Для европейцев конца XVIII в. вызовы, с которыми их сталкивала жизнь в Британской Северной Америке, представлялись вполне ясными. Им следовало открывать неизведанные земли, эксплуатировать их ресурсы, развивать торговлю и заселять дикие дебри. И они великолепно справлялись с этими вызовами. Историк Сьюзанн Зеллер весьма успешно сопоставила практику научного исследования Британской Северной Америки в этот период с двумя основными импульсами, порожденными британским воображением в «Путешествиях Гулливера» (1726)[181] и в «Робинзоне Крузо» (1719)[182]. «Гулливеры» (или исследователи) стремились открывать и наблюдать, улучшать и пополнять имевшиеся географические знания, вносить свой собственный полезный вклад. «Робинзоны», напротив, являли собой тип переселенца, который, подобно своему литературному тезке, стремился выяснить особенности своей новой земли и стать ее владельцем. Конечно, торговцы и исследователи расширяли географические знания с ошеломляющей скоростью. Еще до конца 1760-х гг. Сэмюэл Хёрн, выйдя из фактории КГЗ на реке Черчилл[183], обследовал тундровые земли индейцев чипевайн и оттуда по реке Коппермайн добрался до Большого Невольничьего озера на западе Арктики. Через несколько лет Мэтью Кокинг проник на территорию, населенную племенами черноногих. Пройдя всю известную часть маршрута мехоторговцев из долины реки Св. Лаврентия, Александр Маккензи не остановился, а продолжил двигаться на север и на запад, продемонстрировав поразительную способность проходить через неизведанные земли, достигнув в 1789 г. берегов Северного Ледовитого океана, а в 1793 г. — Тихого океана. В первые годы нового столетия Саймон Фрейзер и Дэвид Томпсон пробились через западные горные массивы, выйдя к устьям рек Фрейзер и Колумбия, где речные воды смешиваются с водой приливов. По примеру испанцев Хуана Франсиско Бодега-и-Куадро[184] и Хуана Хосе Переса Эрнандеса, открывшего острова Королевы Шарлотты, в 1778 г. великий английский мореплаватель Джеймс Кук отплыл из залива Нутка на острове Ванкувер в район Берингова пролива; через 14 лет прилегающую к Тихоокеанскому побережью внутреннюю область начал обследовать его соотечественник Джордж Ванкувер. В 1820-х гг. британские экспедиции под руководством сэра Уильяма Перри, сэра Джона Франклина, сэра Джона Ричардсона и другие нанесли на карту западную часть Арктики. Это были достижения, огромные по масштабу и смелости. К 1790 г. исследователи устранили многие неточности, мешавшие картографу Джону Митчеллу, а еще через 50 лет оставалось нанести на карту только отдельные детали.
Среди людей, внесших вклад в распространение научных знаний о Британской Северной Америке — в особенности, ее восточной части, — встречались бывшие британские офицеры, а также высокообразованные люди свободных профессий и купеческого сословия, жившие в самих колониях. Титус Смит-младший[185] в Новой Шотландии, Абрахам Пинео Геснер[186] из Нью-Брансуика[187], Филип Генри Госс[188] из Нижней Канады и Кэтрин Парр Трейл[189] из Верхней Канады — это всего лишь несколько имен из многих дюжин людей, продвигавших до 1840 г. ботанические, геологические и другие естественнонаучные знания о колониях, в которых они находились. Конечно, Трейл, получившая широкую известность как книги «В лесной глуши Канады» («The Backwoods of Canada», 1836), сознательно позаимствовала название своей очередной работы — «Канадские Крузо» («Canadian Crousoes», 1852) — у Даниеля Дефо.
В связи со всеми этими обстоятельствами отношение европейцев к индейским племенам не было ни простым, ни единообразным. Торговля пушниной сделала туземцев и европейцев взаимозависимыми. Предпринимались искренние попытки «спасти» коренные народы, обратив их в христианство и приучив к земледелию. Тем не менее, по большому счету беотуков игнорировали, когда они голодали. И, говоря по существу, очень немногих европейцев беспокоило то воздействие, которое оказывали на жизнь индейцев географические открытия, торговля и последовавшая за этим колонизация территорий. Резкое сокращение численности индейских племен, происходившее с 1500 г., было вполне объективным показателем этого воздействия. Однако чиновники и поселенцы были слишком захвачены теми перспективами, которые открывали перед ними только что обретенные бескрайние просторы, чтобы обращать внимание на такие свидетельства. Большинству индейских племен годы, наступившие после 1763 г., принесли болезни, голод и упадок культуры.
