Джузеппе Мадзини и «Молодая Италия»
Джузеппе Мадзини родился в Генуе в 1805 г. и совсем еще юношей начал публиковаться в журнале «Антолоджиа» и в других периодических изданиях того времени. Вынужденный эмигрировать во Францию, поскольку он был замешан в заговоре карбонариев, Мадзини направил оттуда новому королю Пьемонта, нерешительному Карлу Альберту, унаследовавшему в 1831 г. трон Карла Феликса, письмо, в котором просил монарха возглавить движение сторонников свободы и независимости Италии. Этот документ, чье содержание было наивным, а тон безапелляционным, страстным и романтичным, в полной мере говорил о личности автора. Действительно, Мадзини привносил в политическую борьбу своего времени моральный аспект, принципиальность, романтическое представление о политической борьбе как о высокой миссии, серьезность, которой если и обладало старое поколение якобинцев и итальянских революционеров, то со временем растеряло ее, а уж атмосфера эпохи Реставрации, конечно же, не способствовала ее возрождению в новых поколениях. Мадзини сумел сохранить эти присущие молодежи качества в течение всей своей заговорщической деятельности вопреки разочарованиям и горестям. Отсюда — его обаяние, во власти которого оказались многие поколения итальянцев. В стране, где приходивший в упадок политический макиавеллизм зачастую являлся оборотной стороной скептицизма, аскетизм этого человека, его утверждение, что «мысль и действие» должны полностью совпадать, внушали уважение противникам, вызывали энтузиазм среди его последователей, поднимали общий тон политической жизни на новый уровень. В этом смысле роль Мадзини в истории итальянского Рисорджименто трудно переоценить. Она выходит далеко за рамки политического движения, вдохновителем и идеологом которого он стал.
В первое время имя Мадзини отождествлялось с созданным им в начале 1831 г. обществом «Молодая Италия», основные цели которого он изложил в июне того же года. В известном смысле «Молодая Италия» копировала предшествующие сектантские организации, поскольку ее члены делились на две категории, каждая из которых соответствовала различному уровню «посвященности». Но в главном «Молодая Италия» коренным образом отличалась от этих организаций. Восстание, составлявшее конечную цель деятельности общества, подготовка к которому велась секретно, рассматривалось как результат, венчающий дело воспитания или «проповеди» (этот и другие термины, заимствованные из языка Церкви, часто встречаются в политической лексике Мадзини). Там, где позволяли обстоятельства, «проповедовать» необходимо было открыто, в публичных выступлениях или на страницах печати. Таким образом, круг единомышленников значительно расширялся по сравнению с предыдущими сектантскими организациями и, случалось, как это и происходило во многих городах и областях, включал в себя весьма значительное число ремесленников и простолюдинов. Например, в Милане к 1833–1835 гг. насчитывалось уже более 3 тыс. членов «Молодой Италии». Словом, она была переходным звеном между сектой и тайным обществом, то есть старой формой организации, и будущими политическими партиями.
Каково же было содержание «апостольского учения» Джузеппе Мадзини? Какова была политическая программа «Молодой Италии»? Грубо говоря, она в основном имела своей целью указать на необходимость создания унитарной республики и определить средство для ее достижения, которым должна была стать народная повстанческая инициатива.
Первый пункт был не нов. Как мы помним, в небезызвестном конкурсе 1796 г. Мелькиорре Джойя завоевал пальму первенства, доказывая необходимость создания унитарной республики. Позднее Филиппо Буонарроти, с которым Мадзини поддерживал тесную связь начиная с первых дней его ссылки и чье моральное и политическое влияние он испытал, в своих «Размышлениях о федеративном правительстве применительно к Италии» высказался за объединение страны. Новым же у Мадзини было то, что именно он сделал акцент на том, что это решение не имеет альтернативы и логически вытекает из итальянской истории и традиций. То есть Мадзини впервые заявил об исторической необходимости объединения и превратил одну из многих гипотез в действенную идею. Он говорил, что нация, если она реально таковой является: имеет единую религию, язык, обычаи, единый «дух», не может не быть единым организмом. Развивая один из доводов Филиппо Буонарроти, Мадзини полагал, что федерализм, помимо прочего, способствовал сохранению привилегий аристократии, тогда как унитаризм исторически приводил к большему выравниванию общества и, как следствие, к социальному и моральному подъему народа. Поэтому именно «народ» как ключевое понятие политического словаря Мадзини должен быть главным участником и создателем нового национального единства. Провал всех предыдущих попыток — в этом он был категоричен — случился только потому, что они захватывали лишь узкие круги аристократов-интеллектуалов и не являлись широкими народными выступлениями. Кроме того, эти попытки были вызваны неким сигналом из-за границы, а не опирались на огромные внутренние революционные возможности народа. Итальянская революция, напротив, должна была бы стать народным делом и зародиться в недрах итальянского общества.
