с горечью писал, что великий французский пример не только не был понят современниками, но, более того, был ими решительно отвергнут.
Французские идеи служат образцом для других народов… Что произойдет в Италии? Мы еще не созрели и недостойны жить под знаком добродетели. В силу того что мы хотим быть хитрыми, мы, как и греки, стали отбросами Европы, а когда-то были ее учителями.
Естественно, молодое поколение быстрее и легче других восприняло идеи Французской революции. Именно молодежь стала организатором и главным участником различных революционных движений в 1794–1795 гг., проявив большой энтузиазм и выдержку. Выступления были жестоко подавлены в Пьемонте, Болонье, Палермо, на Сардинии. На момент казни в 1795 г. студенту юридического факультета Луиджи Дзамбони, одному из организаторов волнений в Болонье, было двадцать три года, а Эммануэле Де Део — всего двадцать два, когда его повесили в 1794 г. в Неаполе за революционную деятельность. Идейные воззрения этих молодых людей условно можно определить, как «якобинские». Их самым почитаемым автором был Ж.Ж. Руссо, а политическим идеалом — Конституция 1-го года Республики (1793). Тот факт, что во Франции периода Директории(1795–1799) якобинцы переживали тяжелые времена, не мешал им смотреть на латинскую сестру как на единственно возможную освободительницу Апеннинского полуострова.
По сути дела, Франция одной ногой уже стояла в Италии. События на Корсике, и в частности борьба за ее освобождение были в центре пристального внимания просвещенных кругов итальянского общества. Паскуале Паоли (1725–1807) имел репутацию одного из самых популярных людей своего времени. Теперь, когда итальянская по языку и традициям Корсика стала французской, а Франция была объята революцией, идея превратить остров в связующее звено между происшедшей Французской и грядущей итальянской революциями казалась вполне естественной. В 1790 г. один из потомков Микеланджело — студент-«якобинец» из Университета Пизы, Филиппо Буонарроти приехал на Корсику и начал издавать там «Джорнале патриоттико ди Корсика», которую можно назвать инкунабулой итальянской печати эпохи Рисорджименто. Позднее, в 1794 г., когда Франция, уже на протяжении двух лет воевавшая с союзником Австрии Пьемонтом и аннексировавшая Ниццу и Савойю, захватила Онелью, Буонарроти был назначен туда комиссаром и воспользовался случаем, чтобы перевести свою штаб-квартиру с острова на континент и установить более тесные контакты с другими итальянскими патриотами. Однако его якобинские воззрения и робеспьеризм стоили этому человеку отзыва в Париж и явились причиной ареста на несколько месяцев. После освобождения Буонарроти продолжил дело итальянской революции, пытался в своих работах и посредством конспиративной деятельности привлечь на свою сторону членов Директории и наиболее видных руководителей Итальянской армии, в том числе ее нового командующего, тоже корсиканца по происхождению, Наполеона Бонапарта. Тогда же Буонарроти принял активное участие в подготовке Заговора равных Гракха Бабёфа[317]; дело итальянской революции было для него неразрывно связано с движением французских якобинцев. Однако все попытки такого рода провалились как во Франции, так и в Италии. Почти одновременно с раскрытием Заговора равных, в Кераско было подписано перемирие между Францией и королем Сардинии. Буонарроти арестовали, а его итальянские друзья, учредившие по его указанию революционный муниципалитет в пьемонтском городе Альба, обратились с призывом к революционерам Пьемонта и Ломбардии, но в итоге были вынуждены отказаться от своих планов. Сама Альба по условиям перемирия была возвращена королю Сардинии.
Итак, могло показаться — и Буонарроти сам первым опробовал это на собственном опыте, — что соединить дело итальянской революции и интересы новой, термидорианской Франции невозможно, т. е. нельзя привести к единому знаменателю надежды еще не разразившейся революции и нужды революции свершившейся, вступившей в свои права и плавно идущей на спад. В отношении Италии внешняя политика новой Франции, казалось, не претерпела существенных изменений по сравнению с эпохой «старого порядка»: по условиям перемирия в Кераско с приобретением Ниццы и Савойи Франция восстановила «естественные границы». Установив военный контроль над Пьемонтом, Директория могла сосредоточить свои усилия на других фронтах, с тем чтобы вынудить Австрию пойти на переговоры. Совершенно логично предположить в такой ситуации, что результатом этих переговоров станет очередной пересмотр границ на Апеннинском полуострове только ради обеспечения нового равновесия между двумя крупнейшими державами континента.
