[223], если бы не испытывал к нему пренебрежение, так как последний, частично по своей природе, и частично преднамеренно, создавал впечатление великого тупицы.
Но, когда было послано другое посольство, больше прежнего (ведь он жаловался, между прочим, на малочисленность первого), и принесло известия, что многие знаки отличия были ему утверждены, он принял их с удовольствием, и даже намеревался выйти им навстречу, и именно за это деяние получил из их рук новые почести; но это случилось позже.
Гай тогда развелся с Паулиной, под предлогом, что она была бесплодна, но в действительности потому, что он ею пресытился, и женился на Милонии Кесонии[224]. Эта женщина и прежде была его любовницей, но теперь, так как она была беременна, он пожелал сделать ее своей женой, так, чтобы она родила его одномесячного ребенка. Римляне были встревожены этим поступком, и встревожены также потому, что против них были начаты многие судебные процессы вследствие приязни, которую они проявляли к его сестрам и к казненным людям; даже некоторые эдилы и преторы были вынуждены оставить свои должности и предстать перед судом. Тем временем они пострадали также от зноя, который стал настолько сильным, что над Форумом был натянут навес. Среди людей, сосланных в то время, Софоний Тигеллин[225] был выслан по обвинению, что имел непристойные отношения с Агриппиной.
24. Все это, однако, не так беспокоило народ, как ожидание, что жестокость и распущенность Гая приобретут еще большие размеры. И они были особенно обеспокоены, узнав, что царь Агриппа и царь Антиох находились при нем, как два наставника в тирании[226]. Вследствие этого, в то время, как он был консулом в третий раз, ни один из трибунов или преторов не рискнул созвать сенат (он не имел никакого коллеги, хотя это не было, как некоторые думают, намеренно, а скорее следствием того, что назначенный консул умер[227], и никто больше не мог быть назначен на его должность даже на такой короткий срок в отсутствие императора).
Конечно, преторы, которые по должности исполняют обязанности консулов при их отсутствии в городе, должны были уделять внимание всем необходимым делам; но, опасаясь, что могло бы показаться, будто они действуют за императора, они не исполнили ни одной из этих обязанностей.
Сенаторы, впрочем, в полном составе явились на Капитолий, принесли положенные жертвы и поприветствовали кресло Гая, стоявшее в храме; кроме того, в соответствии с обычаем, принятым во времена Августа, они оставили там деньги, действуя, как если бы они вручили их самому императору[228]. Тот же путь избрали и в следующем году; но во время описываемых здесь событий они собрались после этих обрядов в здании сената, хотя никто не созывал их, и все же не занимались никакими делами, но попросту потратили впустую целый день на восхваления Гая и моления за него. А так как они не имели никакой любви к нему, и ни малейшего желания, чтобы он жил долго, они дошли до крайних пределов притворства в проявлениях этих чувств, как будто надеясь таким образом скрыть то, что на самом деле чувствовали.
На третий день, бывший днем, посвященным молитвам, они собрались в ответ на объявление о заседании, сделанное всеми преторами в совместном уведомлении; однако, они не занимались никакими делами и в этом случае, и позже, вплоть до двенадцатого дня, когда пришло известие, что Гай оставил свою должность. Тогда люди, избранные на вторую половину года, вступили в должности и принялись за исполнение своих обязанностей. Среди прочих решений, которые они утвердили, было то, что дни рождения Тиберия и Друзиллы должны отмечаться таким же образом, как у Августа. Народ тоже выступил на сцену, устроил празднество, дал зрелища и воздвиг и посвятил изображения Гая и Друзиллы. Все это было сделано, конечно, в связи с посланием от Гая; поскольку всякий раз, когда он желал какого-нибудь дела, он сообщал малую часть этого в письменной форме всем сенаторам, но большинство из этого консулам, а затем иногда приказывал, чтобы это зачитывали в сенате.
В то время как сенаторы издавали эти постановления, Гай послал за Птолемеем, сыном Юбы, и, дознавшись, что он богат, казнил его[229].
25. В то же время Гай сделал вид, будто собирается воевать в Британии[230], но достигнув океана, построил всех солдат на берегу, поднялся на трирему, и затем, отойдя немного от берега, снова приплыл назад. Затем он занял свое место на возвышении и подал воинам сигнал, будто к сражению, приказывая трубачам поторопить их; тогда он вдруг скомандовал, чтобы они собирали раковины. Овладев этими трофеями (ибо он, конечно, нуждался в добыче для своей триумфальной процессии), он стал очень радостным, словно поработил самый океан; и раздал своим солдатам много подарков. Раковины он забрал в Рим ради показа там добычи народу[231].
