Габбинс был потрясен и степенью изолированности жизни в колониях. В Шедиаке его с любопытством приветствовали акадийские женщины, «полностью одетые по моде, которая существовала в Нормандии примерно век тому назад». Дальше к северу он с удивлением столкнулся с акадийскими рыбаками, «даже не слышавшими о Бонапарте или о войне с Францией». И Габбинс не мог забыть ни то любопытство, с каким хозяин дома, у которого он остановился на реке Мирамиши, просматривал «несколько старых лондонских газет» из его багажа, ни неоднократно повторенное им при этом восклицание: «Какая суета, мне кажется, творится в этом мире!». Небрежное и произвольное применение провинциальных законов местными судьями по сравнению со строгостью столичных блюстителей закона во Фредериктоне вызывало более серьезное беспокойство, как и низкое качество медицинской помощи в провинции. Один бессовестный шарлатан, утверждал Габбинс, «прописал кайенский перец в больших дозах как лекарство при лечении легочных болезней»; другие лекари по своему невежеству «безнаказанно совершали убийства». Еще резче Габбинс выступал против распространения евангелических учений в тех сельских районах Нью-Брансуика, где не имелось англиканских храмов. Будучи англиканином по вероисповеданию, он не имел достаточно времени для общения с «отъявленными фанатиками», распространявшими «свои зловредные доктрины» среди народа. «Падение морали» не должно было казаться удивительным там, мрачно заключал он, где новообращенные верят, что их души безгрешны, где проповедники «Нового Света» (New Light)[234] провозглашали, что «средоточие греха лишь сердце человека».
В целом Габбинс считал жителей Нью-Брансуика сильно американизированными как по образу жизни, так и по настроению. Британские традиции — «в религии, опрятности, бережливости, хозяйственности <…> [и] кулинарии» почти не сохранились в колонии даже среди прямых потомков англичан. Бедных «не учат уважать богатых, как в Европе». Что еще хуже, слуги настаивают на своем праве обедать «вместе с хозяином и хозяйкой, которых они называют “мистер” или “миссис”». А хуже всего, полагал Габбинс, — это отсутствие в американских детях «привязанности» к своим родителям. Этот недостаток, по его убеждению, был присущ англоговорящей молодежи Нью-Брансуика. И, как ни парадоксально, среди акадийцев, которых официальные круги все еще подозревали в нелояльности Британии, было гораздо больше почтительности и порядка, столь любезных сердцу Габбинса, чем среди обычных колонистов-англичан Нью-Брансуика. «Их отношение к своим родителями и друзьям, равно как и к тем, кто по положению выше их, и даже к чужакам, — подчеркнул он, — особенно заметно контрастировало с невежественной самодостаточностью простолюдина английского происхождения».
Габбинс пришел к выводу, что причины всего этого кроются в условиях жизни в Нью-Брансуике. Поскольку нерасчищенные земли здесь были дешевы, вновь прибывающие люди быстро перемещались на эти отдаленные, изолированные территории, где земли были легкодоступны. Там их ожидали и «одиночество, и очень большие трудности». Семьи, у которых не было денег или которые не имели возможность купить многие необходимые товары и утварь, «понемногу [должны были] делать все сами, чтобы обеспечить средства к существованию». Фермеры становились «ткачами, красильщиками, портными, сапожниками и плотниками». Неопытность усугубляла вызов, с которым они столкнулись, и многие скатывались «очень быстро на уровень варварства». В лучшем случае их «обучение преодолевать трудности» приводило к тому, что «они отвыкали от привычек, присущих им на родине». Из-за малого числа наемных работников и их дороговизны даже офицеры и люди благородного происхождения были вынуждены «испытывать все тяготы земледельческого труда». Лишь немногие из поместий богатых лоялистов продолжали процветать в XIX в. В этой стране, писал Габбинс, «богатство родителей составляют дети, и вдовы с большой семьей считаются состоянием».
Многое из этого Габбинс осуждал. Он, например, утверждал, что бесконечная рутина сельскохозяйственной работы, с которой сталкивался почти каждый, не дает людям возможности получить образование и приводит к тому, что молодежь колонии «определенно уступает своим родителям во всем, что относится к манерам и к поведению в хорошем обществе». Даже старшее поколение представлялось ему небезупречным. Нагляднее всего его недостатки проявлялись на заседаниях ассамблеи, члены которой часто оказывались «бедными и невежественными». Он заявлял, что собственное жалованье депутатов было «величайшей целью их амбиций» и при обсуждении вопросов на заседаниях палаты «они чаще озабочены личными интересами и собственной популярностью, нежели <…> общественным благом».
