Одному только человеку могла бы я дать эту книгу. Но о нем я не знаю ничего с тех пор, как наши беды нас разлучили и изгнали его в далекие незнакомые края, где он, если жив, без всякого удовольствия ступает по земле, а если мертв, – лежит в ней.
Мой истинный друг! Кто увез вас так далеко от меня! Ведь мы привыкли переносить вместе – вы со мной, а я с вами – все наши огорчения, оказавшиеся столь ничтожными в сравнении с тем, что нас ждало впереди. Вам бы я рассказала все! С тех пор, как вы уехали, я не знаю радости. Если бы знать, что вы вернетесь, все бы мне казалось иным!
И чтобы еще растравить мою рану, меня лишили последнего утешения: мне не дано знать, в какие земли вы уехали, и я не могу дать отдых усталым глазам, обратив взор к этим краям. Все унесло с собой мое горе! Мне не оставили ни средства от него, ни какой-либо надежды.
От таких страданий я могла бы быстро умереть. Однако этого не случилось!
Но к вам еще несчастья были милостивы, удалив вас отсюда. Конечно, душа ваша остается во власти горя, но вы хотя бы не слышите моих стенаний. А я, несчастная, бросаю слова на ветер, и тот, к кому обращаюсь, никогда меня не услышит!
Я знаю, что не мне бы надо писать эту книгу. Чтобы писать, душе нужен покой, а меня мои беды бросают из одной крайности в другую. И трудно мне запечатлеть рожденные ими слова, так как мною руководит не рассудок, а боль.
Вот что могут сказать многие об этой книге, но что делать, если таков мой жребий.
Неужели еще кто-то осмелится за что-либо меня порицать? Пусть эти слова и составят мою книгу. Трудно соблюсти порядок в повествовании о своих горестях, ибо они к нам приходят, не придерживаясь его.
Да к тому же, с другой стороны, если и никто ее не прочтет, я не стану переживать, ведь пишу я только для одного человека. А может быть, и ни для кого, ведь о нем, как я уже сказала, мне ничего не известно.
Но если для меня еще возможна надежда на лучшее, я бы могла пожелать многого, но удовлетворилась бы исполнением лишь одного желания: пусть эта книга, залог моих бесконечных вздохов, предстанет пред его очами.
Глава IIВ которой девица продолжает свою историю
Я часто приходила к самой высокой горе в округе в поисках одиночества и проводила время по-разному, как придется: то прогуливалась в долинах близ нее, то взбиралась на вершину, и смотрела, как земля граничит с морем, а море простирается так далеко, что никто не видит, где оно кончается.
Но с наступлением ночи, более близкой моему настроению, я видела, как птицы летят к своим гнездам, кличут друг друга и, кажется, убаюкивают саму землю, и я, еще более грустная, чем днем, укрывалась в своем убогом домишке, где один лишь Бог был свидетелем моих снов.
Так я проводила время, когда однажды на исходе ночи встала и увидела, как утренняя заря охватила долины и солнце поднялось по грудь над горизонтом, завладев холмами и словно пытаясь объять всю землю.
Птички, махая крыльями, искали друг друга. Пастухи, окруженные стадами, играя на флейте, поднимались в горы. Казалось, всем этот день дарил радость. Но мои думы и заботы при виде столь яркой красоты восхода тут же сжали мне сердце, и я подумала, как бы я могла радоваться, если в моей жизни не произошло стольких изменений! Ведь то, что дарило радость другим, лишь усугубляло мои печали.
И так как тоска, ниспосланная мне, начиналась при воспоминаниях о прошлом и невозвратном счастье, и дома мне было тяжело, я и решила удалиться в пустынные места, где можно дышать полной грудью.
Было еще до полудня, когда я, словно по наитию, решила дойти до подножия этой горы, где так много высоких деревьев, пахучих трав и прохладной тени, где с вершины круглый год стекает тоскливо журчащая речушка, порой лишавшая меня своим лепетом ночного покоя. Я часто прихожу сюда, чтобы пролить слезы или подавить в себе желание выплакаться.
Уже стало жарко, я спешила и несколько раз по пути спотыкалась. Но, считая, что хуже пережитого мною уже и быть не может, я не обратила внимания, что Господь упреждал меня о новых ожидавших меня изменениях.
Выйдя на берег, я осмотрелась, ища тени, и мне показалось, что самые тенистые места были на другом берегу.
Я сказала себе самой, что наиболее желанным нам кажется то, за чем стоят наибольшие усилия, ибо нельзя было перейти на тот берег, не пройдя по воде, так как река в тех местах была глубже, а берег выше, чем в других.
Но я, вечно ищущая себе заботы и неприятности, переправилась через поток и уселась в густой тени зеленого ясеня, раскинувшегося над журчащими водами, разделяемыми горой на два рукава.
Я смотрела вокруг и вначале думала, что даже самые необъяснимые для нас явления природы могут причинить друг другу горе.
И это немного утешало меня в моих горестях: как гора преграждала путь реке, так и мои несчастья не дали осуществиться моим мечтам, от которых я уже давно отказалась.
Но потом мне стало еще тяжелее, потому что, обогнув гору, рукава реки соединялись, и она невозбранно продолжала свой путь и, кажется, даже быстрее, чем раньше, словно спешила побыстрее расстаться с горой, препятствующей, будто злая сила, ее течению.
