Еще я помню одну его песню, которую, по словам моего отца, услышала няня малышки. Судя по всему, сама судьба устроила так, что Аония узнала о его страданиях в тот момент, когда он совершенно во всем отчаялся и, не в силах разлучиться с этими местами, стал совершать безумные поступки, из-за которых сам же потом и мучился.
Опять же по воле судьбы случилось так, что старушка няня оказалась родом из этих мест. И когда она была еще молодой девушкой, очень богатый и благородный купец, приехавший из тех же краев, что и Ламентор, заслужил ее любовь. И при помощи дорогих подарков и головокружительных обещаний увез ее отсюда, из дома ее отца, который очень любил ее и холил даже больше, чем подобает для девиц ее сословия; однако она была очень красива, и отец старался дать этой красоте достойное обрамление.
Она любила читать разные истории, так что еще в молодости была очень начитана, а уж в старости и подавно. И говорят, что, когда влюбленные прибыли на родину купца, из-за стечения несчастливых обстоятельств она потеряла мужа, будучи еще молодой и красивой. Видя, что она осталась в одиночестве на чужбине, движимая состраданием мать Белизы взяла ее к себе в дом, откуда ей предстояло отправиться в наши края.
Очень много рассказывали о том, как купец увез ее и как она его потеряла. Сейчас я не буду отвлекаться от своей истории и вернусь на прежнюю стезю. Хотя, когда мужчины беседуют друг с другом, все разговоры сводятся к рассказам о женщинах. Но, раз вы живете здесь, мы как-нибудь, если захотите, встретимся нарочно, чтобы поговорить об этой истории няни.
– Госпожа моя, – воскликнула я, – я не могу ничего от вас утаить; хотя я давно решила, что больше у меня не должно быть никаких желаний, сейчас я желаю услышать продолжение вашего рассказа – так меня тронули ваши слова. И потом, рассказ женщины не может не быть печальным. И поэтому я не полностью противоречу принятому мной решению, ибо стремление узнать печальную историю нельзя назвать желанием, так как желание – это то, что дает счастье душе. А если же случится не так, то лишь оттого, что желание так же может обмануть нас, как и другие стремления.
– Мы, печальницы, – вновь начала она, – называем это горем. И никто не удивляется тому, что одни слова подменяют собой другие, ибо люди, для которых изменилось все, – и даже то, что казалось вечно неизменным, подменяют слова или же вкладываемый в них смысл. Кроме того, дочь моя, сейчас я нахожусь в таком возрасте, когда прошедшие разочарования, казалось, должны были привести меня к тому, что мне все бы стало безразлично и о настоящем я бы судила по прошлому. Однако мои страдания были настолько тяжкими, что и время не смогло усладить ту горечь, что осталась у меня в душе. Я часто думаю об этом и прихожу к выводу, что когда судьба решила обрушить на меня все эти страдания, то уравновесила мою жизнь и мою боль, так что они стали соразмерны друг другу. Из этого я заключаю, что боль моя уже не станет сильнее, ибо жить мне осталось недолго.
Но извините, что я говорю о себе, а не продолжаю обещанную вам повесть – у каждого есть своя боль. Такой уж я уродилась: начинаю делать одно, но, не кончив его, принимаюсь за другое, так что стыжусь себя самой!
– Вы не можете совершить чего-либо такого, сеньора, – отвечала я, – за что вам надо было бы просить у меня прощения. Наоборот, чем больше я на вас смотрю, тем больше мне кажется, что вы оказались здесь не случайно, а чтобы я прислушалась к вашему мнению. Ведь до сих пор я сама себе удивлялась, размышляя, сколько же времени может длиться боль после того, как исчезнет ее первопричина, и почему ее, как все другое на земле, не поглощает время. И поскольку так и не поняла этого, стала считать, что в этом виноват человек, из-за которого я так страдаю; а воспоминания о нем лишь усугубляют мои страдания. Или… или, может быть, я не права?
Я хотела продолжать, но вспомнила, что мы еще недостаточно знакомы, и нехотя замолчала. А она, возможно, делая вид, что не замечает моих колебаний, с притворной уверенностью продолжала:
– Если человек в чем-то обвиняет того, кого любит, он всегда потом терзается угрызениями совести; и он прав, что казнит себя, ибо нельзя любить того, за кем знаешь какую-либо вину. Я больше удивляюсь другому: как вообще может тот, кому знакомо чувство любви, сердиться на того, кого любит. Разве только из чувства невольной мести тому, кто потревожил его душевный покой.
И я, сеньора, была молодой и, как вы, сама того не желая, обвиняла в своих страданиях другого человека. И то, что я никогда не искала причины своих злоключений в себе самой, а всегда стремилась найти ее вовне, стоило мне долгих душевных мук и многих иллюзий… Но есть в любви, как и в других непостижимых для рассудка вещах, нечто такое, что самое горькое страдание благодаря ей переносится так же легко, как счастье.