Но достаточно ли было перспективы национального единства и установления республики, чтобы повести «массы» по пути, по которому уже шел «средний класс» и «образованные люди»? В этом вопросе рассуждения Мадзини значительно менее категоричны и весьма двойственны. С одной стороны, он признавал, что необходимо обратиться к самой глубине социальной проблемы и показать народу конкретные пути улучшения жизни. С другой — Мадзини отвергал любые посягательства на собственность и какие бы то ни было проекты «аграрного закона». Все это в общем вписывалось в его неприятие того, что он называл «войной классов», и именно из-за этого к 1833 г. Мадзини начал постепенно отходить от Буонарроти. Причиной тому послужила также его концепция итальянской инициативы в отношении Франции и несогласие с якобинскими представлениями о начальном периоде диктатуры в революционном процессе. Более того, с годами Мадзини все более подчеркивал это свое неприятие, считая, что в отличие от Франции, где разрыв между богатством купающейся в роскоши буржуазии в период правления Луи Филиппа и голодающими ткачами Лиона был огромен, или же в отличие от объятой промышленной революцией Англии в Италии сохранялось относительное равенство. На Апеннинском полуострове не было большой концентрации богатств в частных руках, и даже аристократы являлись частью «народа». Таким образом, понятие «народ» становилось чем-то расплывчатым, туманным, некой аморфной массой, в которой роль объединителей отводилась, как и прежде, «образованным людям».
Однако если пробудить движение более мощное и идейно более ярко выраженное по сравнению с предшествовавшими сектантскими организациями после возникновения «Молодой Италии» было возможно (на основе этой идейной и политической базы), то развить и укрепить его оказалось значительно труднее. Мадзинистская «сеть» на Юге и в Пьемонте была раскрыта, а попытка осуществить через Савойю экспедицию итальянских и иностранных политических эмигрантов в поддержку революционных движений в Алессандрии и Генуе (1834) бесславно провалилась. В итоге новая волна политических изгнанников была вынуждена покинуть страну и рассеяться по всей Европе — найти прибежище в Испании, во Франции, в Англии, на Мальте. Некоторые даже отправились в Латинскую Америку, где образовали итальянский легион, сражавшийся в Бразилии и Уругвае. Среди эмигрантов оказался и молодой моряк из Ниццы Джузеппе Гарибальди (1807–1882).
Таким образом, ряды «Молодой Италии» были расстроены, сам же Мадзини в начале 1837 г. уехал в Лондон. Позднее, примерно к 1839 г., он выдвинул идею реорганизации «Молодой Италии» на новой основе, стремясь привлечь в ее ряды итальянских рабочих-эмигрантов, чтобы подчеркнуть народный характер своей миссии. В этом плане ему помог опыт чартистского движения в Англии. Но, поскольку надклассовая концепция мадзинизма («слово “рабочий” не имеет для нас никакого классового смысла, а лишь значение, которое мы находим в словаре») во многом сглаживала остроту эксперимента, она не получила сколько-нибудь значительного развития, и движение сторонников Мадзини в 1830–1840 гг., как и в предшествующее десятилетие, оставалось сферой деятельности политической и интеллектуальной элиты, неизбежно обреченной на провал. Сказанное относится и к выступлению (кстати, осуществленному без ведома Мадзини) братьев Бандьера в Калабрии в 1844 г., приведшему к гибели всех ее 19 участников. После этой неудачи авторитет Мадзини и его сторонников стремительно пал. Мадзини обвинили в том, что он подвергает риску жизнь последовавших за ним молодых людей. Однако были и другие, более глубокие причины снижения популярности радикализма Мадзини: в Италии наступило время умеренных.
Умеренные
Образование партии умеренных, возникшей в противовес сторонникам Дж. Мадзини и лишившей его последователей тех симпатий, какими они пользовались в начале своей деятельности, было процессом постепенным и продлилось несколько лет. Основы заложила еще группа интеллектуалов, объединившихся сначала вокруг «Иль Кончильяторе», а после его закрытия — вокруг флорентийского журнала «Антолоджиа», который, в свою очередь, был вынужден прекратить публикации в 1833 г. Но только после 1840 г. процесс образования умеренного течения в общественном мнении принял более отчетливые формы и стал протекать быстрее.
Определенной части итальянского общества потребовалось испытать подлинный шок, чтобы понять тенденции, которые вот уже на протяжении нескольких последних лет вызревали в его недрах. Таким толчком явилась публикация в Брюсселе в 1843 г. книги «О духовном и национальном первенстве итальянцев», написанной Винченцо Джоберти — пьемонтским аббатом, политическим эмигрантом, в прошлом симпатизировавшим сторонникам Мадзини. Основной тезис, данный на фоне многочисленных и часто мало относящихся к делу исторических и философских отступлений, содержится в самом заглавии книги. В ней утверждалось, что Италия как местопребывание папы римского занимает ведущее место среди других стран, и ее значимость, несомненно, возросла бы еще больше, если бы обновленная и освободившаяся от злоупотреблений Церковь вернула себе универсальную функцию: в этом случае обновление и возрождение Италии стали бы неразрывно связаны с возрождением и обновлением папства. Это утверждение, в котором произошло смешение традиций итальянских гвельфов с новым либеральным французским католицизмом в духе Ламмене[339], составляло только как бы обрамление учения Джоберти. Сутью же его являлось конкретное политическое предложение, сводившееся к тому, чтобы создать конфедерацию итальянских государей под главенством понтифика, который имел бы в Риме свой «Святой город», а в Пьемонте — свою «воинственную провинцию». Словом, это была перспектива «объединения», а не «единства»; но и она означала определенный шаг вперед.