Но в периоды революций и гражданских войн даже самые логичные предвидения бывают ошибочны, а развитие событий идет по совершенно немыслимому сценарию, особенно если в них вмешивается человек столь выдающихся способностей, каким был Наполеон Бонапарт. Новый командующий Итальянской армией не удовлетворялся второстепенными ролями, отведенными ему Директорией. С мая 1796 по апрель 1797 г. он менее чем за год одержал ряд блестящих побед, оккупировал всю Северную Италию, подошел к Вене, вынудив Австрию пойти на предварительные переговоры в Леобене, и, заручившись у Директории правом свободы действий, проводил на Апеннинском полуострове собственную политическую линию.
Как мы убедимся, политика командующего не отличалась от политики Директории и в целом была всегда подчинена государственным интересам Франции. Но не в пример членам парижской Директории Наполеон понял, что прочное французское влияние в Италии не сможет пустить корни, если не будут удовлетворены надежды на обновление и независимость, питаемые той частью итальянского общества, которая приветствовала его армию как освободительницу полуострова. Именно по его совету генеральная администрация Ломбардии, назначенная им взамен военной администрации оккупационного режима, объявила в сентябре 1796 г. конкурс на лучшее диссертационное сочинение на тему: «Какое из свободных правлений лучше всего подходит для счастья Италии». В конкурсе принял участие цвет итальянских интеллектуалов: Мелькиорре Джойя из Пьяченцы (который и стал победителем), пьемонтцы Джованни Антонио Ранца и Карло Джузеппе Ботта, венецианец Фантуцци, флорентиец Ристори, римлянин Латтанци, неаполитанец М. Гальди. Участвовали в конкурсе и французы, в частности Эжен Руэр, и известный поэт Джованни Фантони. Предложения были самые разные: от «единой и неделимой» унитарной республики по типу французской до республики федеративной. Во всех диссертациях присутствовал дух надежды и веры в лучшее будущее. Но от разработки проектов независимости и единства до их осуществления лежала огромная дистанция, и история показала, что дела в Италии оказались значительно более запутаны, чем думали якобинцы и патриоты 1796 г.
«Республики-сестры» и реакция 1799 года
Первоначально развитие событий, казалось, оправдывало хотя бы отчасти упования тех итальянцев, которые приветствовали Наполеона как освободителя Италии. С октября 1796 по март 1797 г. в результате ряда съездов с участием представителей городов, герцогств и легаций, вырванных Наполеоном из-под власти папы, была учреждена Циспаданская республика, провозгласившая трехцветное знамя государственным флагом. В июне 1797 г. новорожденная республика была включена в более крупный политический организм Цизальпинской (Цизальпийской) республики со столицей в Милане, куда вошли также находившиеся в Венецианской области Бреша и Бергамо, Вальтеллина, герцогство Масса-Каррара и Романья. Таким образом, впервые со времен Джан Галеаццо Висконти в Северной и Центральной Италии было образовано сильное государство со своим флагом и армией (так называемый «итальянский легион»). Многие надеялись, что оно станет своего рода центром притяжения для освобожденных впоследствии территорий. Однако уже в скором времени подобные надежды рухнули. Генуя, ставшая для Цизальпинской республики естественным выходом к морю, в 1797 г. была превращена в самостоятельную Лигурийскую республику и оказалась прикованной к старому зданию традиционного муниципализма. Что же касается Венеции и материковой части ее владений к востоку от Адидже, то по Кампоформийскому мирному договору, заключенному в октябре 1797 г., эти земли были переданы Австрии, невзирая на протест венецианских и цизальпинских патриотов. И наконец, в начале 1799 г. Франция аннексировала Пьемонт.
Но даже в своих первоначальных границах с населением 3,5 млн человек Цизальпинская республика предоставила бы достаточно широкие возможности для проведения эксперимента в области политического и социального обновления в национальном масштабе, не испытывай она столь сильного давления со стороны Франции. Несмотря на формальную независимость, Цизальпинская республика продолжала оставаться, как, впрочем, и остальные республики-«сестры», под режимом военной оккупации со всеми вытекающими отсюда последствиями: постоянными реквизициями, наложением громадных контрибуций, приводящих в расстройство финансовую систему молодого государства, грабежом культурных ценностей. Назначаемые лично Наполеоном «губернаторы» не имели никакой свободы действий в отношении посланцев и комиссаров, направляемых Директорией, а те из них, кто пытался действовать самостоятельно, например отказывался ратифицировать союзный договор с Францией, предусматривавший, в частности, выплату огромной контрибуции, — те правители моментально снимались с должности. И дело не только в этом: Конституция Цизальпинской республики была буквально скопирована с французской республиканской Конституции (1791) с ее двухпалатной системой и выборами на основе ценза. В стране, где третье сословие было аморфно и обладало слабым самосознанием, где ни одна революция не произвела еще передела собственности и перераспределения богатств, это означало передачу власти узкому социальному слою, состоявшему в основном из патрициата и «профессионалов» — людей, для которых, за редким исключением, боязнь нового заглушала нетерпимость к старому. Это в полной мере отвечало планам и намерениям Наполеона и парижского руководства, встречавших с опаской и подозрением призывы к единству, экстремизм якобинцев и анархистов. Но в то же время подобное положение дел гораздо в меньшей степени отвечало глубокой, не всегда до конца осознанной потребности в обновлении, ростки которой явственно обозначились в итальянском обществе.
