Ясуо может и ожидал чего-то иного, но в ответ только согласно кивнул, не став настаивать. Просидев у меня еще некоторое время, он ушел, пообещав обязательно присутствовать на общих посиделках, на что я только махнул рукой. Ко мне заглянул первый пациент, с которого и начался полноценный рабочий день, вскоре почти полностью меня поглотившим….
Вечерние посиделки вышли не менее веселыми и теплыми, чем вечер с коллегами по Корпусу АНБУ. С единственной разницей, что прошли они в одном из ресторанов, куда слетелось практически все отделение. Хотя, нет, разница была еще кое в чем. Эти коллеги были другими. Не суровые профессионалы, львиная доля деятельности которых находилось под грифом «секретно», по привычке скрывающие свои истинные чувства даже на веселой попойке друг с другом, а скорее обычные гражданские, решившие отдохнуть после рабочего дня по неожиданно подвернувшемуся поводу. С этими людьми было… и проще, и сложнее одновременно.
Я общался с людьми, на каждом из которых был свой шрам, своя кровоточащая или уже зажившая рана, которая открывалась вследствие потребленного алкоголя. Я видел эти раны, слушая их рассказы, ощущал что-то близкое, что-то, что испытал и сам, и это было… странно. Я привык хранить все в себе, быть все тем же АНБУ, все секреты которого спрятаны за маской. И привык общаться с другими, такими же АНБУ, этого не замечая. Но после той миссии, после месяцев контактов исключительно с людьми в масках, после пережитой битвы, ощущения собственной беспомощности, несмотря на всю ту мощь, что кипела во мне тогда…. Это было уже совсем другое чувство. Я увидел их. Увидел людей. Простых людей, живущих своими проблемами, переживших свои потери, с грустью вспоминающие прошлое, где осталось и плохое, и хорошее, и смотрящие с надеждой на будущее…. В этих пьяных разговорах я услышал то, что не слышал до этого. В этих пьяных веселых улыбках различил то, чего раньше просто не понимал. И тяжелым обухом по моей голове ударила единственная мысль – те пустые глаза на безжизненном лице стали таковыми только ради этого, ради этих людей. Ради того, чтобы вот эти люди могли спасать и дальше жизни, а спасенные жизни продолжали жить, творить, совершать ошибки….
Мои мысли оказались слишком тяжелыми, чтобы удержать их под маской. И пьяные ирьенины не могли не заметить, как я смотрел на всех, на окружение. Через мгновения разговоры сменили русло, тон беседы изменился, а я оказался окружен таким вниманием, сочувствием и дружбой, что не тронуть меня это просто не могло. Что-то внутри дрогнуло, и к концу этой вечеринки мне уже было тяжело рассматривать всех этих людей не своими друзьями, товарищами. Теми, кто уже не могли быть мне не безразличным….
Хокаге внимательно перечитал документ во второй раз. Отложил, попыхтел трубкой, чтобы снова взять переданный ему некоторое время назад подробный отчет и пересмотреть в очередной раз.
Чуда не случилось. Стройные ряды иероглифов как стояли, так и продолжали стоять. И тот смысл, что они передавали своим построением, оставался неизменным.
Не сказать, что самый могущественный человек в селении только сейчас узнал о том, что пытались донести до него на бумаге. Нет, срочные рапорты с миссии он получил далеко не один раз, и каждая новая депеша содержала все больше и больше информации. Единственная разница между теми документам и этим заключалась в том, что последний объединял все остальные, и содержал множество ранее неучтенных деталей, которые по горячим следам не удалось вовремя оценить и придать им соответствующего значения. Да и нельзя было передавать информацию в достаточном объеме – секретные каналы связи не предполагали передачу излишне объемных донесений. Но проблема в том-то и заключалась, что все эти малозначимые вроде бы детали, при объединении с общими сведениями внезапно меняли картину, заставляли взглянуть на нее под другим, качественно новым углом. И картина эта мало радовала.
Мужчина перечитал документ в четвертый раз и наконец, отодвинул подальше от себя. Несколько минут после он так и сидел за своим столом, продолжая раз за разом затягиваться и выдыхать все новые и новые облака табачного дыма. В насквозь прокуренном помещении уже царил настоящий туман, скрывающий контуры многочисленных предметов интерьера. Царящий полумрак же только добавлял всему этому какой-то особый штрих.
Впрочем, глаза Хокаге не обращали никакого внимания на такие мелочи. Взгляд его уперся прямо перед собой во входную дверь, которая была сейчас естественно заперта, и не было в нем никакой осмысленности. Вся суть главы деревни ушла глубоко вовнутрь – в свои мысли, навеянные прочитанным. В голове всплывали и снова расплывались образы давно минувших дней, в ушах словно звучали голоса давно сгинувших людей и звенели звуки давно минувших битв. В сознании могущественного человека проскальзывали дни, месяцы и годы, отбрасывая его то в одно время, то в другое и нигде он не мог нащупать что-то, что действительно подходило бы к нынешней ситуации. К тем ассоциациям, что пробудили внутри него те самые построения иероглифов отчета одного из офицеров АНБУ, переданных после возвращения его группы с недавней провальной миссии.
