[130] Впрочем, необходимо сразу оговориться: ни король, ни греко-католические или, тем паче, православные иерархи Великого княжества Литовского никогда всерьез не рассматривали Игнатия Грека в качестве действительного кандидата на роль киевского патриарха. Если бы этот экклесиологический проект воплотился в жизнь, то столь высокий церковный престол занял бы единственно реальный претендент на него – печерский архимандрит Петр Могила, возведенный в сан православного митрополита в 1633 г.[131]
В сознании же российских «великих государей», находившихся в полном неведении относительно занятий и ближайших намерений бывшего главы Русской церкви, Игнатий превратился в грозный политический призрак. По-видимому, в 1620-е гг. они не только не подозревали о переходе Игнатия в унию,[132] но даже не имели достоверных известий о том, жив ли он.[133] Злополучный преемник святителя Иова по-прежнему оставался для многих жителей Московии опальным православным архипастырем, лишенным исключительно патриаршей кафедры, а отнюдь не первосвященнического достоинства. Дело в том, что по распоряжению Василия Шуйского, захватившего после убийства Лжедмитрия I власть в стране, он был насильно сведен с престола всероссийских патриархов и заточен в кремлевском Чудове монастыре 26 мая 1606 г., без обязательного в таких случаях расследования его деятельности судом епископов.[134] Столь явное нарушение канонического права отечественные архиереи попытались устранить на соборе, созванном для выборов нового московского первосвятителя в конце июня того же года. По свидетельству автора Хронографа 1617 г., «повелением государя царя и великого князя Василия Ивановича… и советом всего Священнаго собора Игнатия патриарха, его же без священных рукоположений возведе на престол Розстрига, сего в Чюдов монастырь послаша под начало, яко да совершенно навыкнет благочестия веры, иже во Христа Бога».[135] Иными словами, участникам собора не оставалось ничего другого, как санкционировать уже состоявшееся отстранение Игнатия Грека от высшей духовной власти. При этом они не предъявили низверженному патриарху никаких конкретных обвинений в нарушении догматов или в отступлении от принятой в ту пору обрядовой практики, объявив недействительной самую церемонию его интронизации. По весьма распространенному в историографии мнению, патриаршая хиротония Игнатия происходила по греческому чину, в котором, по сравнению с аналогичным русским чинопоследованием 1589 г., были опущены несколько обязательных с точки зрения отечественного духовенства элементов процедуры поставления.[136]
На Церковном соборе 1620 г. Филарет Никитич категорически настаивал на том, что судебное определение 1606 г. предусматривало лишение Игнатия Грека первосвятительского достоинства: «Его же Игнатия за таковую вину священноначалницы Великия святыя Церкви росийския, яко презревшаго правила святых Апостол и святых Отец, от престола и от святительства по правилом святым изринуша в лето 7114».[137] Между тем в древнерусском языке термин «святительство» (так же как и «сан») применительно к архипастырскому служению обозначал не только само епископское достоинство, но и собственно отправление иерархом своей должности по управлению отдельной епархией или целой поместной Церковью.[138] Именно в последнем значении это понятие использовал составитель Краткой редакции «Сказания и повести» о Гришке Отрепьеве, датируемой маем – самым началом июня 1606 г.,[139] при описании «царской» опалы на архиереев, открыто выступивших против брака Самозванца с Мариной Мнишек без перекрещивания невесты-католички накануне венчания.[140] По его словам, «…и повеле <Лжедмитрий I. – А. Б.>митрополита <Гермогена. – А. Б.>сослати в Казань, и тамо повелевает с него святительский сан сняти и в монастырь заточити». Точно такую же участь подложный московский самодержец уготовил и другому активному противнику его брачного союза с «латынянкой», коломенскому епископу Иосифу.[141] Совершенно ясно, что в обоих случаях Расстрига отставил опальных владык от управления своими епархиями, но при этом он даже не предполагал покуситься на их епископское достоинство.