И тем не менее за два года своего существования Цизальпинская республика сыграла заметную роль в истории Италии Нового времени. Впервые был разрушен барьер муниципализма, выходцы из разных итальянских областей оказались объединенными в ассамблеи и правительственные органы этого государства. Впервые итальянский город Милан, гражданином которого любил называть себя Стендаль, благодаря своим прессе, клубам и блеску интеллектуальной жизни мало чем отличался от настоящей столицы, став центром притяжения для всей рассеянной по Апеннинскому полуострову итальянской интеллигенции. Это политическое и интеллектуальное брожение лишь отчасти реализовалось в конкретных действиях правительства. И все же кое-что удалось осуществить. Так, были ликвидированы фидеикомиссы и неотчуждаемость имущества, введен институт гражданского брака, коммуны стали контролировать акты гражданского состояния, а также проведена секуляризация многочисленных религиозных орденов и конгрегаций. Для обычного правительства подобные меры можно было бы счесть революционными, для революционного — они были ничтожно малы. Именно поэтому Цизальпинская республика не смогла устоять.
Сказанное в полном объеме относится и к двум другим республикам — Римской и Партенопейской (Неаполитанской), созданным уже после того, как Наполеон оставил Италию и направился в Египет из-за возобновившейся борьбы против папы и неаполитанских Бурбонов. Римская республика возникла в феврале 1798 г.; ее Конституция, также созданная по образцу французской Конституции 3-го года Республики (1791), была продиктована составителям французской комиссией. Республика с самого начала и до конца своего существования являлась протекторатом Франции, и единственными ее заметными мероприятиями стали отмена фидеикомиссов и уравнивание евреев в правах с другими гражданами. Неаполитанской республике было суждено прожить еще более короткую жизнь: провозглашенная в январе 1799 г., после того как войска генерала Шампионне сломили сопротивление Бурбонов, она просуществовала всего пять месяцев. Причем самым примечательным событием за все это короткое время стала, как мы увидим позже, славная кончина этой республики.
После серии блистательных побед развитие Итальянской кампании приняло невыгодный для французов оборот. Весной 1799 г. австро-русские армии под командованием А.В. Суворова вступили на территорию Паданской равнины. Тем временем в Калабрии кардинал Фабрицио Руффо подготовился к выступлению во главе банд санфедистов[318] для захвата Неаполя. Через несколько месяцев французы были изгнаны со всего Апеннинского полуострова, удержав за собой лишь небольшой укрепленный район Генуи. Конечно, войска антифранцузской коалиции не смогли бы одержать победу так быстро, если бы они не встретили поддержку внутри самой Италии. Действительно, повсюду в деревне — в Пьемонте, Центральной Италии, на Юге — в течение 1799 г. получило распространение партизанское антифранцузское движение, носившие народный, характер. В этой жестокой крестьянской войне принимали участие представители различных слоев общества. Были среди них бандиты (например, знаменитый Фра Дьяволо[319]), отставшие от своих частей офицеры и иностранные агенты. В частности, Лоренцо Мори и Вогхэм вместе с их общей дамой сердца Алессандрой, куртизанкой из Вальдарно, возглавив аретинскую армию, врывались в города Тосканы и Умбрии с кличем «Да здравствует Мария!», безжалостно истребляя якобинцев и евреев. Участвовали в этой войне и кардиналы: тот же Руффо, высадившись в Калабрии с небольшим отрядом преданных людей, вошел в Неаполь уже с целой армией, состоявшей из крестьян и разного сброда, — армией Святой веры.