В какой-то момент он почувствовал, что с раннего утра беспокоящая его головная боль теперь стала же совсем невыносимой. Железным обручем сжимали невидимые путы его голову, заставляя морщиться от боли и сильнее затягиваться табачным дымом. И все больше дыма вылетело из его ноздрей наружу, добавив туману плотности.
Он обернулся и бросил взгляд на окно. Пожалуй, стоило бы приоткрыть, впустить сюда немного воздуха. Он встал и, подойдя к стеклянной преграде, несколько мгновений равнодушно смотрел на раскинувшуюся вокруг деревню, освещенную бесчисленными огнями множества ярких фонарей. Было уже за полночь, так что на улицах никого нельзя было увидеть.
Открыв окно, мужчина несколько минут вдыхал поступающий свежий ночной воздух, с наслаждением отмечая, что головная боль вроде бы немного ослабла. Воздух в кабинете скоро снова стал прозрачным, и все приняло давно привычный облик. Облик, который сохранялся уже несколько десятилетий без какого-либо изменения.
Отойдя от окна, Хокаге прошелся взглядом по своему рабочему помещению, вздохнул и, сделав несколько шагов, очутился в самом центре кабинета. Его взгляд остановился на четырех портретах, висящих на стене. С четырех рам на него смотрели четыре совершенно разных человека. Могучие, холодные, суровые воины, внутри каждого из которых горело пламя силы. На мгновения задержавшись на изображении темноволосого мужчины, коим он когда-то был, глаза его скользнули дальше. Первый, чья безудержная энергия поражала воображение, и который оставил самые светлые воспоминания о прошлом. Суровый Второй – железный человек с ледяным взглядом красных глаз, которые много раз смотрели на него в самых разных ситуациях. Второй был ему большим учителем, нежели Первый. Хаширама погиб когда он был еще мальчишкой, и именно его брат тренировал будущего тогда Третьего и его товарищей, обучая премудростям, которые были важны для поста каге. В очередной раз в голове скользнула предательская мысль, мучившая его уже не один десяток лет, и вопрос, который он задавал безучастному изображению предшественника: «неужели моя ветвь оказалась ошибкой?» и также испарившаяся под влиянием силы воли. Былого не воротишь и теперь уже поздно о чем-либо сожалеть. Да и возможный преемник уже тогда был мертв….
Последним его глаза встретили застывший взгляд изображения уже его мертвого преемника. Минато. Тот, кто должен был провести деревню в будущее сгинул, оставив после себя лишь кричащий комок жизни, с заточенным внутри демоном…. Снова перед глазами мелькнула картина той ночи. Огромный багровый исполин, с крушащими все могучими хвостами и возвышающийся на полыхающей деревней подобно горе. Та ночь навсегда останется в его памяти и в памяти всех, кому довелось ее пережить. Ночь, когда мир для них изменился и вместо светлого будущего наступило кошмарное настоящее. Ночь, что забрала Бивако….
Молодой Намикадзе смотрел на него, а он смотрел в ответ, погруженный в воспоминания. Он видел как вырастает тот юнец и как примеряет шляпу Хокаге, уже признанный сильнейшим. Безудержным гением, способным творить то, что никому другому не под силу….
- И все-таки, как это получилось? – спросил он вслух, глядя на портрет и вздохнув в очередной раз.
Четвертый, ожидаемо, ничего не ответил. Так и остался смотреть суровым взглядом из прошлого. Третий лишь снова вздохнул и направился к своему рабочему месту. Отчет вновь оказался в его руках и снова его глаза пробежались по стройным рядам иероглифов. Дойдя до нужного места, снова взгляд тормознуло то самое слово. Он вновь бросил взгляд на молчаливое изображение.
- Расенган…. – произнес он слово вслух, перечитывая пункт, в котором было упомянуто название той самой техники. То дзюцу, которое применил человек, которого никто не должен был учить. И использовал весь разрушительный потенциал этого страшного оружия, заставив отступить нечто, что не смогли остановить две усиленные команды АНБУ. Очередная таинственная особенность не менее таинственного человека. Очередной факт, пополняющий тонкую цепочку немногочисленных, но пугающих аргументов и доводов, что питали его подозрения.
Он покопался в выдвижной полке, и извлек перекочевавшее из архива несколько лет назад изображение одного практически неизвестного для большинства человека. Несколько долгих минут он неотрывно изучал это вытянутое худощавое лицо, длинные, завязанные в пучок волосы, тонкие практически невидимые губы и холодный взгляд проницательных глаз, словно пытаясь найти во всем этом ответы, и снова бессильно вернул карточку на место. Почему каждый раз, когда он подходит к грани принятия своих подозрений и началу полноценного расследования, даже малейший взгляд на портрет словно превращает все в иллюзию? Он боится того, что это может быть правдой? Не желает, чтобы то, что он считал прошлым, все-таки оказалось настоящим и пробудилось при его жизни? Или это просто очередная паранойя, и его сознание при взгляде на изображение давно сгинувшего человека просто осознает действительность?