Под «Солнцем славы Англии»
Вдохновленные военными и дипломатическими успехами 1750-х гг. британские политики представляли себе, что 1760-е гг. будут временем великих свершений для их империи. Охватывая весь мир, она, казалось, предлагала бесконечные возможности для извлечения прибыли. Продукция колоний могла удовлетворять потребности Британии; потребители в колониях могли покупать британские товары, а поселенцы — платить британские налоги. В Северной и Южной Америках, как полагал видный политический деятель лорд Рокингем[190], Британия имеет настоящие «налоговые копи». В этой системе Канаде отводилась важная роль. Ее рыба и меха должны были приносить огромное богатство. Китовый жир для освещения, китовый ус для корсетов, а также изделия железоделательного завода в Сен-Морисе должны были вносить свою лепту в торговлю империи. Конопля и лен, выращенные в долине реки Св. Лаврентия, сократят зависимость Британии по этим статьям от иностранных государств. Древесина из канадских лесов будет поставляться в Вест-Индию. Кроме того, как восторженно указал лорд Шелбурн[191] из Совета по торговле[192], мирный договор 1763 г. дал Британии возможность «обеспечивать одеждой множество индейских народов, не считая 70 тыс. акадийцев [он имел в виду франкоканадцев], которые в таком холодном климате должны ежегодно изнашивать британских изделий на все 200 000 ф. ст.».
Этот грандиозный план меркантилистов, основанный на убеждении в том, что краеугольный камень империи — это самодостаточность, и разработанный в соответствии с предписаниями, которые предоставляли британским коммерсантам монопольные торговые права в пределах всей империи, был поколеблен Американской революцией. Признав огромный вклад тринадцати колоний в общий баланс имперской торговли, лорд Шелбурн высказал опасение, что с их потерей «Солнце славы Англии <…> закатилось навеки». Шотландский экономист Адам Смит не был с ним согласен. Опубликованный в 1776 г. его труд «Исследование о природе и причинах богатства народов» бросал вызов самим принципам ограничений и монополий, которые лежали в основе преобладавших представлений об империи. Но поддержки А. Смитом свободной торговли между народами было недостаточно, чтобы покончить с привычными доктринами. При помощи тех коммерсантов, чьи состояния были нажиты при старой системе, британские политики постарались сделать империю образца 1783 г. не менее самодостаточной, чем ее предшественница. Колонии в составе Британской Северной Америки должны были заменить Новую Англию, Нью-Йорк и Пенсильванию в качестве поставщиков в Вест-Индию; морские припасы — особенно пенька для канатов и белая сосна для мачт — должны были поставляться из Нью-Брансуика и из долины реки Св. Лаврентия, а не из Мэна и Массачусетса. Растущее население Британской Северной Америки должно было потреблять британские промышленные товары, а иностранные суда и купцы не должны были допускаться в порты колоний.
Такой коммерческий проект было проще вообразить, чем реализовать. Британская Северная Америка не могла прокормить саму себя, не говоря уже о поставках в Вест-Индию. Поэтому при необходимости на рынки Нью-Брансуика и Новой Шотландии позволялось поступление зерна, скот и лес из США, и лучшее, что могла сделать верховная власть, — это использовать для транспортировки только британские корабли. Таким же образом американские морские припасы, древесина, скот, мука и зерно попадали на британские острова Вест-Индии, а ром, сахар, патока, кофе и другие товары, производившиеся на этих островах, могли отправляться на британских кораблях в Соединенные Штаты. И даже такой компромисс тем не менее был выгоден для северных колоний. В конце XVIII в., когда порты Вест-Индии были открыты для американских судов, расстроенные чиновники из Новой Шотландии отмечали, что «Капиталы <…> уменьшаются, <…> [их] купцы как можно быстрее выходят (из бизнеса. — Ред.) и <…> [их] интересы повсеместно страдают…»
Еще одну брешь в бастионе имперской самодостаточности пробила контрабанда. Американские рыболовы, получив разрешение сушить свой улов на протяженных, сильно изрезанных берегах Новой Шотландии, полуострова Лабрадор и островов Мадлен, развернули здесь бурную незаконную торговлю такими товарами, как чай, ром, сахар и вино. По мнению одного из купцов Новой Шотландии, пострадавшего от этой торговли, в 1787 г. в их колонии трудно было найти хотя бы один дом, в котором бы не было «американского тюка». Двадцать лет спустя губернатор Ньюфаундленда подсчитал, что 90 % патоки, потреблявшейся в колонии, поступает нелегально из Вест-Индии через Соединенные Штаты. В начале XIX в. развитию черного рынка много способствовало появление на нем гипса из Новой Шотландии, который во все больших количествах обменивался на контрабанду в приграничных водах, между островков в заливе Пассамакуодди. Чиновники пытались «отвадить [американских] Негодяев» от берегов, но дело осложнялось силою обстоятельств и готовностью контрабандистов считать себя «то британскими подданными, то, буквально на следующий день, гражданами Соединенных Штатов, в зависимости от того, как им было выгодно».