Таким образом, у Италии была своя Вандея, хотя и не было настоящей революции. Возможно, именно поэтому реакция 1799 г. имела такой размах и была столь жестокой. В фанатизме крестьянских банд, с остервенением нападавших на французов, якобинцев и евреев, находило выражение отчаяние и ярость тех, кто в очередной раз почувствовал себя обманутым и потому изливал гнев как умел и на кого умел. Государи говорили об «общественном счастье», якобинцы взывали к аграрному закону, но в общем-то век просветителей и Французской революции прошел, не привнеся каких-либо существенных изменений в условия жизни народных масс. И теперь они «отмечали» его окончание в эфемерной попытке отомстить за нанесенное им поражение.
Городом, на который волна реакции обрушилась с особой жестокостью, был Неаполь. Зажатые с суши бандами кардинала Фабрицио Руффо, а с моря — английским флотом под командованием адмирала Нельсона, неаполитанские патриоты и республиканцы, осажденные в городских фортах, мужественно сопротивлялись до того момента, пока им была предложена почетная капитуляция. Однако пункты договора, предусматривавшие неприкосновенность оборонявшихся, не были приняты Нельсоном, и началась настоящая расправа. Жертвами реакции 1799 г. пали лучшие деятели культуры, представители неаполитанской аристократии: адмирал Франческо Карачоло, аристократка Элеонора де Фонсека Пиментель, ученый Доменико Чирилло, юрист Франческо Конфорти, политические публицисты Франческо Марио Пагано и Винченцо Руссо. В частности, последний, врач по профессии, стал автором сборника «Политические мысли» («Pensieri politici»), в котором со свойственной истинному революционеру страстностью и блеском он создал проект общества, основанного на сельском хозяйстве и принципах равенства, — общества, возвращенного к идеалам добродетели и демократии; иными словами, проект той самой революции, осуществить которую даже не попытались.
Италия под властью Наполеона
Когда 14 июня 1800 г. Наполеон выиграл весьма рискованную битву при Маренго, открыв себе путь к новому завоеванию Апеннинского полуострова, он уже не был, как в 1796 г., молодым, никому не известным генералом с якобинским прошлым, но являлся самым почитаемым и внушающим страх человеком Франции, первым консулом, а через несколько лет — императором. Наполеон обещал уже не свободу, равенство и революцию, а стабильность и порядок, которые несет новая, эффективная администрация. Подобная перспектива и в Италии, и во Франции не могла не встретить одобрения со стороны общественного мнения, с лихвой повидавшего разрушения за годы революций и переворотов. Якобинский энтузиазм и надежды изжили себя в период огненного трехлетия (1796–1799), а что касается реакционеров и людей, тосковавших по «старому режиму», то за несколько месяцев австрорусской оккупации и санфедистской реакции они были полностью дискредитированы. Главной же предпосылкой для прогресса и обновления подавляющему большинству итальянцев представлялись спокойствие и стабильность, и Наполеон Бонапарт сумел их обеспечить жителям Апеннинского полуострова на протяжении почти 15 лет, гарантировав таким образом возможность упорядоченного и вместе с тем интенсивного развития.
Самым крупным и значительным среди итальянских государств периода наполеоновского господства была, несомненно, Итальянская республика, торжественно провозглашенная в Лионе в январе 1802 г. ассамблеей созванных Наполеоном итальянских нотаблей. Позже, после принятия им титула императора, эта республика стала королевством. С момента своего создания в 1805 г. Итальянское королевство включало территории бывшей Цизальпинской республики, а после успешных военных кампаний Наполеона — также Венето (1806), Марке (1807) и Трентино (1809), достигнув таким образом весьма внушительных размеров. Как и Цизальпинская республика, Итальянское королевство никогда не переставало быть государством-сателлитом: Наполеон, принявший на себя в Лионе титул президента республики, стал также и итальянским королем, и напрасны были попытки вицекороля, его пасынка Эжена Богарне (1781–1824), посаженного на трон в Милане, убедить императора предоставить ему независимость при принятии решений. Наполеон писал, что, если Милан загорится, надо будет ждать его распоряжений, а тем временем пусть город пылает. Когда же в 1805 г. законодательный корпус королевства осмелился просить снизить недавно введенную государственную пошлину, всемогущий император французов, ни секунды не колеблясь, распустил этот институт власти и никогда более его не созывал. Финансовая и налоговая политика королевства была по-прежнему подчинена французским милитаристским потребностям: из 86 млн ливров расходов бюджета за 1802 г. 49 млн шло на военные нужды и уплату контрибуции Франции. Помимо денег наполеоновской Франции требовались солдаты, поэтому она прибегала к обязательным рекрутским наборам в армию, что, разумеется, не пользовалось популярностью в стране со слабыми военными традициями.