И при этих словах она отвела от меня взгляд, словно хотела показать, что не вмешивается в то, что мне бы хотелось скрыть.
Мне показалось невежливым таить от столь умудренной годами и печальным опытом женщины, открывшей мне свою душу, хотя бы часть своих огорчений, да я и раньше хотела поведать ей о них. Поэтому я сказала:
– Думайте обо мне, сеньора, все, что вам угодно, мне кажется, что вы настолько несчастны, что сможете наилучшим образом понять всю правду моей жизни, ведь вся она – это сплошное горе!
– Вы правы, что хотите рассказать мне о себе, – отвечала она, – ибо сама я не осмеливалась вас расспрашивать, хотя уже к вам и привязалась. Но раз это грустная история, давайте отложим ее на время и вернемся к моему повествованию. Когда я окончу его, пусть наши печали берут над нами власть – они, как и радости, любят, когда о них рассказывают.
Глава XVIIIО том, как няня рассказала Аонии о песне Бимардера
Мы остановились на том, что, как я сказала, мой отец помнил песню Бимардера, которую услыхала няня. Вот как это было.
Все было тихо. Надвигались сумерки. Пастух с флейтой расположился на берегу этого потока и смотрел вдаль на другой берег, откуда его случайно и увидела няня.
Он тихонько наигрывал что-то на флейте, словно только для себя. И так увлекся этим, что не заметил, как все его стадо бросилось к реке, спасаясь от мух. Пробежав мимо пастуха, коровы по грудь зашли в воду.
Тогда он перестал играть и как бы на минуту задумался и, продолжая держать флейту в руках, словно перенесся мыслями куда-то далеко. Няня посмотрела на него и хотела ему сказать, чтобы он продолжал играть, так как у него это получалось хорошо. Но едва она собралась это сделать, как раздались нежные напевы флейты, и няня решила их послушать. Они показались ей очень грустными и слишком замысловатыми для пастуха, и она вся превратилась в слух. Поиграв какое-то время, он начал напевать:
От всего противоядье
Вмиг разыщет белый свет,
От моей печали – нет.
Вот к реке бегут коровы,
Чтоб спастись от мерзких мух.
Мне лишь жребий мой суровый
Не дает уйти от мук.
К сим местам прикован дух.
Устремляясь сердцем к милой,
Я прожить без них не в силах.
Днем в воде резвится стадо,
Утром бродит средь лугов.
Ночью, в неге и прохладе,
Отдыхает от трудов
В лицезренье сладких снов.
Только я лишен покоя
Страстью горькой, роковою.
В час закатный, час рассветный,
Ночью, в звездной тишине
Сердце болью несусветной
Наяву или во сне
Надрывает душу мне.
Каждый миг и каждый час
Я узреть мечтаю вас.
И, конец предвидя скорый,
Муке сей себя вручаю,
Без упрека и укора
Смерть благую предвкушаю.
Только тщетно к ней взываю:
Ей ко мне не обрести
Заповедного пути.
И на смену муке прежней
Сразу новая идет.
Круг несчастий безнадежных
Свой свершает оборот
И в тиски меня берет.
Им конца и краю нет,
И не мил мне белый свет.
Меж слезами и стенаньем
Я душою возмужал.
Воплощеньем всех страданий
Для других невольно стал.
И друзьям я завещал
Облик мой в душе своей
Сохранить до лучших дней.
Так далек конец желанный,
Так жестока длань судьбы,
Что, печалью обуянный,
Я смирился без борьбы.
Для какой же доли странной
Был рожден я – не пойму,
В толк вовеки не возьму.
Глава XIXО том, как няня рассказывает Аонии о занятиях пастуха, певшего песню
И сказав эти последние слова, он, казалось, уже не мог сдержать слез и, едва закончив, замолк, словно измученный собственными словами. Няня поняла это потому, что он выпустил флейту из рук и вытер слезы полой накидки. Ее охватила такая жалость к нему, что она тоже расплакалась. И она обязательно заговорила бы с ним, если бы ее не позвали домой. Она нехотя встала и пошла, думая только о пастухе, который скрывал, по ее мнению, какую-то большую тайну.
И так как чему быть, того не миновать, няня, возвратясь домой, встретила Аонию и, естественно, с лучшими намерениями все ей рассказала, неоднократно клянясь и божась, что это не мог быть пастух. И, поскольку Аония уже очень хорошо стала понимать язык этих мест, няня повторила ей песню и рассказала, как пастух с последними ее словами выронил флейту из рук и полой накидки из грубошерстной ткани стал вытирать слезы, а вытерев их, стал смотреть на накидку, поддерживая ее обеими руками и, казалось, вспоминая ее прежнего хозяина, а затем, по этой ли или по какой-нибудь другой причине, спрятал в нее лицо и, глубоко вздохнув, так и оставался в таком положении, когда она уходила, и как ей сделалось грустно, когда ее позвали домой, а ведь она уже давно не грустила из-за посторонних людей.