Как уже отмечалось, книга была встречена итальянской читающей публикой с живым интересом. Однако наряду с похвалами и восторгами высказывались и сдержанные отзывы и недоумение. Многие спрашивали, осуществим ли предлагавшийся Джоберти проект создания конфедерации итальянских государей, учитывая, что любое решение, нарушающее статус-кво на Апенниском полуострове и подрывающее сильное влияние Австрии на итальянские дела, неизбежно встретит противодействие со стороны этой державы. Джоберти полностью понимал это, и если в своем труде он не говорит о собственных надеждах увидеть наконец изгнанного из Италии «ненавистного австрийца», то делает это исключительно исходя из обстановки данного момента. Кроме того, мыслитель считал, что будет очень трудно объединить итальянских государей против Австрии, и поэтому выдвигал идею дипломатических переговоров, в результате которых эта держава была бы вознаграждена за потерю своих владений в Италии завоеваниями на Балканах. Через год после выхода в свет книги аббата подобную идею развил Чезаре Бальбо в труде «Надежды Италии», который может считаться дополнением к работе Джоберти.
Но был и другой момент, о котором Джоберти осторожно умалчивал в книге «О духовном и национальном первенстве итальянцев», хотя и отдавал себе в этом отчет в отличие от Бальбо с его лояльностью по отношению к монархии и Савойской династии. Речь идет о проблеме реформ, которые должны были бы провести в своих государствах итальянские правители и в первую очередь папа римский, если они действительно хотели заручиться поддержкой общественного мнения. Что же касалось Папской области, то было бы невероятным, чтобы она, управлявшая хуже других итальянских государств, стала тем самым центром притяжения, о котором мечтал Джоберти. В целом пьемонтский аббат прекрасно это понимал и в 1845 г., прервав свое молчание, опубликовал «Введения в Первенство», в которых со всей определенностью критиковал папское правление, нападал на иезуитов и не скрывал своих симпатий политике реформ, причем даже критиковал с этой точки зрения робость и колебания пьемонтской монархии. Таким образом, был сделан новый шаг в оформлении основных контуров программы итальянских умеренных. Оставалось лишь придать этой программе большую конкретность и уточнить детали.
Именно эту цель и поставил перед собой Массимо д’Адзельо (Адзелио)[340], блестящий пьемонтский аристократ, ставший популярным благодаря мужеству, с которым он — человек умеренных убеждений и доверенное лицо Карла Альберта — разоблачил скверное папское управление Романьей в опубликованной в 1847 г. «Программе для итальянского общества», ставшей накануне 1848 г. настоящим манифестом партии умеренных. Разумеется, д’Адзельо сумел придать документу такой характер в процессе обсуждения его основных положений с другими авторитетными деятелями итальянского умеренного движения. В «Программе…» содержалось требование к государям «итальянской части Италии» договориться о конкретных мерах, которые им надлежало предпринять по общему согласию в своих странах, а именно: провести реформу кодексов, ввести суд присяжных, предоставить больше свободы печати и, наконец, ликвидировать таможенные барьеры и создать своего рода итальянский Zollverein. Что касается вопроса о независимости, д’Адзельо в заключение своего сочинения подчеркивал принципиальную важность этого вопроса, хотя и заявлял о своем несогласии с форсированными методами его решения и призывал к терпению и выдержке. Таким образом, схема политического устройства, в общих чертах составленная В. Джоберти, приобрела более конкретную направленность на решение насущных проблем общества, вставшего на путь буржуазного развития, и завоевывала новых сторонников и сочувствующих.
Планы д’Адзельо и партии умеренных разделяли сгруппировавшиеся вокруг журнала «Антолоджиа» тосканские либералы, во главе которых стоял Джино Каппони, а также патриоты из Болоньи и папских владений, руководимые Марко Мингетти, патриоты Сицилии и континентальной части Юга. Основное ядро умеренных состояло, однако, из пьемонтской группы, к которой принадлежали как Бальбо и д’Адзельо, так и сам Джоберти (не говоря о молодом Кавуре, именно в эти годы начинавшим свою политическую карьеру). Словом, это были люди, хотя и не испытывавшие симпатий к революции, но окончательно порвавшие с оголтелым легитимизмом Карла Феликса. Впрочем, от старых представителей правящего класса Савойской династии они унаследовали лучшие качества — глубокое понимание значения государства и общественного служения, привычку командовать и управлять. Только Неаполитанское королевство, которое в своем историческом развитии прошло путь, во многом напоминавший путь Пьемонта, имело политических руководителей, обладавших такими же качествами и таким же «стилем». Подобных людей не было среди ломбардских буржуа и аристократов, давно отвыкших от политической ответственности, отсутствовали они и среди тосканских hobereau, которым были близки традиции муниципальных установлений и совершенно чужд воинсвенный дух и осознание определяющей роли государства. Итак, партия умеренных и ее руководящее ядро в Пьемонте давали возможность Карлу Альберту возглавить движение Рисорджименто.