Внутреннее устройство Итальянского королевства копировало централизованное устройство наполеоновской Франции: территория государства делилась на департаменты и в каждый направлялся префект. Кодексы, естественно, также были наполеоновскими.
Перенесенные в Италию — страну, прокатившись по которой, революционная волна не оставила после себя глубоких следов, наполеоновские институты и истеблишмент осуществили все-таки заметные преобразования в сфере государственного устройства. Авторитарная централизация и административные реформы стали шагом вперед по сравнению с господствовавшими доселе раздробленностью и муниципализмом. Французский Гражданский кодекс 1804 г. (Кодекс Наполеона), разумеется, не цементировал в Италии так, как это произошло во Франции, уже сложившиеся буржуазные отношения, но бесспорно подготовил необходимую для этого почву.
Поэтому с точки зрения экономического развития жизнь в Итальянском королевстве была далека от застоя. Трудности обремененной военными расходами казны вынуждали правителей прибегать к старой революционной практике распродажи государственного имущества, представленного в основном собственностью церковных корпораций и учреждений, отчужденной в пользу государства. Кроме того, ликвидация феодальных аграрных отношений, права первородства и фидеикомиссов, окончательно закрепленных в Кодексе Наполеона, ввела в оборот значительную часть угодий, способствовав таким образом оживлению земельного рынка. Наибольшую выгоду от перераспределения собственности получили новые буржуа. Например, в окрестностях Болоньи в 1804 г. количество обрабатываемой земли, находившейся в руках буржуазии, возросло по сравнению с 1789 г. с 24 до 40 %, в то время как владения дворянства уменьшились с 73 до 58 %. Однако скупщиками государственной собственности являлись также выходцы из патрициата и известных в то время семей. Среди прочих была и семья Кавур, которая, укрупнив свои владения за время французской оккупации, в 1822 г. перекупила у князей Боргезе земли в районе Лучедио, в том числе знаменитую усадьбу Лери.
В любом случае и для буржуа, и для представителей знати речь шла о прибыльных капиталовложениях: в течение всего периода наполеоновского господства цены на сельскохозяйственную продукцию постоянно росли и приносили значительные доходы. Для тех же, кто желал сколотить состояние и подняться по социальной лестнице, помимо приобретения государственной собственности были и другие возможности. Французскую армию надо было одевать, обувать и вооружать. Следовательно, политика Наполеона на континенте требовала — ив Италии более, чем где бы то ни было, — проведения крупных общественных работ, строительства дорог, главной из которых (но не единственной) стала новая Семпионская дорога, связавшая Милан со Швейцарией. Военные поставки и общественные работы открывали новые возможности для спекуляции в области предпринимательской и промышленной деятельности нарождающейся итальянской буржуазии. Конечно, объявленная Наполеоном в 1806 г. континентальная блокада Англии нанесла серьезный ущерб ряду отраслей производства, в частности экспорту шелка-сырца, из без того пострадавшему от конкуренции лионских мануфактур. Но на другие отрасли, такие, как производство шерстяных тканей, полотна и кожаных изделий, а также на горную и военную промышленность блокада повлияла значительно меньше, чем принято считать, а в ряде случае, напротив, оказала стимулирующее воздействие, защитив национальное производство от внешней конкуренции. Возможно, как раз в те годы в наиболее развитых областях паданской Италии и был достигнут тот переломный момент, о котором упоминалось выше, а именно: буржуазия встала на ноги.
Территории Северной и Центральной Италии, не входившие в состав Итальянского королевства: Пьемонт, Лигурия, герцогство Парма, Тоскана, Умбрия, Лацио в результате последующих аннексий в 1800–1808 гг. были включены непосредственно в состав Франции и превращены во французские департаменты. История их развития в полной мере напоминает историю Итальянского королевства. Как и последнее, они находились в зависимости от Франции (в данном случае речь шла о полной зависимости), и последствия континентальной блокады (которые для Генуи и Ливорно были особенно болезненны) сыграли на руку французской администрации и законодательству в этих областях, вызвав к жизни новые и более передовые силы. Необходимо также иметь в виду, что, за исключением Тосканы и Пармы, все аннексированные Францией территории практически не были затронуты реформизмом XVIII в. Неудивительно в связи с этим, что период наполеоновского господства, хотя и являл собой «шоковую терапию», произвел такие изменения, эффект от которых трудно переоценить.
