Если власти могли позволить себе почти все, то же самое могли и подвластные. Отпуска зимой и поездки за границу стали для среднего класса обычным делом. В 1961 г. первые добровольцы Канадской университетской службы за рубежом[479] отправились за границу. Они стали авангардом тысяч молодых канадцев, разъезжавших по свету и заботливо подчеркивавших свое отличие от американцев пришитыми на рюкзаки флажками с кленовым листом. Канадцы требовали новых домов и затем меблировали их в дорогостоящем аскетическом стиле, введенном в моду скандинавскими дизайнерами. В послевоенные годы большие города превратились в безликие скопления взметнувшихся вверх небоскребов из стекла и бетона, характерным примером которых могут служить Би-Си-Электрик-Билдинг[480] в Ванкувере и Торонто-Доминион-Сентер[481]. В середине 1960-х гг. в этом унылом международно-утилитарном стиле появились признаки бунтарства, и архитекторы стали проявлять большую обеспокоенность вопросами культурного наследия и человечности. Первые крытые торговые центры учитывали крайности канадского климата; борцы за охрану окружающей среды настаивали, что местные общины вполне могут позволить себе сохранять свои старинные здания. Политические деятели и публицисты принялись обсуждать «общественные места». Двадцать лет строившее супермагистрали правительство Онтарио в 1971 г. завоевало голоса, свернув проект уже частично выстроенной скоростной автострады «Спадина», которая угрожала окрестностям Торонто и на которую уже были затрачены огромные суммы. Кого волновали деньги? Попытки жителей Галифакса защитить исторический архитектурный облик города от заурядного однообразия офисных высоток продолжались недолго. Федеральные и провинциальные правительства строили исторические парки и нанимали студентов колледжей для участия в маскарадах, где те изображали первых поселенцев или солдат. Делалось это не только ради туристов, свою роль играла здесь и гордость.
В стране, где до недавнего времени главенствовали люди средних лет и пожилые, тон стала задавать молодежь. Свой стиль она, как водится, заимствовала в чужих краях: ансамбль «Битлз» из Ливерпуля, Движение за свободу слова из Беркли, городская культура чернокожих Мемфиса или Детройта. Канадец Герберт Маршалл Маклюэн[482] объявил о наступлении эры «глобальной деревни»[483]. Молодые канадцы хотели участвовать в американском крестовом походе за гражданские права, протесте против войны во Вьетнаме и движении за охрану окружающей среды. Они и делали это, хоть и опосредованно, рукоплеща в прокуренных кофейнях группе «Тревеллерс»[484], Гордону Лайтфуту[485], дуэту «Йен и Сильвия»[486] и другим менее известным фолк- и рок-музыкантам. Впрочем, порой их участие бывало и непосредственным: отправиться в США — в Сельму (Алабама), Вудсток или в Чикаго не составляло никакого труда. Родителей, которые в 1940-е гг. благоговели перед Фрэнком Синатрой, беспокоили отпрыски, визжащие от «Битлз», Мика Джаггера и других заезжих рок-звезд.
Социальные страсти утихли, породив доктрину индивидуализма «занимайся своим делом». Контркультура, в значительной степени заимствованная в Калифорнии, благословляла освобождение почти от всех традиционных ограничений: в одежде, языке, человеческих взаимоотношениях. Надежная и на вид безопасная противозачаточная пилюля, разработанная в 1960 г., обеспечила материальную основу сексуальной революции. Теперь женщины могли сами определять, сколько детей и когда им рожать. За десять лет с 1957 до 1967 г. уровень рождаемости в Канаде снизился с 29,2 до 18,2 на тысячу женщин, снижение было особенно стремительным в некогда большесемейном католическом Квебеке. Изменение размеров семьи отнюдь не было связано исключительно с сексуальными запретами: за те же десять лет количество незаконнорожденных детей удвоилось. Исчезли прежние табу на появление в общественных местах в обнаженном виде, на гомосексуализм и добрачное сожительство.
Достаток способствовал широкому распространению зрелищных видов спорта. Дух элегантной состязательности, свойственный Национальной хоккейной лиге (НХЛ) с ее привычными шестью командами, постепенно испарялся, после того как было решено расширить ее за счет не только канадских, но и американских команд, которые принялись всеми средствами бороться за право быть ее членами. И количество талантливых игроков, и число игр в сезоне было увеличено сверх всякой благоразумной меры из-за жажды «увеселительных» долларов. Канадский футбол не устоял перед навязываемой телевидением американской альтернативой. К 1970-м гг. две бейсбольные команды, входившие в американскую высшую лигу, уже прочно обосновались в Торонто и Монреале.