Экономическая и политическая обстановка накануне 1848 года
Между тем со времен Реставрации в Италии многое изменилось, особенно в развитии экономики. Символом новой капиталистической экономики, ее стремительного прогресса и динамизма были те самые железные дороги, о которых, как уже отмечалось, с похвалой отзывался Кавур в одной из своих первых работ. В Италии они тоже появились: Флоренция была соединена с Пизой в 1848 г., трасса Турин — Монкальери (первый отрезок более крупной магистрали Турин — Генуя) стала действовать в 1845 г. Открылось железнодорожное сообщение между Миланом и Венецией, за исключением промежуточного участка Тревильо — Виченца, а также был построен ряд второстепенных железных дорог. Наряду с этим видом транспорта, другой «несущей конструкцией» новой «индустриализации» стали банки, немало было сделано в области кредитных отношений. В 1823 г. открылась Касса ди риспармио делле провинче ломбарде[341], в 1844 г. — Банка ди сконто ди Дженова[342] и в 1847 г. — подобный же — в Турине. Во Флоренции аналогичное учреждение — Банка ди сконто[343] существовало с 1817 г. Однако и банки, и железные дороги — каждые по-своему — были связаны с поистине революционным переворотом в области промышленности. В этом секторе экономики Италии наибольшего успеха достигла текстильная отрасль. В одной только Ломбардии производство шелка-сырца возросло с 2,2 тыс. тонн в 1815 г. до 3,5 тыс. тонн в 1841 г., в то же время количество веретен на станках, производивших хлопчатобумажные ткани, увеличилось с 15 000 до 101 644 штук. Это весьма общие данные, но они дают довольно полное представление о темпах капиталистического развития экономики, охватившего если не всю страну, то, по крайней мере, ее наиболее развитые регионы. Быстрый экономический рост вызвал, в свою очередь, успехи во внешней торговле, оборот которой поднялся с 275 млн лир в 1830 г. до 650 млн — в 1850 г.
Конечно, экономически Италия отставала от других европейских стран: только начинала создаваться железнодорожная сеть; внутренняя торговля между отдельными итальянскими государствами была развита слабее, чем товарообмен с заграницей; еще очень сильными оставались пережитки феодализма, особенно на Юге. Однако экономическое развитие Италии в коммерческом и капиталистическом направлениях уже началось, и вернуться назад более не представлялось возможным: выход Италии на международный рынок и ее участие в свободной торговле европейских стран выглядели неизбежными.
Помимо всего прочего, это означало и то, что Италия стала зависеть от периодических колебаний конъюнктуры и подпадала под воздействие общих тенденций в развитии капиталистической экономики. Наиболее же слабые и отсталые отрасли итальянской экономики испытывали жесточайшую конкуренцию — русское зерно, бенгальские шелка и австралийская шерсть наносили тяжелые удары по отечественным производителям. В первую очередь это относилось к сельскому хозяйству, которое в течение всего периода с 1818 по 1846 г. характеризовалось падением цен, в частности на зерно. В такой обстановке аграрные предприятия капиталистического типа или же предприятия, оснащенные более передовой техникой и расположенные в более плодородных районах, старались поправить свои дела путем перехода на более доходные технические культуры и прибегали ко все более широкому использованию дешевой наемной рабочей силы, рост которой был вызван кризисом мелких хозяйств. Это относилось прежде всего к плодородным районам Нижней Ломбардии, где скотоводство и связанная с ним промышленная переработка сырья развивались весьма интенсивно, а также к Эмилии. Только в окрестностях Болоньи к 1845 г. насчитывалось 45 тыс. «батраков», т. е. поденно оплачиваемых работников, столько же испольщиков и арендаторов. В других областях, как и во второй половине XVIII в., приспособиться к новым условиям международного рынка пытались путем привычного усиления эксплуатации и грабежа, столь характерных для сельского хозяйства в наиболее бедных провинциях Апеннинского полуострова, в частности на Юге. Отсюда проистекало и стремление захватить угодья коммун, отсюда же — превращение пастбищ в зоны экстенсивного возделывания зерновых (как произошло в Тавольере в Апулии), отсюда — и массовое уничтожение лесов, а как следствие — нарушение гидрогеологической системы, что нанесло огромный ущерб экономике Юга.
Таким образом, к 1848 г. уже проявились основные черты экономического развития Италии, для которого был характерен существенный дисбаланс между различными отраслями, а также глубокая неравномерность в развитии областей и районов страны, причем все это усугублялось нарастанием противоречий и социальной напряженности. Это в известной мере отразилось и на характере революционного движения 1848 г.