Более сложна и своеобразна история Неаплитанского королевства. Династия Бурбонов, восстановленная реакцией 1799 г., мало что сделала для того, чтобы сохранить доверие тех, кто за нее сражался, и тем более не потрудилась завоевать симпатии своих противников, ограничившись лишь политикой рутинного администрирования. Поэтому, когда в начале 1806 г. после победы при Аустерлице (20 ноября / 2 декабря 1805 г.) Наполеон объявил о лишении династии прав на престол, никто не стал на ее защиту. На этот раз вступление французов в Неаполь встретило гораздо меньшее сопротивление, чем в 1799 г. Убеждение, что реформы, о которых говорилось десятилетиями, уже нельзя более откладывать, осознание того факта, что наполеоновский режим уничтожит беспорядок и «эксцессы» якобинства, ностальгические воспоминания о республике 1799 г. одних и страх перед ней других — все эти факторы способствовали продвижению французов и связывали с их возвращением вполне определенные надежды.
И эти ожидания в целом оправдались. «Французское десятилетие», в течение которого на троне в Неаполе сначала восседал Жозеф Бонапарт, а с 1808 г. — Иоахим Мюрат (1767–1815), осталось в исторической традиции Неаполя как золотая пора, мифически окрашенное озарение на фоне многовековой беспросветной жизни. В отличие от республики 1799 г. правление ставленников Наполеона не ощущалось как нечто чуждое стране: Мюрат, в частности, проводил политику, направленную на расширение местного самоуправления и ограничение вмешательства французских чиновников. Но главным было то, что наполеоновские креатуры дали так называемым «галантуомини» («благородным»), то, что те просили, а именно — администрация стала более современной и эффективной, а реформы соответствовали их интересам. Одним из важнейших стал закон об уничтожении феодализма от 2 августа 1806 г., на основании которого во всем королевстве была отменена феодальная юрисдикция и повсюду провозглашался суверенитет государства. Но если с точки зрения юридической и административной речь шла действительно о революционных преобразованиях, то с точки зрения общественных отношений в сельской местности мало что изменилось. Перестав быть «синьорами», феодалы фактически превратились в латифундистов, и это новое положение зачастую давало им большую, чем прежде, свободу действий и инициативы. Кроме того, они получили компенсацию за потерю некоторых прав и преимуществ. Поэтому «уничтожение феодализма» не внесло кардинальных изменений в существовавшую до этих пор систему распределения земли, да эта цель, в сущности, и не преследовалась. Мало что изменилось в Неаполитанском королевстве и в результате широкой распродажи государственного имущества, в частности принадлежавших Церкви и отчужденных в пользу государства земель. Последние исследования подтвердили, что 65 % проданных угодий оказались в руках примерно 250 покупателей, почти исключительно дворян, высших государственных чиновников (среди которых было немало французов) и богатых буржуа. И даже закон о домениальной собственности, изданный сразу же после принятия закона об уничтожении феодализма, который предусматривал, например, введение квоты покупателей для части крестьян, не внес серьезных изменений в характер аграрных отношений в королевстве. Закон продолжал существовать лишь на бумаге. Крупные владения «галантуомини», парцеллярная собственность и «самодостаточная» собственность мелких владельцев продолжали оставаться двумя полюсами общей отсталости и социальной пропасти между привилегированными слоями общества и так называемой деревенщиной (cafoni). В Южной Италии процесс образования промежуточных слоев — городской и сельской буржуазии — в этот период также проходил значительно медленнее, чем в других областях Апеннинского полуострова. Промышленных и мануфактурных предприятий было мало, да и те в большинстве случаев создавались иностранцами, в основном швейцарцами. Кроме того, в морской стране не могли не ощущаться последствия континентальной блокады, что привело к увеличению и без того высокой популярности инвестирования в земельную собственность. Невзирая на «уничтожение феодализма», владение землей, и тем более большим ее количеством, служило свидетельством респектабельности. Таким образом, по прошествии «французского десятилетия» в Неаполитанском королевстве были проведены преобразования государственного аппарата, административных структур и налоговой системы, однако в целом сохранялась прежняя социальная ткань общества, и его отсталость была особенно заметна при сопоставлении Юга с более развитыми регионами Севера.