Прошло немного времени, и, пока я предавалась тягостным думам, на зеленой ветке, нависшей над рекой, уселся соловей и стал так жалобно петь, что вся я обратилась в слух. Он неутомимо изливал в пении свою тоску. Казалось, вот-вот он устанет и прекратит свою песнь, но каждый раз он начинал ее снова.
И вдруг бедная птица, не прерывая пения, неизвестно почему, мертвой упала в воду! А вместе с ней в воду упало и много листьев, словно от сочувствия к птахе.
Птицу, а за ней и листья, умчал поток. Я хотела подхватить ее, но течение в этом месте было сильным и роща подступала близко к реке, так что вскоре я выпустила соловья из виду. И мне стало так горько от того, что так быстро погиб тот, кто довольствовался столь малым и пел так прекрасно, что я не смогла сдержать слез.
Конечно, после стольких жизненных утрат я оплакивала не только птицу. И хотя мои слезы были вызваны ее гибелью, вместе с ними мною овладели и горькие воспоминания.
Долгое время слезы застилали мой взгляд. Мне суждено плакать, пока какой-нибудь незнакомый человек из сочувствия не закроет мне глаза, уставшие выражать неизбывное горе!
Так, сидя и провожая взглядом течение реки, я услышала шелест листвы.
Не зная, что бы это могло быть, я испугалась, но вдруг заметила, что ко мне направляется высокая, статная женщина. Лицо ее было исполнено чувства собственного достоинства, она походила на даму былых времен и была одета во все черное. В неторопливой походке, размеренных движениях, взгляде, да и во всем ее облике было что-то торжественное и величавое.
Но она настолько погрузилась в свои мысли, что даже не отводила в сторону ветвей, кроме тех, что преграждали ей путь или могли оцарапать лицо. Она степенно ступала по свежей траве, влача за собой шлейф, и время от времени тяжко вздыхала, словно собиралась испустить дух.
Приблизившись ко мне и увидав меня, она испугалась, как будто во мне было что-то необычное. И я застыла на месте, но не от страха, которого достойная дама во мне не вызывала, а оттого, что не привыкла видеть в этих местах кого бы то ни было.
Но на свою беду я продолжала оставаться все на том же злосчастном берегу.
Прошло немного времени, и она, очевидно, почувствовав мое смятение, проговорила, обращаясь ко мне:
– Странно встретить в таком уединении благородную девицу, когда страшное горе заставило скитаться по миру моего…
Она на мгновение умолкла, а потом со слезой в голосе добавила:
– …сына!
И, вытащив из рукава платок, отерла слезы и подошла ко мне еще ближе. Тогда и я встала в знак уважения не только к ее обхождению со мной, но и ко всему ее виду.
Она продолжала:
– Хоть я и давно здесь живу, но не привыкла встречать в этом уединении кого бы то ни было, и мне хотелось бы узнать, кто вы и что здесь делаете или собираетесь делать, столь прекрасная и одинокая.
И так как я, охваченная сомнением, не спешила с ответом, она, кажется, поняв, в чем дело, сказала:
– Можете говорить все, ведь я женщина, как и вы, и, как я могу заключить из вашего вида, очень похожая на вас, ибо сейчас я разглядела, как вы печальны. Да, ваши слезы унесли с собой немалую часть вашей красоты, хотя издали это и незаметно.
– А вы, сеньора, одинаковы и вблизи, и вдали, – отвечала я. – И я бы не смогла от вас ничего скрыть, поскольку ваша одежда и весь ваш облик свидетельствуют о горе, а к нему я давно привыкла. И так как я с трудом могу скрыть ту власть, которую приобрели надо мною мои бесконечные беды, я не только умоляю вас выслушать меня – я должна вас благодарить за то, что вы хотите что-то знать обо мне, ибо мне надо кому-нибудь открыть свою душу.
– Да, – сказала она, – таким образом не только вы окажетесь у меня в долгу как у слушательницы, но и я буду у вас в долгу как у рассказчицы. А вы мне так по душе, что я буду только рада стать вашей должницей.
Итак, чтобы удовлетворить ее просьбу, я начала:
– Перед вами девушка, которая живет на этих берегах сов сем недавно и проживет недолго. Я родилась в другом краю. И воспитывалась в другой, многолюдной земле, откуда вынуждена была бежать в эти пустынные места, обитель моих бед. Так я попала в эту долину, где, как видите, струятся прозрачные воды, шумят тенистые кроны деревьев, растут в свое удовольствие зеленые травы и цветы, резвятся веселые пташки. И все здесь так близко мне, что каждый раз, когда солнце встает над землей, я прихожу сюда. И никого до сих пор здесь не встречала. Привязанность к этой долине и ее окрестностям заставляет меня возвращаться сюда. Вы прекрасны, а я уже утратила былую красоту. А раз у меня нет оружия, чтобы наступать, то мне не от кого и защищаться. Теперь уже я могу идти куда угодно, не боясь ничего и не тревожась ни о чем, кроме своих бед, которые, куда бы я ни пошла, всегда со мной. Вот только что я была здесь одна и смотрела, как скала преграждает путь речному течению. Вдруг я увидела, как на ветке над моей головой уселся нежно поющий соловей. Иногда казалось, что другой соловей вторит ему издалека. Пение было в разгаре, когда он, мертвый, упал в воду, и течение подхватило его так быстро, что я не успела ничего сделать. Это причинило мне страшную боль, мне живо припомнились все мои былые злоключения, приведшие меня туда, откуда уже нет возврата.