Сенат не знал, оставаться ли безразличным к этим деяниям, так как стаю известно, что он пребывал в возвышенном расположении духа, или же все снова и снова, насколько возможно, восхвалять его. Ведь, если кто-нибудь восхваляет необыкновенными почестями некоторое обычное дело или вовсе никакое, его можно заподозрить в издевательстве и осмеянии такого дела. Однако, когда Гай вошел в Город, то едва не истребил весь сенат за то, что ему не утвердили божеские почести[232]. Он, однако, собрал народ и разбросал ему большое количество серебра и золота с высокого места[233], и многие погибли, стараясь схватить его; ибо, как говорят некоторые, он смешал с монетами маленькие кусочки железа.
Из-за прелюбодеяний его часто величали «победителем», так же как «покорителем Германии и Британии»[234], как будто он овладел всей Германией и Британией.
Живя таким образом, он неминуемо должен был стать целью заговора. Он раскрыл заговор и схватил Аникия Кереала и его сына, Секста Папиния, которых подверг пытке. И поскольку первый не проронил ни слова, он убедил Папиния, обещая ему жизнь и безнаказанность, выдать некоторых других, действительно или ложно; а затем немедленно казнил и Кереала, и остальных у него на глазах.
Приказав, чтобы Бетиллиен Басс[235] был убит, он заставил Капитона, отца этого человека, присутствовать на казни своего сына, хотя Калитон не был виновен в каком-нибудь преступлении и не получал никакого вызова в суд. Когда отец спросил, позволит ли он ему хотя бы закрыть глаза, Гай приказал умертвить также и его. Тогда Капитон, найдя свою жизнь в опасности, оговорил себя как одного из заговорщиков и пообещал раскрыть имена всех остальных; и он назвал спутников Гая и тех, кто потакал его распущенности и жестокости. Действительно, он уничтожил бы многих, если бы не дошел до того, что обвинил префектов, Каллиста и Кесонию, и тем вызвал недоверие.
Он был, конечно, казнен, но именно этот случай проложил путь к гибели самого Гая. Ибо император тайно вызвал префектов и Каллиста, и сказал им: «Я — всего лишь один, а вас трое; и я беззащитен, тогда как вы вооружены. Если, поэтому, вы ненавидите меня и желаете убить меня, убейте меня»[236].
Вследствие этого дела он решил, что они его ненавидели и были возмущены его поведением, и таким образом он заподозрил их и носил меч на боку, когда был в городе; и, предупреждая любое согласие в действиях с их стороны, он попытался стравить их друг с другом, изображая, что делает доверенным лицом каждого отдельно, и говоря с ним о других, пока они не поняли его цели и не отдали заговорщикам.
Он также приказал, чтобы сенат собрался, и сделал вид, что дарует прощение его членам, сказав, что остались только очень немногие, против кого он все еще сохраняет свой гнев. Это утверждение удвоило беспокойство каждого из них, поскольку всякий подумал о себе.
26. Тогда был некий Протоген, помогавший императору во всех его самых жестоких делах, и он всегда носил с собой две книги, одну из которых называл своим мечом, а другую своим кинжалом[237]. Этот Протоген пришел однажды в сенат, как будто по другому делу, а когда все его члены, как для них было естественно, приветствовали его и высказывали добрые пожелания, он бросил зловещий взгляд на Скрибония Прокула и сказал: «Ты тоже приветствуешь меня, когда гак ненавидишь императора?» Услышав это, все присутствовавшие окружили своего товарища-сенатора и разорвали его на части[238].
Когда Гай выказал удовольствие этим и объявил, что примирился с ними, они утвердили различные празднества, а также установили декретом, что император должен сидеть на возвышении даже в самом здании сената, чтобы воспрепятствовать любому приближаться к нему, и даже там должен иметь вооруженную охрану; они кроме того постановили, что и его статуи должны охраняться. В связи с этими постановлениями Гай оставил свой гнев на них, и с юношеской порывистостью совершил несколько превосходных поступков.
Например, он отпустил Помпония, как говорили, составившего заговор против него, так как тот был предан другом; а когда наложница одного человека, подвергнутая пыткам, не произнесла ни слова, не только не причинил ей вреда, но даже наградил денежным подарком[239].
Гая хвалили за это, частично из опасения, а частично искренне, и когда некоторые назвали его полубогом, и другие — богом, он справедливо потерял голову. Действительно, еще перед этим он требовал, чтобы его считали более, чем человеком, и имел привычку утверждать, что имел сношение с Луной