В нем слились не только прогрессивные устремления и надежды буржуазии и просвещенных слоев общества, но также озлобленность крестьян, низведенных до положения «батраков» и «сельскохозяйственных рабочих», широких масс тех, кто еще не стал пролетарием, но уже и не был плебсом. Голод и безработица пробуждали в этой среде не просто глухое недовольство и ропот, но порой и революционные настроения. Хотя «страх перед коммунизмом», широко распространившийся в этот период среди привилегированных кругов Италии, происходил скорее от скудости их мысли, чем от реальной действительности. Симптомы этого можно было наблюдать в те годы. В Ломбардии в феврале-марте 1847 г. прошли голодные крестьянские бунты, в Тоскане социалистические и коммунистические идеи получили особое распространение в Ливорно и в некоторых сельских районах; в Риме имели место случаи луддизма[344]; в Южной Италии усилилось традиционное стремление крестьян получить свой земельный надел. В различных областях проходили забастовки рабочих и батраков. Действительно, почему же рабочим и крестьянам не выйти на улицу, раз это не постеснялись сделать «синьоры»? Политическая ситуация тех лет способствовала проявлению любой формы протеста, возникновению любой надежды даже среди самых забитых и угнетенных. В Европу 1848 г. Италия входила не только потрясаемая волнениями среди своих буржуа и интеллектуалов, но и полная гнева и упований своего народа.
Под влиянием пропаганды сторонников Мадзини, с одной стороны, и воздействия умеренных — с другой, политическая температура в стране поднялась до такого градуса всеобщей напряженности, который часто бывает свойствен истории революций, т. е. когда все убеждены, будто каждое событие, которое отвечает — или кажется, что отвечает, — общим устремлениям, становится знамением времени. Такая атмосфера царила в Риме, когда в июне 1846 г. кардиналы собрались на конклав, чтобы выбрать преемника Григория XVI (1830–1846). Было два наиболее достойных кандидата — кардинал Ламбрускини, который стал бы продолжателем реакционной политики своего предшественника, и кардинал Джицци, известный как либерал. Ни один из них не был избран, и тогда пришли к компромиссному решению — было названо имя кардинала Джованни Мастаи Ферретти, епископа Имолы, фигуры скорее второго плана. Разочарование, вызванное поражением либерального кандидата (тем более сильное, что в ночь с 16 на 17 июня внезапно распространились слухи о его избрании и этим слухам поверили), не развеяло, однако, всеобщего убеждения, что должно произойти нечто совершенно экстраординарное. Уступки, сделанные новым папой Пием IX уже месяц спустя после избрания, широкая амнистия политзаключенным — что было вполне естественным и даже носило протокольный характер — показались тем самым необыкновенным событием, какого и ожидали. Выражение симпатий Пию IX, в котором уже видели олицетворение либерального и итальянского папы, предсказанного Винченцо Джоберти, распространилось по всей Италии, вызывая неописуемый энтузиазм.
Вскоре на это всеобщее состояние ожидания и коллективной эйфории наложились политические действия умеренных и сторонников Джузеппе Мадзини, стремившихся ускорить события и убежденных в том, что надежды, связанные с избранием Пия IX, ни он, ни другие государи не оправдывают. Таким образом, демонстрации в поддержку нового папы приобрели более организованный и политизированный характер. Столь мощное движение вынуждало делать уступки: в марте 1847 г. Пий IX пошел на смягчение цензуры печати, а вскоре разрешил создать Государственную консульту с участием светских лиц. В то же самое время во Флоренции правители Лотарингской династии отменили цензуру печати, открыв таким образом дорогу боевой политической журналистике. Весной 1847 г. жители Милана устроили апостолу свободной мысли Р. Кобдену[345] такую же триумфальную встречу, как и жители других итальянских городов. В октябре в Турине король Пьемонта (Сардинского королевства) последовал примеру Рима и Флоренции, объявив о проведении ряда реформ государственного управления и значительно смягчив строгости цензуры. Этим мерам предшествовало увольнение министра иностранных дел Клементе Соларо делла Маргариты, известного реакционера, придерживавшегося проавстрийской ориентации. Тогда же в заключительную фазу вошли переговоры о создании таможенного союза между Папской областью, Великим герцогством Тосканским и Пьемонтом. Начало этому союзу было положено уже в августе после подписания принципиального соглашения, которое, однако, оставляло нерешенным ряд конкретных вопросов. Таким образом, выдвинутая Джоберти программа создания конфедерации государств во главе с папой — итальянцем и реформатором, — казалось, была близка к осуществлению. В это время Австрия, обеспокоенная ходом дел в Италии, провела в июле 1847 г. демонстративную акцию — один из ее гарнизонов захватил цитадель Феррары. Ответные действия не заставили себя долго ждать: в сентябре 1847 г. ив январе 1848 г. в Милане прошли антиавстрийские манифестации, приведшие к человеческим жертвам. В то же время по всей Италии распространялись антигабсбургские настроения и открыто говорилось о войне. В этом направлении были особенно активны мадзинисты. Сам же Мадзини, почувствовав себя в положении «коня, услышавшего звук боевой трубы», был не прочь поддержать Карла Альберта, лишь бы только тот открыто выступил против Австрии и поддержал дело единства и независимости.