Только две области Италии — Сардиния и Сицилия остались вне наполеоновского владычества и влияния. Там нашли убежище, соответственно, Савойская династия из Турина и неаполитанские Бурбоны. Последние, однако, должны были смириться с английской оккупацией Сицилии, особенно после того, как в 1811 г. в Палермо был направлен полномочным министром и военным командующим виг лорд Уильям Бентинк, твердо убежденный в том, что борьба с Наполеоном должна вестись не только вооруженным путем, но также политическими и пропагандистскими методами. Используя с этой целью традиционное стремление сицилийских баронов к автономии и их антибурбонские настроения, Бентинк сумел убедить их принять смягченный вариант наполеоновского закона об уничтожении феодализма и конституционный режим, выстроенный по английскому образцу, с палатой пэров и палатой общин. Это была очень разумно проведенная операция, целью которой являлось стремление убедить итальянцев в том, что с падением бонапартистских узурпаторов не должна произойти реставрация прежней власти. Речь шла в первую очередь о необходимости противопоставить конституционную модель и английский парламентаризм жесткой централизации и бонапартистскому цезаризму. Подобная политика, как будет показано далее, в значительной степени способствовала тому, что наполеоновский режим в Италии не пережил поражения своего основателя.
Конец наполеоновского владычества
До прихода французов и до принятия Кодекса Наполеона в Италии трудно было, не будучи дворянином или состоятельным человеком, сделать карьеру в профессиях интеллектуального труда. Относительно более легкой возможностью, как ни покажется парадоксальным, могла стать церковная стезя. Этим объясняется тот факт, что в XVIII в. ив Италии, и во Франции насчитывалось много священников, чьи принципы были весьма далеки от ортодоксальных, а сочинения и общественная деятельность подчинялись одному страстному стремлению, а именно идее обновления существующего порядка. Аббатом был Лудовико Антонио Муратори (в своих исторических трудах он вернулся к концепции Макиавелли, согласно которой папство являло собой главное препятствие прогрессу Италии); аббатом являлся и Джузеппе Парини — автор оды, в которой клеймился варварский обычай кастрировать мальчиков — певчих Сикстинской капеллы; наконец, аббатом был авантюрист и автор эротических стихов Джамбаттиста Касти. Позднее, в последние годы XVIII в., появилось немало епископов и священников, придерживавшихся янсенистских убеждений или даже «якобинствующих»: часть их, например епископы Джованни Андреа Серрао (1731–1799) и Микеле Натале (1751–1799), священники Пачифико и Фальконьери, пали жертвами реакции 1799 г. По сравнению с церковной военная или университетская карьера была значительно более закрытой для посторонних и более корпоративной. Для тех же, кто не хотел получать приказы, оставался единственно возможный и типичный для Южной Италии путь: адвокатура.
После 1796 г. все коренным образом изменилось. Младшим сыновьям дворян и детям из буржуазных семей открылся путь военной карьеры в наполеоновской армии и, соответственно, предоставилась возможность приобщиться к более передовой культуре в многочисленных, основанных Наполеоном в Италии военных академиях. Как мы увидим впоследствии, многие патриоты Рисорджименто получили начальное военное и политическое образование в рядах наполеоновских армий. Однако помимо собственно военного поприща наиболее способным и живым умам открывалась возможность сделать и другую карьеру: в университетах, число которых неуклонно росло, в академиях изящных искусств, консерваториях, специализированных школах, лицеях, устроенных по французскому образцу, в администрации и, наконец, в журналистике. Уго Фосколо (1778–1827) — несомненно самая интересная и яркая фигура в среде итальянских интеллектуалов того периода — перепробовал все эти профессии. Он был солдатом, журналистом, университетским профессором, причем его научная деятельность была весьма далека от чрезмерного увлечения академизмом. Жизнь Фосколо отражает в сжатой форме историю итальянских мыслителей наполеоновского периода.
Так происходило формирование на своего рода надгосударственном уровне нового слоя интеллектуалов, активно включенных в общественную жизнь, оригинально мыслящих людей, чья роль оказалась определяющей в процессе создания национального общественного мнения. Роман Уго Фосколо «Последние письма Якопо Ортиса» (1798) стал настольной книгой для новых поколений итальянцев в период между Французской революцией и Реставрацией. Однако помимо литературы необходимо вспомнить о таком новом и чрезвычайно интересном явлении, каким стала журналистика. Одним из самых авторитетных периодических изданий эпохи наполеоновского господства была газета «Иль Джорнале итальяно», публиковавшаяся уроженцем Неаполя, автором труда о революции 1799 г.[320] Винченцо Куоко, эмигрировавшим впоследствии в Милан. Название газеты соответствовало ее содержанию: шла ли речь о политике, литературе, экономике или проблемах образования, «Иль Джорнале итальяно» постоянно апеллировала к национальному общественному мнению.