И все же достаток также способствовал желанию совершенствоваться как индивидуально, так и коллективно. Бегающий трусцой генерал-губернатор Роланд Миченер своим примером заставил малоподвижный и зачастую страдающий избыточным весом народ стремиться к хорошей физической форме, и это стремление скоро проникло во все возрасты и классы. Канадские мужчины и женщины достигли стандартов мирового класса в бесконечном разнообразии спортивных состязаний, от стендовой стрельбы до большого тенниса. Стив Подборски, один из тех гонщиков, которые вошли в историю горнолыжного спорта как группа «Сумасшедшие канадцы» («Crazy Canucks[487]»), выиграл чемпионат мира по скоростному спуску; Сильви Бернье стала олимпийской чемпионкой по прыжкам в воду[488], и таких было великое множество. Но немногим спортсменам удалось захватить воображение соотечественников больше Терри Фокса, который потеряв ногу, ампутированную после обнаруженного рака кости, три года спустя, в 1980 г. пробежал через пол-Канады свой «Марафон надежды». Болезнь все же взяла верх, и его смерть настолько потрясла общество, что оно уделило куда меньшее внимание другому одноногому бегуну, Стиву Фоньо, пробежавшему спустя два года после Фокса через всю страну, от океана до океана.
В эпоху освобождения многие из тех институтов, которые некогда поддерживали социально консервативную Канаду, оказались расшатаны.
В 1950-х гг. большинство людей ходили в церкви; в 1960-х гг. их посещаемость снизилась вдвое. Количество разводов достигло в среднем 6 тыс. в год. Когда Пьер Эллиот Трюдо в 1967 г. либерализовал законодательство о разводах[489], это число быстро удвоилось. К 1974 г. разводом заканчивался каждый четвертый брак, а к 1990 г. количество разводов снова удвоилось. Улицы в крупных городах пока еще были относительно безопасны, но наркотики — одна из самых печальных составляющих контркультуры — изменили уголовную статистику. В 1957 г. виновными в преступлениях, связанных с наркотиками, были признаны 354 канадца; в 1974 г. общее количество таких обвиняемых достигло 30 845 человек.
Меры, принимаемые полицией против наркотрафика, были непопулярными, в значительной степени бесполезными и попросту странными. Большинство требований освободительной поры выполнялось неохотно. Бунтари часто ломились в открытые двери с заведомо невыполнимыми требованиями. Университеты, до неузнаваемости разбухшие от студентов и денег, соглашались с требованиями студентов принимать участие в управлении и даже в определении приоритетов развития науки, хотя часто трудно было понять, лежит ли в основе этих требований стремление повысить самооценку, уровень образования, стипендию или же просто свой авторитет в чьих-то глазах. Власти традиционно отказывали государственным служащим в праве на забастовку или хотя бы на коллективные переговоры. Исключением благодаря ФКС был только Саскачеван. В 1964–1968 гг. фактически все провинциальные и федеральные служащие добились прав ведения переговоров, а большинство — еще и права бастовать. Духовенство, видящее перед собой пустые скамьи, стало проповедовать «ситуативную этику» и открывать кофейни в цокольных этажах церквей. Деноминации, подобно испытывающим трудности корпорациям, стремящимся к слиянию, поощряли экуменизм. Столкнувшись к 1967 г. с изменениями в законодательстве об абортах, разводах и гомосексуализме, католические епископы объясняли, что не станут никому навязывать свои взгляды, хоть и высказывали сдержанные опасения о том, как можно определить «здоровье» женщины, вознамерившейся прервать беременность. Правительства попытались обойти «наркокультуру» с фланга, понизив возрастные ограничения на употребление спиртных напитков. Королевская комиссия даже рассматривала вопрос о легализации марихуаны, но отступила, когда стало понятно, что любители «травки» обычно заканчивают более «тяжелыми» наркотиками. Мэр Ванкувера и полиция Торонто навлекли на себя всеобщие насмешки, когда стало известно об их попытках поддержать традиционную нравственность, закрывая художественные галереи и хипповые газеты. В большинстве провинций цензура ограничивалась обычным навешиванием ярлыков.
Порнография и наркомания были уродливыми побочными эффектами процесса, который в целом сделал Канаду более цивилизованным, творческим и интересным местом для жизни. Доллары лились рекой и миллионами поступали на счета объединений в сфере искусств, оркестров, издателей, Си-би-си и университетов, порождая такое количество талантов, которому удивлялись даже сами канадцы. Большинство провинций учредили у себя подобия Канадского совета, чтобы поощрять научную деятельность и развитие искусств, гуманитарных и общественных наук, а активно разворачивающаяся поддержка общественности вывела культурную деятельность за пределы крупных городских центров. Здоровый регионализм в духе времени противопоставлял местные таланты претенциозным любимцам столичной публики; национализм требовал гарантий против американского культурного вторжения, и власти вместе со своими субсидирующими организациями неохотно подчинялись. Политика в области культуры и науки иногда оказывалась таким же грязным и своекорыстным делом, как и в любой другой сфере.