События развивались столь стремительно, что нетрудно было предвидеть их близкую развязку.
1848 год в Италии
Единственным итальянским государством, которое не затронула волна реформаторства 1846–1847 гг., было Неаполитанское королевство, и его правитель Фердинанд II Бурбон очень скоро поплатился за свое упорство. Отказавшись от проведения преобразований, он столкнулся лицом к лицу с революцией. Повстанческое народное выступление в Палермо, носившее стихийный характер, вылилось 12 января 1848 г. в революцию. Ее поддержала буржуазия и аристократия, которых объединяло, несмотря на антагонизм интересов и взглядов, стремление к сохранению традиционного автономизма. В начале февраля вся Сицилия, за исключением крепости в Мессине, перешла в руки восставших; было сформировано сицилийское Временное правительство и провозглашено лишение прав династии Бурбонов. Между тем революционное брожение перекинулось через пролив в южные провинции континентальной части страны, в частности, на полуостров Чиленто. Двадцать девятого января Фердинанд II был вынужден подписать обязательство о предоставлении конституции, значительно превысив тем самым уступки, сделанные ранее другими итальянскими государями. Под давлением общественного мнения они должны были, в свою очередь, приспосабливаться к новой обстановке, сложившейся в Неаполитанском королевстве: Флоренции, Турину и даже самому Риму были дарованы конституции и статуты. Во всех случаях это были документы, скопированные с французской Конституции 1830 г. и предусматривавшие государственное устройство на основе двухпалатной системы, выборов по цензовому принципу, создание национальной гвардии или буржуазной милиции. Только более поздние конституции Сицилии и Римской республики, о чем пойдет речь далее, носили более радикальный и демократический характер.
Конечно, та спешка, с которой итальянские государи окунулись в вихрь преобразований, была вызвана не в последнюю очередь известиями о Февральской революции 1848 г. в Париже. Сообщения, полученные к середине марта из Вены и Будапешта, определили новую ситуацию и придали сильнейший импульс итальянской революции. Венгрия была охвачена восстанием, в самой Вене проходили волнения, Меттерних был вынужден подать в отставку: казалось, вот он, тот великий случай, то «великое потрясение», о котором говорил К.Б. Кавур, слабо, впрочем, в него веря.
Революционное брожение в Милане, еле сдерживаемое до того момента, выплеснулось 18 марта и очень скоро, подавив колебания и выжидательные настроения муниципальных властей, приобрело характер всеобщего восстания. Его координатором стал Военный совет, в состав которого, помимо всех прочих, входил и Карло Каттанео. Решимость народных масс, поддержка крестьян и жителей соседних городов, информированных о событиях в Милане с помощью воздушных шаров, привели к тому, что к городу двинулись вооруженные колонны, которые и одержали победу над четырнадцатитысячным австрийским гарнизоном под командой Йозефа Радецкого[346]. Двадцать третьего марта, после пятидневных уличных боев, Милан был освобожден. В это же время взбунтовалась Венеция, и 22 марта находившийся там австрийский гарнизон капитулировал, а Временное правительство во главе с Даниэле Манином восстановило древнюю Венецианскую республику.
В тот день, когда победило восстание в Милане, пьемонтские войска под командованием Карла Альберта под трехцветным знаменем перешли границу Сардинского королевства по р. Тичино, и в последующие дни к ним присоединились контингенты из Тосканы, папских владений и из Неаполя. Началась первая война за независимость, и, казалось, близки уже были к осуществлению наиболее смелые надежды итальянских гвельфов и умеренных. Однако разочарования не заставили себя долго ждать, трудности начались очень скоро. Двадцать девятого апреля папа Пий IX, чьи призывы о ниспослании божественного благословения на Италию еще два месяца назад приводили в экстаз всех итальянских патриотов, заявил в аллокуции о своей непричастности, как пастыря народов к вооруженному конфликту, развеяв таким образом неогвельфский миф о возрождении Италии под покровительством Церкви. Несколько дней спустя, 15 мая, после серии беспорядочно сменявших друг друга событий, неаполитанский король Фердинанд II восстановил контроль над ситуацией и нанес либеральному движению тяжелый удар.
Тяготы войны легли отныне практически только на Пьемонт и Временное правительство Милана, т. е. на двух партнеров, весьма далеких от полного согласия. Как опасались и Каттанео, и ломбардские демократы, вступление в войну Карла Альберта, многим показавшееся запоздалым, было продиктовано скорее интересами традиционной политики Савойской династии, нежели желанием участвовать во всеобщем деле освобождения Италии. Эта тенденция отчетливо проявилась в действиях пьемонтской дипломатии, предпринятых в мае-июле в отношении миланского правительства, а также других итальянских дворов. Внешнеполитической целью Пьемонта, достигнутой в мае 1848 г., было, во-первых, принудить временные правительства, возникшие на волне революционного подъема в Милане и Венеции, декретировать путем плебисцитов аннексию соответствующих территорий Сардинским королевством и, во-вторых, отложить до победного окончания войны определение внутриполитического устройства нового итальянского государства, которое возникло бы в ее итоге.
