[154] В такой ситуации становится понятным, почему в низложении патриархов Иова и Игнатия фактически не участвовал епископат Российской церкви. Правители государства, будь то Лжедмитрий I или Василий Шуйский, явно предпочитали расправляться с неугодными первоиерархами исключительно силами гражданской власти. Местным же архиереям они оставляли весьма сомнительную, с точки зрения церковного права, возможность утверждать их отставку post factum на соборах, созываемых для избрания нового предстоятеля Московского патриархата. При этом никого, по-видимому, не смущала канонически недопустимая заочная форма суда над опальными святителями, а между тем соборные определения о судьбе Иова и Игнатия принимались в отсутствие обоих ответчиков.[155]
По распространенному в русском средневековье обычаю монаршая опала Игнатия Грека наложила запрет на упоминание его имени во всех официальных документах царствования Шуйского.[156] Более того, деяния, совершенные вторым всероссийским патриархом по обязанности его священнического и епископского посвящения, – миропомазание Марины Мнишек, ее коронация и браковенчание с Самозванцем без предварительного перекрещивания – инкриминировались в них вообще светскому лицу, Григорию Отрепьеву. Так, в одной из самых ранних грамот царицы-иноки Марфы Нагой туринскому воеводе И. Н. Годунову о восшествии на престол нового государя Василия IV от 21 мая 1606 г. Расстрига всерьез обвинялся в незаконном помазании собственной невесты, «девки из Польши латинския веры», святым миром. Аналогичное обвинение ему было предъявлено и в составленном позднее «прощальном» акте церковно-земского Собора 1607 г., разрешавшем население Русской державы от греха клятвопреступления дому Годуновых.[157] Отсутствие имени Игнатия в грамоте, посланной в Туринский острог, ясно свидетельствует о том, что он подпал под царскую опалу сразу после вынужденного оставления первосвятительской кафедры 19 мая 1606 г.[158] Очевидно, самодержец считал себя вправе наказать высшего церковного иерарха как обыкновенного подданного, не дожидаясь его формального отрешения от патриаршей власти на Освященном соборе, созванном в столице в конце следующего месяца.
Этикетное запрещение упоминать имя опального московского первосвященника, строго соблюдаемое в приказной делопроизводственной практике, естественно, не имело никакого значения для авторов агитационных историко-публицистических сочинений, посвященных кратковременному царствованию фальшивого сына Грозного. Тональность и содержание характеристик ближайших сподвижников Лжедмитрия I в таких произведениях всецело подчинялись главной политической задаче, поставленной новой властью перед их создателями: тотальная критика правления Самозванца была призвана убедить читателей в спасительной необходимости воцарения князя В. И. Шуйского на троне Московии. Неудивительно поэтому, что составитель Краткой редакции «Сказания и повести» о Гришке Отрепьеве изображал Игнатия Грека в крайне невыгодном для него свете, как «мужа глупа и пьяницу, и срамословца, и кощунника», повинного в браковенчании Расстриги с Мариной Мнишек без ее обязательного повторного крещения перед совершением таинства.[159]
Заведомая надуманность официального предлога отстранения Игнатия от патриаршества – интронизация по сокращенному, греческому, чинопоследованию – поставила его преемников в ложное положение.[160] Первыми, кто попытался использовать канонически некорректное постановление июньского Собора 1607 г. в собственных политических целях, были польская оккупационная администрация и полностью зависимое от нее боярское правительство. В марте 1611 г., после ареста одного из самых авторитетных духовных вождей «русской» партии, святителя Гермогена, «седмочисленные» бояре возвратили Игнатию Греку патриаршество, освободив его из пятилетнего заточения в Чудовской обители.[161] В тот момент он представлялся приверженцам «нареченного» московского царя Владислава Вазы наиболее естественным, а в условиях военной блокады столицы «таборами» Первого ополчения – и единственным кандидатом на вакантный престол российских первоиерархов. Причем очевидная политическая лояльность недавнего тюремного «сидельца» здесь играла, несомненно, важную, но далеко не первенствующую роль: все другие возможные претенденты на высшую церковную кафедру, в отличие от него, не имели законного соборного поставления, необходимого для полноценной инвеституры.
