– Госпожа сестра моя, не хотите ли, чтобы я разбудила моего брата?
– Не надо заставлять его страдать вместе со мною, – отвечала та. – Если Бог даст, боль моя пройдет, и пусть хотя бы он отдыхает.
– Если Бог даст, – вмешалась почтенная женщина, – потому что роды не должны бы начаться так рано! Должно быть, это от путешествия или перемены мест.
Уже скоро должна была забрезжить заря, а боль не стихала, а наоборот усиливалась. Белиза с трудом могла ее вынести и уже несколько раз теряла сознание. Первый раз, когда это случилось, она перенесла это очень стойко. Второй – так же. Но после третьего раза ей стало так плохо, что она едва могла говорить.
Придя в себя, она посмотрела в сторону сестры и сказала:
– Теперь я не против, чтобы его позвали.
И поскольку, сказав это, вдруг почувствовала себя лучше, то успела остановить сестру, собравшуюся позвать Ламентора:
– Но не зовите его. Мне, кажется, лучше.
Долгое время так страдала Белиза. И так как ее богато расшитая рубашка испачкалась от лекарств, которые ей давали, она сказала ухаживавшим за нею женщинам:
– Наденьте на меня другую рубашку, нельзя мне умирать в этой.
При этих словах госпожа Аония расплакалась. А Белиза, посмотрев на сестру, также стала плакать. Она хотела ей что-то сказать, но ей помешала возобновившаяся боль. Почтенная женщина, увидев, как она страдает, приказала ее приподнять. И когда сестра к ней подошла, Белиза сказала:
– Не знаю, что со мною.
Но схватки усилились и стали столь частыми, что Белизу приподнять не удалось, и ее просто усадили в кровати. К несчастью, вскоре она оказалась на грани смерти, и уже стала терять дар речи. Подняв глаза на сестру, она из последних сил проговорила:
– Позовите его! Позовите!
Госпожа Аония, плача, пошла будить Ламентора, спавшего сном праведника, и сказала:
– Вставайте, сеньор, вставайте, от вас уводят Белизу.
Ламентор быстро соскочил с постели и протянул руку к кинжалу, лежавшему у изголовья. Но увидев, что все плачут возле кровати Аонии, на которой сидела поддерживаемая женщинами полумертвая Белиза, он подошел к ней и спросил:
– Что случилось, сеньора?
И залился слезами и омочил ими свое лицо и лицо Белизы.
И тогда Белиза устало подняла руку и отерла рукавом рубашки его слезы. Но, уже не владея собою, тут же упала на подушки. Потом, остановив взгляд на Ламенторе, словно желая запомнить его навсегда, сказала: «Все кончено». И медленно закрыла глаза, и казалось, что ей тяжело оставлять его одного.
Не в силах лицезреть это, Ламентор как подкошенный упал у другого конца кровати и пребывал в таком состоянии длительное время.
Тут почтенная женщина услышала, что в кровати плачет ребенок. Она подошла поближе и обнаружила только что родившуюся малютку, которая горько рыдала. Взяв ее на руки и глядя на нее заплаканными глазами, она сказала:
– Несчастная вы малышка, родившаяся с плачем по собственной матери! Как мне воспитать вас, чужестранку в чужой земле! Да, кто таким образом выходит из моря, проведет всю жизнь в бурях!
Но, зная, как обращаться с детьми, она приказала привести ребенка в порядок и сама всем руководила, так как у Ламентора и сестры усопшей были в тот момент другие обязанности. Поэтому все должное было сделано под присмотром почтенной повитухи.
Глава IXО том, как Аония оплакивала свою сестру Белизу
Госпожа Аония, вспомнив, как сестра погибшего на поединке рыцаря его оплакивала, нашла этот обычай весьма достойным и заслуживающим подражания, хотя в ее стране ему не следовали. Бросившись на тело сестры, она разорвала свой головной убор и распустила свои прекрасные волосы, настолько длинные, что они покрыли ее саму и Ламентора, который также казался мертвым. И действительно, он так любил Белизу, что, глядя на него, можно было подумать, что он погиб.
Потом Аония стала говорить со скорбью в голосе:
– Горе мне, юной девице! Осталась я без помощи в чужой земле. Без родных, без знакомых, без радости! Как же вы, госпожа сестра моя, могли меня оставить одну так далеко и в таком месте! Чтобы вам не было одиноко, вы уговорили меня покинуть родные места, а сами покинули нас, и теперь одиноко стало мне! О я несчастная! Не для такой судьбы готовила меня мать! Сестра моя обманулась, а я расплачиваюсь за этот обман! Какая несправедливость, господин рыцарь, была мне причинена здесь перед вами!
Скольким девицам вы помогали, и только мне нет помощи ниоткуда! Что же мне делать, бедной? Куда мне деться?
И опять бросилась на тело сестры.
Когда она упомянула рыцаря, он очнулся, пришел в себя и, увидев вокруг себя столько слез и горя, на какое-то время лишился речи. И, видя, как убивается госпожа Аония, сделал над собою усилие и, стараясь ее утешить, сказал:
– Крепитесь, сеньора, видно, фортуне захотелось, чтобы вас утешал тот, кто сам безутешен!
Он поднялся, хотел что-то сказать Аонии, но не мог вымолвить ни слова. Вдвоем они стали рыдать, время от времени обращая друг к другу горькие слова, внушенные болью и прерываемые плачем.