В пользу этого последнего положения приводился аргумент, что в данный момент все следовало подчинить ведению войны, — аргумент, казалось бы, не вызывавший возражений, если бы Пьемонт действительно воевал с полной решимостью. Но дело обстояло иначе. Дважды войска под командованием Карла Альберта упускали счастливую возможность: первый раз, — когда, едва перейдя границу, они не стали преследовать австрийскую армию Радецкого, отступавшую через враждебную ей территорию от Милана к крепостям Квадрилатеро[347]; в другой раз, — когда после победы при Гоито (30 мая) и сдачи австрийцами плацдарма у Пескьеры, не смогли удержать победу и дали возможность фельдмаршалу Радецкому собраться с силами, перейти в контрнаступление и захватить Виченцу. Это стало переломным моментом в ходе войны. Инициатива перешла к австрийцам, которые 25 июля одержали важную победу при Кустоце. Карл Альберт отступил к Милану не столько для того, чтобы обеспечить оборону города, сколько для того, чтобы упредить возможность народного восстания. Сразу же после своего вступления в столицу Ломбардии он, вызвав негодование миланцев, договорился с Радецким о прекращении огня, в результате чего 9 августа последовало перемирие, подписанное генералом Саласко («перемирие Саласко»).
С точки зрения интересов Пьемонта и Савойской династии в лице Карла Альберта, единственно возможным решением, которое спасло бы достоинство Сардинского королевства и, кроме того, гарантировало бы ему скромные приращения территории за счет Ломбардии или соседних герцогств, было заключение мира. В последующие месяцы именно в этом направлении и работала Савойская дипломатия, стремясь добиться посредничества Франции и Англии и все дальше отходя от идей итальянского патриотизма. Этим объясняется и отказ от короны Сицилии, предложенной сицилийским парламентом герцогу Генуи, второму сыну Карла Альберта. Эта перспектива оказалась иллюзорной, и франко-английское посредничество ничего не дало.
Поражение в войне, возврат пьемонтского и савойского «муниципализма», крах неогвельфизма — все это вновь ставило на повестку дня демократическую альтернативу, выдвинутую Джузеппе Мадзини и состоявшую в том, чтобы через всеобщие выборы созвать обще итальянское Учредительное собрание. Оно должно было возглавить борьбу против Австрии и приблизить создание единого итальянского государства. Сначала движение за созыв Учредительного собрания возникло в Тоскане: в октябре 1848 г. там было создано новое министерство во главе с выходцем из Ливорно Гверрацци (Гуэррацци) и Монтанелли[348], которого можно рассматривать, как подлинного теоретика Учредительного собрания.
В то же время и в Риме события развивались в пользу демократии. Совершенное узкой группой заговорщиков 16 ноября 1848 г. убийство министра Пеллегрино Росси, происшедшее через несколько дней после бегства Пия IX в Гаэту (где через некоторое время к нему присоединился великий герцог Тосканский Леопольд II), предоставило широкое поле деятельности самым радикальным течениям в столице Папского государства и особенно в провинции. По итогам проведенных выборов было созвано Учредительное собрание, состоявшее в основном из демократов. В феврале 1849 г. оно приняло постановление о ликвидации власти папства и о провозглашении Римской республики. Демократическая волна, захлестнувшая Флоренцию и Рим, затронула также Турин, где в декабре 1848 г. формирование нового кабинета было поручено В. Джоберти, который все предыдущие месяцы вел открытую борьбу против «муниципализма» сторонников так называемой политики di piede di casa[349] и сблизился с демократическими течениями. Однако его действия в правительстве не отличались последовательностью. После переговоров с Римом и Флоренцией о созыве общеитальянского Учредительного собрания Джоберти занялся реставрацией власти великого герцога Тосканского во Флоренции, планируя осуществить ее с помощью военного вмешательства со стороны Пьемонта. При этом он пошел на столкновение с Карлом Альбертом, которого пытался лишить возможности командовать армией, а также поссорился с демократами. В итоге в феврале 1849 г. Джоберти был вынужден подать в отставку.