Впрочем, даже Габбинс посчитал многое в обществе Нью-Брансуика достойным восхищения, хотя на этот счет он высказывался менее прямолинейно. Здесь «практически неизвестны» грабежи, люди оказывают щедрую помощь тем, кто стал жертвой несчастья. Поселенцы собираются в «компании» для совместной работы (в Верхней Канаде они назывались «пчелами»), чтобы помочь вновь прибывшим построить себе дома и начать расчистку земли. При этом они работают только за еду и выпивку, что порождает чувство коллективизма и понимание того, что помощь должна быть взаимной. Заработки были относительно высокими. Даже самые слабые и пожилые могли заработать себе на жизнь. И хотя английские промышленные товары здесь стоили в два раза дороже, чем в Британии, а врачи из Фредериктона подчас «испытывали затруднения с доставкой домой <…> [своих] гонораров, полученных в виде сена, соленой рыбы или свинины», торговля лесом быстро оживила местный рынок, способствуя «общему улучшению внешнего вида крестьян, равно как и повышению комфорта в их жилищах, увеличению поголовья и улучшению породы их скота». Размышляя о населении провинции в целом, Габбинс видел, что «все необходимое для жизни <…> выращивалось на собственных фермах, а часть предметов роскоши приобреталась за счет продажи древесины».
Города, где «все кружится и искрится»
До 1840 г. в городах и городках Британской Северной Америки проживало относительно немного людей. Городское население составляло ⅙ часть всех колонистов, расселившихся в долине реки Св. Лаврентия в 1760 г., и примерно 10 % всех жителей Британской Северной Америки — в 1840 г. Однако, несмотря на свои небольшие размеры, города и их окрестности являлись важными центрами колониальной жизни. Они были теми скрепами, с помощью которых Новый Свет прочно крепился к Старому. Через них приходили идеи, иммигранты и товары. В них концентрировались колониальные чиновники. Их богатство и статус определяли коммерция и администрация. Торговые связи и властные функции превращали их в центры для удаленных территорий. Городские газеты распространяли новости из Англии и Британской империи до внутренних глухих районов. Современникам они представлялись местами, где «все кружится и искрится и где следить за модой просто необходимо», как это было в 1842 г. в Торонто.
Сеть городов Британской Северной Америки в 1760–1840 гг. существенно увеличилась в размерах и усложнилась по структуре. В начале этого периода только Квебек, Монреаль и Галифакс насчитывали более 3 тыс. жителей. К 1840 г. населенных пунктов такого размера было уже не меньше десятка, а число небольших городков росло еще быстрее. К 1821 г. город Квебек с его 15 тыс. жителей уже уступал по численности и торговому значению своему соседу по реке Св. Лаврентия — Монреалю. К 1832 г. Йорк, вскоре переименованный в Торонто, перерос Кингстон и стал самой большой городской общиной в Верхней Канаде с населением в 13 тыс. человек. В 1830-е гг. в восточных провинциях Сент-Джон соперничал с Галифаксом. А к 1840 г. насчитывавший 40 тыс. жителей Монреаль стал самым крупным городом Британской Северной Америки. Тогда в нем было чуть меньше жителей, чем сегодня в таких городах, как Фредериктон, Сорель и Уэлленд, и немногим больше, чем в Белвилле, Пентиктоне или Принс-Альберте (провинция Саскачеван).
В окружающей обстановке, когда вокруг было так много нового, поселенцы быстро осознали, сколь важно уметь продвигать свои интересы. Развиваться хотели все. Самые влиятельные жители множества мелких городков стали стремиться к административным должностям и к усовершенствованию транспортной системы в надежде обеспечить расширение городских центров. Маленькие селения соперничали друг с другом за роль местной резиденции или районного центра. И то и другое означало оживление жизни в городе благодаря эффективности работы собственных чиновников. К 1840 г. среди горожан всех важнейших региональных центров были судьи, шерифы, секретари мировых судей, сборщики налогов, королевские земельные агенты, чиновники местных администраций, смотрители школ и инспекторы по лицензиям. В 1830-е гг. жители Кингстона предвкушали процветание за счет облегчения доступа к внутренним районам благодаря строительству системы каналов Ридо и Трент[235]. А в начале следующего десятилетия им предписывали избегать ошибок, допущенных в городе Нью-Йорке, где Бродвей, имевший в ширину 80 футов[236], что «изначально считалось вполне достаточным», теперь оказался забитым транспортом. Их «АВЕНЮ должна иметь сто футов в ширину, быть прямой как стрела и доходить до Пасторского поля (Priest’s Field), где она будет заканчиваться КРУГЛОЙ или КВАДРАТНОЙ площадью, окруженной древними соснами, которые останутся в качестве священных памятников первобытному лесу».
Животворящее сочетание мечты и энергии создавало величественные здания и впечатляющие планы, согласно которым улицы прокладывались через пустыри. Твердая основа для дальнейшего развития могла закладываться там, где заводские склады или другие естественные преимущества давали росту дополнительный импульс. Как только небольшие поселки превращались в деревни, а деревни — в городки, на картах появлялись новые названия. Хартии крупных городов знаменовали собой рост населенных пунктов, добившихся явного успеха. Наиболее значимыми городами стали расположенные на маршрутах мореплавания коммерческие центры, причем каждый из них обслуживал обширную внутреннюю территорию. Для Монреаля — главного порта на реке Св. Лаврентия — эти внутренние районы включали Верхнюю Канаду, до тех пор пока улучшение транспортной системы, в частности канал Эри