инному «борфимору».
Два опытных члена общества обычно сопровождали новичка в его поисках жертвы. Их цель – «просить о жертве».
Такие просьбы, однако, не допускали никаких возражений. Группа туземцев, обычно из пяти человек, встречала мать будущей жертвы или ее опекуна где-нибудь в укромном пустынном месте и заводила разговор о необходимости принесения в жертву ребенка «ради благополучия всего племени».
Они могли подойти к отцу или брату будущей жертвы, чтобы попросить у них либо сына, либо другого брата.
По традиции мужчина или женщина отвечали отказом, но весьма неуверенно, – они прекрасно знали, что «Общество леопарда» уже остановило свой выбор на них в «качестве своего инструмента» и если они будут упорствовать в отказе сотрудничать с ними, то это приведет лишь к большему числу жертв, среди которых могут оказаться и они, мать или отец. Но если они соглашались, то превращались в их тайных агентов.
Когда переговоры по поводу предоставления «жертвы» заканчивались и ее им «предлагали», члены «Общества леопарда» растворялись в лесах. Там они бродили в густом кустарнике всю ночь, имитируя рев леопарда, прекращая свои душераздирающие вопли лишь на рассвете, когда первые лучи солнца начинали пронизывать лес. Однако такой рев продолжался и потом, все время, которое предшествовало поимке жертвы, во время ритуала убийства и последующего жертвоприношения.
Следующий этап – выбор такого члена общества, чья физическая сила и невероятная, как у зверя, ловкость считались общепризнанными. Именно ему предстояло поймать намеченную жертву. Такой человек получал особую кличку «йонголадо», то есть «человек с зубами и когтями». Ему передавали шкуру леопарда и пару ножей. Шкура леопарда всегда хранилась у вождя общества, и ее никто, кроме него, не имел права передавать никому, за исключением йонголадо, по такому весьма значительному случаю. Вся процедура передачи проходила в обстановке строжайшей секретности. Свернутую шкуру с ножами внутри темной непроглядной ночью вождь передавал одному из своих ближайших помощников, тот передавал ее другому, а тот – третьему, третий – четвертому и так далее, пока она не оказывалась в руках йонголадо. Таким образом, ни один член общества не мог точно сказать, от кого тот ее получил.
Надев на себя шкуру леопарда, йонголадо начинал озираться. Он видел, что к нему присоединились другие члены общества, на которых были наброшены куски леопардовых шкур. Как и у него, их лица были закрыты маской, представляющей собой морду леопарда, а из-под кусков шкуры на руках высовывались острые ножи, похожие на когти зверя.
Почти повсюду в глубине страны джунгли, или, по крайней мере, густой кустарник, подходят к любой хижине в поселке очень близко, на расстояние всего нескольких ярдов. Члены «Общества леопарда», подходя к кромке леса, начинают издавать свой зловещий свист, точно такой, какой издавал Баксбакуаланксива, перед тем как приступить к пожиранию человеческой плоти, как это бывало у индейцев квакиутль. Вождь деревни, услыхав привычный свист, оповещал всех членов общества, и они все вместе выходили из своих хижин на встречу с другими в кромешной темноте. До этого они договаривались, что жертва будет идти все время по дороге, углубляясь все дальше в лес, так как по традиции ее пленение и убийство должны были совершаться под покровом темноты в полной тайне.
«Люди-леопарды» залегали с обеих сторон дороги или тропинки, выжидая благоприятного момента. Вот приближается намеченная жертва – мужчина, женщина, но скорее девочка или мальчик. Дорога идет в глубь джунглей, под высокими деревьями. Кустарник по обе ее стороны столь же непроницаем, как и каменная стена. Ночь темна, а вся атмосфера пропитана угрозой для жизни от диких зверей.
Жертве позволяют пройти мимо первых притаившихся на дороге «людей-леопардов», которые присоединились к экспедиции, может, они даже люди из соседней деревни. Она – а это обычно бывает девочка – немного замедляет шаг, так как дорожка настолько извилиста, что даже ее привыкшие ко всему ноги с трудом передвигаются по ней. Но в темноте все ее нерешительные, осторожные движения хорошо видны зорким, лежащим в засаде «леопардам», ожидающим только нужного момента. Но вот он наступает. Тишину уснувших джунглей разрывает гортанный вопль. Испуганная жертва останавливается. В эту секунду на нее сзади стремительно набрасывается из кустов йонголадо, который тут же перерезает девочке горло. Это своеобразный сигнал для других «леопардов» присоединиться к нему. Они уволакивают жертву дальше в лес. А тем временем один из них, специально выделенный для этой цели, с деревянными копытами в руках с вырезанным отпечатком от ног настоящего леопарда начинает оставлять как можно больше «следов» этого зверя, причем все они должны идти в противоположном направлении от того места, где скрылась вся группа.