Через несколько дней Карл Альберт аннулировал подписанное в августе перемирие с Австрией и возобновил военные действия. Этот его шаг, предпринятый при неблагоприятной международной обстановке (к этому времени реакция победила как в Вене, так и в Париже) и в условиях внутриполитической ситуации, характеризовавшейся спадом прежнего энтузиазма, имел мало шансов на успех и был предпринят, скорее всего, из соображений «сохранения чести». Боевые действия, осуществленные на этот раз столь же нерешительно, как и ранее, сразу весьма негативно отразились на пьемонтской армии, которая была разбита при Новаре (23 марта 1849 г.). Перед лицом полного политического и военного фиаско Карл Альберт предпочел отречься от престола в пользу своего сына Виктора Эммануила II, который сразу же начал мирные переговоры с Австрией, закончившиеся 6 августа. Согласно их условиям, Пьемонт отказывался от своих территориальных притязаний и от поддержки итальянского революционного движения. В то же время новый король брал на себя обязательство подавить волнения в Генуе, давнем оплоте демократии, протестующей против ряда статей данного мирного договора.
В начале весны 1849 г., всего лишь год спустя после того марта 1848 г., который породил столько радужных надежд, сложившаяся ситуация представлялась итальянским патриотам совершенно безвыходной. Пьемонт потерпел поражение, Австрия оккупировала Ломбардию и Венецианскую область, на Сицилии после продолжавшейся с мая 1848 по март 1849 г. борьбы была реставрирована власть Бурбонов: наконец, во Флоренции австрийский экспедиционный корпус вернул на трон в мае 1849 г. великого герцога Тосканского. Единственными цитаделями итальянской свободы оставались Рим и Венеция. Франция Наполеона III направила против столицы Папской области и ее республиканского правительства свой экспедиционный корпус под надуманным предлогом попытки примирения римских либералов и папы. Корпус встретил решительный отпор со стороны всего населения Рима, объединившегося под эгидой Мадзини, других «триумвиров», а также военного командования во главе с Джузеппе Гарибальди. Отброшенные при первом штурме 30 апреля, войска генерала Н.Ш.В. Удино смогли войти в Рим только 3 июля, преодолев ожесточенное сопротивление обороняющихся. Двумя днями ранее Ассамблея приняла самую прогрессивную по сравнению с другими итальянскими конституциями республиканскую конституцию, единственную, в которой содержались статьи, в какой-то степени затрагивавшие социальные проблемы.
Последней пала Венеция, до которой безуспешно пытался добраться Гарибальди: его стремительный переход стал одной из легенд Рисорджименто. Сдача города противнику произошла 24 августа, после долгой и изнурительной осады, которую республика выдержала с достоинством и мужеством.
Такова хроника событий 1848 г. в Италии. Может быть, она покажется читателю несколько запутанной, но причиной тому является не изложение, а запутанность самих событий. Потому-то в итальянском языке выражение «сотворить сорок восьмой год» означает беспорядок и неразбериху. Действительно, революционная Италия 1848 г. была похожа на мозаику, кусочки которой не складываются в единое целое: в который раз, обманув надежды сторонников федерализма Джоберти, монархи, и в первую очередь Карл Альберт, действовали, имея в виду главным образом интересы собственных государств; в очередной раз проявилось старое региональное соперничество. Ломбардцы не доверяли пьемонтцам, население Венецианской области подозрительно относилось к жителям Венеции, сицилийцы восстали против господства Неаполя, вспыхнул антагонизм между Генуей и Турином, Флоренцией и Ливорно. Но в первую очередь у правящих классов отсутствовала способность (или желание) использовать и направить народные волнения в нужное русло.
Участие народных масс в событиях 1848 г. было весьма значительным и существенно шире, чем это имело место в 1820 и 1831 гг. Многие жители Милана, Венеции, Рима, Ливорно и Палермо поддерживали восстания и мужественно сражались. В сельской местности Ломбардии крестьяне, как уже отмечалось, активно примкнули к общему движению, тогда как на Юге и на Сицилии — они по большей части использовали его как мощное действие своих притязаний и волнений, направленных на получение земельных наделов. Вместе с тем даже в период спада революции в ряде областей, за исключением Тосканы, происходило крестьянское движение, носившее санфедистский характер, в которое Австрия, наученная своим недавним опытом в Галиции, не забывала подливать масла в огонь. Ответом на подобные революционные выступления или на готовность народных масс участвовать в них было равнодушие или во многих случаях страх. Организованные в различных итальянских государствах выборы проводились на основе цензовых ограничений. Там же, где, как например на Сицилии, дело обстояло иначе, непреодолимым препятствием для огромного большинства населения становилось одно лишь требование уметь писать и читать. Национальная гвардия (там, где она была создана) вела себя зачастую как настоящее ополчение (милиция), носившее классовый характер. Крайне мало было сделано для облегчения тяжести экономического кризиса и ликвидации голода: принимались отдельные социальные меры, несколько ослабло налоговое бремя. Однако происходило это на фоне резкого обесценивания денег. Только в Римской республике в феврале 1849 г. был принят декрет, предусматривавший распределение между беднейшими крестьянами огромных церковных богатств, отчужденных в пользу государства. Но в силу обстоятельств эти римские «декреты вентоза»[350] не могли быть проведены в жизнь.
Поражение движения 1848 г., безусловно, нанесло тяжелый удар по независимости и свободе Италии; однако дело освобождения страны продвинулось уже настолько далеко, что остановить его более не представлялось возможным.