Совершенно естественно, что помимо дискуссий на литературные и культурные темы общественное мнение стремилось к созданию подходящей политической организации. Однако в условиях Италии того времени такая организация могла принять только формы тайного общества и секты. Так и произошло. На Севере существовало общество «Адельфов», в состав которого входило немало офицеров и членом которого был Филиппо Буонарроти. В Неаполитанском королевстве активизировались карбонарии: ими становились военные, нередко провинциальные буржуа, часть духовенства и в ряде случаев простолюдины. Другое тайное общество — «Гвельфия» действовало в папских владениях и Романье. Трудно сказать точно, какова была политическая ориентация этих организаций. В них старые якобинцы вели заговорщическую деятельность совместно с теми, кто сокрушался о «старом порядке», сторонники Наполеона выступали бок о бок со своими противниками, французские агенты — рядом с английскими и бурбонскими шпионами из Сицилии. Сама структура сектантской организации, разделенная на замкнутые кружки в зависимости от степени посвящения, облегчала доступ в ее ряды самым разным людям, а покров тайны, которой она себя окружала, позволял членам низшего звена произвольно, по собственному усмотрению трактовать ее цели и задачи. Это объясняет, как могла заслуживать доверия подложная булла папы Пия VII (годы понтификата: 1800–1823), в которой изгнанный и униженный французами понтифик якобы призывал верующих присоединяться к карбонариям. В целом же правомерно утверждать, что тайные общества и секты периода наполеоновского господства отражали стремление к независимости и надежды на введение конституции. Мы склонны полагать на основании высказанных ранее соображений, что в этом стремлении и в этих надеждах проявлялось неотчетливое, порой еще не вполне осознанное желание формирующегося общественного мнения участвовать в жизни страны. Сами по себе секты и тайные общества на момент падения наполеоновского режима в Италии смогли лишь в очень незначительной степени повлиять на ход событий.
Когда в конце 1812 г. на Апеннинский полуостров пришло известие о катастрофическом отступлении из России и о тяжелых потерях итальянских войск, участвовавших в этой кампании, многим стало ясно, что дни императора сочтены. Сражение под Лейпцигом 16–19 октября 1813 г. (Битва народов) развеяло последние сомнения. С этого момента политические и дипломатические усилия ставленников Наполеона — Эжена Богарне в Милане и Иоахима Мюрата в Неаполе были направлены на то, чтобы порвать с ним в надежде сохранить такой ценой свои короны и королевства и повторить в Италии маневр, позволивший Ж.Б. Бернадоту[321] оставить за собой корону Швеции. С другой стороны, близкий конец Наполеона воодушевлял сторонников независимости и введения Конституции, участвовавших в деятельности тайных обществ, и будоражил итальянское общественное мнение. Таким образом, обе наметившиеся в тот период линии — правящая и патриотическая — могли встретиться и найти многие точки соприкосновения. Но этого не произошло, и результатом несостоявшегося альянса стала победа Реставрации.
Выступления в Милане, подготовленные так называемыми чистыми «италийцами» и вылившиеся 20 апреля 1814 г. в убийство министра финансов Итальянского королевства Прины, бесповоротно скомпрометировали попытки Эжена Богарне, порвавшего с Наполеоном и подписавшего перемирие, сохранить единство страны и обеспечить ей независимость. Итог оказался вовсе не тот, на который рассчитывали его инициаторы. В Ломбардии было попросту восстановлено австрийское владычество.
В Неаполе, отказавшись даровать Конституцию, чего так настойчиво требовали карбонарии, и полагаясь исключительно на искусство дипломатии, Иоахим Мюрат полностью лишился одобрения и поддержки со стороны общественного мнения королевства. Этому способствовал и его импульсивный характер: во время Ста дней Мюрат, покинувший Наполеона в Лейпциге, вновь перешел на сторону своего императора. Безосновательно надеясь на победу, Мюрат вторгся со своей армией в Северную Италию, но был изгнан австрийцами. Только тогда in extremis[322] он решился даровать Конституцию, но было уже слишком поздно. Вынужденный покинуть королевство, куда вернулись Бурбоны, Мюрат в последней безнадежной попытке попробовал еще раз высадиться с небольшим отрядом верных ему людей в Калабрии в октябре 1815 г., но был схвачен и расстрелян. Мужественная смерть Мюрата надолго осталась в памяти потомков: «мюратовское» направление всегда присутствовало в Неаполе вплоть до объединения Италии и даже позднее. В этом нашло отражение осознание того совершенно особого исторического воздействия, какое «французское десятилетие» оказало на обновление королевства.