Похожим образом действовал и князь В. И. Шуйский: насильственно лишив Игнатия Грека патриаршей кафедры, он отнюдь не стремился отобрать у него «святительство». Автор так называемой Рукописи Филарета, созданной около 1626 г.,[142] упомянул в рассказе о коронации нового монарха, Василия IV, о прискорбном отсутствии на этом торжестве предстоятеля Русской церкви, «понеже Игнатий потриарх» к тому времени уже был «извержен от своего сану, и дан бысть под начал в Чюдов монастырь».[143] Выяснить истинный статус низложенного первосвятителя после Освященного собора 1606 г. помогает чтение позднейшей Второй редакции «Сказания известна» о возведении на патриаршество Филарета Никитича, составленной не ранее осени 1658 г.:[144] «И сей <Василий Шуйский. – А. Б.>убо Игнатия, поставленнаго от неправеднаго царя <Лжедмитрия I. – А. Б.>, от власти измещет, яко неправе приимша престол и в монастыри… быти повелевает».[145] Предложенному толкованию данного отрывка не противоречит наблюдение тонкого знатока средневекового церковного судопроизводства, митрополита Николая (Ярушевича), о том, что за всю первую половину XVII в. в России архиерейский суд низверг из епископского достоинства всего лишь одного человека – суздальского и та-русского архиепископа Иосифа Курцевича, осенью 1634 г.[146]
Перед тюремным заключением в Чудовской обители Игнатий Грек был облачен, как самый обыкновенный рядовой монах, в простое «черное платье».[147] К такому дополнительному наказанию опальных иерархов светские правители прибегали еще в XIV столетии: в декабре 1381 г. московский великий князь Дмитрий Иванович Донской подверг ему киевского митрополита Пимена. Он приказал арестовать неугодного главу Великорусской церкви, отобрать у него знаки епископского сана и только потом бросить в темницу. Однако осенью следующего 1382 г., когда непримиримый соперник Пимена, святитель Киприан, оставил свой кафедральный город и «отъехал» в Литву, Дмитрий Донской освободил того из заточения, возвратив «с честью и любовию» митрополичий престол вчерашнему ссыльному «чернецу».[148]
Два века спустя, в июне 1605 г., после захвата самозванным сыном Ивана Грозного царского трона, столь же суровая опала постигла верного сторонника династии Годуновых, патриарха Иова. Накануне торжественного въезда Расстриги в столицу толпа его приверженцев, возглавляемая князьями В. В. Голицыным и В. М. Рубцом-Мосальским, выволокла Иова из кремлевского Успенского собора, силой сорвала с него архиерейские одежды, облачив в иноческое «черное платье». Мучители посадили избитого, обесчещенного первоиерарха на крестьянскую телегу и отправили «на обещание» в старицкий Успенский монастырь.[149] Впрочем, святитель Иов до последнего дня своей жизни продолжал формально считаться московским патриархом. Церковный собор, созванный по инициативе Лжедмитрия для избрания на опустевший патриарший престол вполне преданного новому государю рязанского архиепископа Игнатия, сохранил за Иовом высокое архипастырское достоинство, удалив его «на покой» по старческой дряхлости.[150]
На статус опального иерарха, заключенного в монастырской тюрьме, проливает новый свет дело о запрещении архиепископа Нектария Грека в священнослужении. Около 1616 г. патриарший местоблюститель, крутицкий митрополит Иона Архангельский, получил донос протопопа вологодского Софийского собора Василия на своего владыку Нектария, который был посвящен в епископский сан еще на Христианском Востоке, где занимал кафедру древней Охридской архиепископии.[151] По не совсем понятной ныне причине Иона не стал проводить положенного в таких случаях расследования, осудив Нектария на лишение «святительства» и заточение рядовым черноризцем в Кирилло-Белозерскую обитель. Весьма показательно отношение к сосланному вологодскому архиерею кирилловских игуменов Флавиана и Савватия, управлявших монастырем во время его пребывания «под началом». Если первый разрешал Нектарию приступать к таинству Евхаристии в епитрахили, признавая тем самым у него благодать священства, то второй категорически противился этому, полагая, что тот находился в обители на положении обыкновенного калугера, а не архиепископа.[152] Патриарх Филарет оправдал святителя Нектария, как наказанного «без сыску и неповинно», на соборе епископов в 1621 г., причем восстановление его в архипастырском достоинстве произошло автоматически сразу после заседания церковного суда.[153]
Известная двусмысленность положения опального первосвятителя возникала из-за отсутствия в законодательстве древней Церкви сколько-нибудь подробного и вразумительного описания процедуры патриаршей детронизации. На практике это означало, что проведение процесса против любого из пяти православных патриархов без согласия или даже без непосредственного участия в судебном разбирательстве остальных его коллег неизбежно наталкивалось на серьезные трудности. Так, например, отцы московского Освященного собора 1660 г., более полугода обсуждавшие перспективы лишения Никона патриаршего сана, не смогли не только договориться о необходимости отобрать у него «святительство» в случае принятия соответствующего соборного постановления, но и выяснить, полномочно ли их собрание решать подобного рода проблему.