Вступление Игнатия на патриарший престол при еще живом предшественнике, брошенном к тому же в узилище в сущем первосвятительском сане без санкции суда епископов, являлось грубейшим нарушением законодательства Православной Церкви. 16 канон Двукратного Константинопольского собора категорически воспрещал хиротонисать архиереев в те епархии, священноначальники которых находились в здравии и сохраняли при этом за собой епископское достоинство.[162] Подавляющее большинство русских иерархов и мирян никогда не признавали легитимность второго патриаршества Игнатия Грека. Столь единодушную негативную реакцию церковного народа на его возвращение к власти, по-видимому, следует объяснить не столько осознанием «канонической фальшивости» самого деяния, сколько отсутствием у первосвятителя-чужестранца широкой популярности и поддержки.[163] Ведь низложение Гермогена едва ли не полностью повторяло «сценарий» насильственного свержения Игнатия с московской кафедры пятью годами ранее, отчего весной 1611 г. им, в известном смысле, пришлось только поменяться местами. Тот факт, что мартовская опала Гермогена не была позже подтверждена определением очередного освященного собора, по-видимому, объясняется понятными затруднениями с созывом последнего в осажденном Кремле.
В конце того же года Игнатий Грек забрал из патриаршей домовой казны «многие драгоценнейшие предметы, золото, серебро и весьма много жемчуга» и покинул русскую столицу, присоединившись к весьма многочисленному, хорошо вооруженному отряду великого гетмана Литовского Я.-К. Ходкевича. Российского первосвященника сопровождали стольник М. А. Кантакузин и некий «Димитрий, македонец из Сидерокавсии», к которым еще в Москве пристали печатник И. Т. Грамотин, дьяк Е. Титов и иные тамошние жители, спасавшиеся от неминуемой голодной смерти в блокированном городе.[164]
По словам Арсения Елассонского, отъезд Игнатия и его спутников из Кремля состоялся 27 декабря 1611 г., вместе с жолнерами Ходкевича, которые перед этим доставили в столицу обоз с продовольствием для польского гарнизона. Однако сообщению владыки Арсения прямо противоречит свидетельство челобитной московских бояр и членов Освященного собора, отправленной королю Сигизмунду III 5 октября. В ней старшим по сану церковным иерархом, находившимся в ту пору в городе, был назван он сам, а не правящий патриарх: «Наияснейшему великому государю Жигимонту Третьему… ваши господарские богомольцы: Арсений, хиепископ Архангельской <Елассонский. – А. Б.>, и архимариты <архимандриты. – А. Б.>, и игумены, и весь Освященный собор; и ваши государские верные подданные: бояре и окольничие, и дворяне, дьяки думные – Федор Мстиславской с товарыщи, – дворяне ж, и дети боярские из городов, и гости, и всех чинов люди… которые ныне на Москве, челом бьют».[165] Видный историк церкви, митрополит Макарий (Булгаков), справедливо рассматривал этот текст как доказательство явного отсутствия Игнатия Грека в столице уже в начале октября месяца (по юлианскому летосчислению).[166] Русский первосвятитель вполне свободно мог оставить Москву с жолнерами Я.-К. Ходкевича в конце сентября – начале октября 1611 г., когда великий гетман увел оттуда весь свой отряд на зимовку. Между тем приблизительно две тысячи жолнеров великого гетмана действительно прибыли в Кремль в декабре 1611 г.: около 14 декабря они с большими потерями пробились в осажденный город, конвоируя транспорт с провиантом, собранным по распоряжению Ходкевича в окрестностях Дмитрова. В Москве к людям литовского военачальника присоединилась часть польского гарнизона, взбунтовавшаяся против своих командиров из-за невыплаты жалованья. В конце декабря конфедераты, покинув русскую столицу, направились на зимние квартиры в Дмитровском уезде, куда прибыли 8 января 1612 г.[167]
Весьма вероятно, что архиепископ Арсений, завершивший свои мемуары о Смуте лишь в 1619 г., допустил мнемоническую ошибку, обычную при ретроспективном описании событий. Отчего в его воспоминаниях поездка патриарха Игнатия в Литву оказалась приурочена к уходу из Кремля мятежных конфедератов в декабре 1611 г., а не к осеннему выступлению из столицы войска под водительством самого Ходкевича. Отсутствие же имени первосвятителя в челобитье московских «осадных сидельцев» Сигизмунду от 5 октября 1611 г. порождает серьезные сомнения в достоверности даты отъезда Игнатия в Речь Посполитую, предложенной Арсением Елассонским. В связи с этим кажутся не совсем оправданными попытки отдельных современных исследователей, основываясь исключительно на показаниях наблюдательного грека, перенести время выезда злосчастного преемника Иова из России с осени 1611 на зиму 1612 г.[168]
Патриарх Игнатий и его немногочисленная свита, скорее всего, расстались с «ратными людьми» великого гетмана, как только они миновали «таборы» Подмосковного ополчения. Первосвятитель спешил к западной границе Русской державы, а Я.-К. Ходкевич, напротив, не собирался покидать ее пределы, дожидаясь подходящего случая одним своим отрядом освободить польский гарнизон, запертый в столице. Осенью его жолнеры двигались в поиска