Было ясное утро.
И случилось так, что к мосту подъехал рыцарь. Он приехал издалека по поручению дамы, которая его любила, он же питал в отношении ее скорее чувство долга, чем сердечную привязанность.
Не найдя никого на мосту и услышав неподалеку громкие рыдания, он решил, что за этим скрывается какая-то тайна и страдание, и поэтому направился на эти звуки. Увидя богатый шатер и много плачущих как внутри, так и вне его, он спросил проходившего мимо слугу, что случилось. Тот все ему рассказал. Тогда рыцарь спешился и, послав впереди себя оруженосца Ламентора, вошел вслед за ним в шатер.
И войдя, увидел госпожу Аонию, прекрасную в своем страдании. Роскошные длинные распущенные волосы покрывали ее всю, а часть их, омоченная ее слезами, даже падала ей на лицо.
Его сразу охватила страсть к ней, и ему расхотелось совершать подвиги в честь какой-либо другой дамы. И поскольку любовь вошла в его сердце вместе с жалостью, ему вначале показалось, что он испытывал к Аонии только сострадание. Но чем больше он смотрел на госпожу Аонию, тем больше проникался к ней любовью, и вскоре не только и думать забыл о другой, но даже раскаялся, что зря потратил столько времени, служа ей.
Так он оказался в плену у Аонии и потом погиб из-за нее, ибо он-то и есть один из двух друзей, о которых пойдет речь в нашей истории. Поэтому-то мой отец и говорил, что любовь этого рыцаря погибла там же, где и родилась, но всему свое время.
Глава XО том, как Нарбиндел, приехавший сразиться с охранявшим переправу рыцарем, услышав плач, доносившийся из Ламенторова шатра, вошел туда, дабы утешить плачущих
Ламентору уже доложили о приезде рыцаря, и вскоре он увидел его рядом с собой, произносящего слова утешения. Ламентор выслушал их так приветливо, как только мог, не потому что нуждался в них, а потому что не хотел, чтобы рыцарь задерживался. Но когда по истечении некоторого времени Ламентор понял, что гость и не собирается уходить, он сделал над собою усилие и сказал:
– Господин рыцарь, благодарю вас за сочувствие. Дай Бог, чтобы я смог вас принять при более благоприятных обстоятельствах. Мы скитальцы, и наше пристанище не больше того, что вы видите. Здесь нет еще одного помещения ни для печали, ни для нас самих. Вам, сеньор, нужно продолжать свой путь. Так по крайней мере вы избежите столь неприятных зрелищ, ибо всегда тяжело созерцать чужое горе. Простите меня, но ничем более не могу вам служить.
Но рыцарь, переведя взгляд на госпожу Аонию, сказал:
– Мне некуда идти.
И, чувствуя, что оставляет возле нее свое сердце, залился слезами.
Но, видя, что там действительно, кроме этого большого шатра, был раскинут еще только один маленький, он понял, что Ламентору в самом деле негде разместить посторонних, хотя он уже в своем сердце себя таковым не считал. Поэтому, поднявшись, он продолжил свои слова:
– Жаль, что я не могу унести с собой хотя бы часть вашего горя, сеньор, куда бы я ни пошел. Я бы с удовольствием помог вам его перенести. Но вы, сеньор, являетесь рыцарем и, более того, прибыли издалека, как я узнал от вашего слуги. Так что, наверно, это не первое несчастье на вашем пути, ибо даже те, кто никогда не выезжает из родных мест, сталкиваются с горем каждый день и каждый час.
И, сказав ему, что всегда будет к его услугам, простился с ним, глядя на госпожу Аонию, и направился к выходу. Пройдя немного, он с трудом оторвал взгляд от девушки.
Итак, он вышел из шатра, и мы пока расстанемся с ним до лучших времен.
Глава XIО том, как была погребена Белиза, и о плаче над ней Ламентора
Ламентор вновь погрузился в рыдания, ибо у него к тому было немало причин. Они с Аонией плакали долго, так что солнце уже перевалило за полдень, когда почтенная женщина, которую с этих пор стали звать няней, так как она стала растить малышку (эта женщина была уже в годах и отличалась большими познаниями), подошла к ним и сказала:
– Господа, у вас еще будет довольно времени поплакать, так как в этих краях, по-моему, не меньше печали, чем в наших. Оставьте слезы, сеньор, сейчас вам надо помнить, что вы мужчина, а вам, сеньора, забыть, что вы женщина. Помните, что огромное горе коснулось всех нас, и надо не только уметь переносить его, но еще и утешать друг друга. И, поскольку наша боль останется с нами навсегда, будем утешаться тем, что сами мы еще живы. Мертвых надлежит похоронить, нужно сделать все необходимое. Это последнее из того, что живые могут для них сделать. Если мы и дальше будем удерживать тело госпожи Белизы на земле, то тем самым будем насильственно противиться ее уходу. Вероятно, ей неприятно, что мы отказываем ей в том, что ей положено по праву: ведь больше она никогда нас ни о чем не попросит!
Кончив эту речь, сопровождавшуюся всеобщими слезами и болью, она взяла госпожу Аонию под руку и отвела ее в маленький шатер. Потом она отвела туда и Ламентора, а затем сделала все, что требовал обычай.