Дойдя до заранее условленного места на поляне среди деревьев или густого кустарника, йонголадо сбрасывает свою ношу на землю. Острым как бритва ножом он делает надрез в нижней части живота, потом – с обеих сторон тела до ключиц. Верхняя часть плоти удаляется, и все внимательно приступают к изучению внутренностей. Потом из трупа извлекают печень, сердце и кишки. Тело рассекают по горизонтали у талии и еще раз по вертикали – от шеи до копчика. Полученные таким образом четыре больших куска разрубают на более мелкие части, причем самые маленькие тут же раздают всем присутствующим. Каждая порция заворачивается в банановые листья. Жертве отрубают голову, а лицо ее уродуется до неузнаваемости, чтобы никто не мог опознать ее из тех, кто имеет отношение к этой сакральной тайне.
Печень – самая важная часть тела жертвы. Только она дает возможность «людям-леопардам» узнать, будет ли их «борфимор», или снадобье, магическим, сильнодействующим или нет. Если печень указывает на то, что все в порядке, то жертва считается вполне соответствующей их цели. К тому же они обычно внимательно обследовали желчный пузырь жертвы. По их поверью, если этот человек до своей смерти занимался какой-либо формой колдовства, то это обязательно отразится на состоянии этого органа.
Сам ритуал убийства и последующее обследование трупа отличались в зависимости от разных сект «людей-леопардов». Так, в одном из обществ жертву сразу же убивали, а потом усаживали на землю под деревом, но могли и не убивать. Вождь, для которого первоначально планировалось такое жертвоприношение, как главный представитель своей народности, благополучие которой требовало такого дополнительного стимула, подходил к жертве и садился ей на плечи верхом. После этого из толпы выходили другие, дотрагиваясь рукой либо до вождя, либо до жертвы. Те, кому не удавалось этого сделать, просто прикасались друг к другу. После этого йонголадо возносил молитву, чтобы такое жертвоприношение способствовало получению хорошего снадобья со всеми его наилучшими свойствами, после чего он, снова подойдя к жертве, вырывал у нее горло.
Потом, как обычно, жертве вспарывали живот, подставляя миску для стекающей крови. Его помощник, быстро погрузив руку в живот, вырывал печень с другими внутренностями. После того как вся кровь стекала и миска наполнялась до краев, кровь, печень, жир и внутренности жертвы уносили в хижину. Саму жертву, которая могла еще жить, несмотря на потерю крови и жестокие муки, относили на платформу рядом с хижиной вождя, где ее оставляли привязанной к столбу. На следующее утро ее относили снова в тайное место в лесу, где разрезали на кусочки. Ей осторожно отрезали грудь, вычленяли несколько ребер. Это была доля вождя. За ней обычно приходила его жена. Она уносила мясо домой, чтобы приготовить еду для мужа. Ноги тоже отрубали, срезали с них плоть, добирались до костей. Голову отрезали, сдирали с нее кожу и удаляли плоть. Кости ног, бедер, череп обычно зарывали под пальмой. Остатки тела резали на мелкие кусочки, которые по жесту вождя раздавали людям, пришедшим на такой праздник. После того как вождь подкреплялся приготовленным для него женой блюдом, он возвращался, и ему торжественно вручались ладони и ступни жертвы, на которые имел право только он. Но, по традиции, он передавал это лакомство, особый деликатес, своим помощникам, менее влиятельным вождям групп, что считалось знаком его особого к ним расположения.
За этим следовала довольно любопытная часть ритуала, который, судя по всему, существовал только в некоторых районах Сьерра-Леоне. Когда главный праздник заканчивался и все участники церемонии съедали по порции мяса, то из стеблей и листьев банановых деревьев мастерили чучело жертвы. Его привязывали к шесту и доставляли в ту деревню, откуда была жертва. Кусочек ее тела, по жестокой иронии судьбы, предлагался отцу или матери, которые, по традиции, должны были присутствовать на такой церемонии, – ведь они сами, по собственной воле, способствовали такому жертвоприношению. Кусок кожи со лба жертвы всегда сохраняли, чтобы накрыть им «борфимор», как и немного жира из ее почки, чтобы добавить в магическое снадобье.
При таком разнообразном ритуале довольно трудно сделать вывод, в чем заключается истинный мотив для убийства и съедения жертвы. Те, кто сурово осуждает каннибализм как отвратительную, недопустимую и непростительную практику, уверены, что туземцы Сьерра-Леоне устраивают такие кровавые бойни только с одной-единственной целью – разжечь аппетит дикаря к человеческой плоти. Но, несомненно, за таким ритуалом, настолько свирепым, безжалостным, разработанным до малейших деталей, стоит что-то другое, нечто большее, чем простая страсть к человеческому мясу. Вы не находите?
Когда туземцев расспрашивали по этому поводу, все они довольно эмоционально заявляли в один голос, что цель таких ритуальных убийств и съедения жертвы – приготовление всесильного препарата, «борфимора», который столь ревниво всеми ими охраняется и используется только скрытно. Тот человек, который обладает таким могущественным снадобьем, утверждают они, получает право господства над другими людьми, особенно над нежелательными здесь белыми, у которых столько силы, которой у туземцев, конечно, нет. У белых, заявил на допросе один член «Общества леопарда», больше силы, чем у черных. Но когда мы едим человеческую плоть, у нас появляется гораздо больше сил и могущества, чем у белых. В том числе и способность не давать белому возможность узнавать все то, чем мы занимаемся. В таком заявлении, по-видимому, больше истины, чем даже себе представлял этот туземец.