х удобной зимовки на северо-запад от Москвы, пока 4 ноября (по григорианскому календарю) не заняли село Рогачево в двадцати четырех верстах от Дмитрова.[169] Попытка Игнатия Грека самостоятельно, без какой-либо охраны, достичь литовских рубежей окончилась трагически: на первосвященника напали «станичники»-«шиши», разграбили все имущество, убив при этом некоторых из его попутчиков.
Архиепископ Арсений Елассонский находился в полной уверенности, что патриарх отправился к Сигизмунду в Речь Посполитую, выполняя некую специальную миссию.[170] Однако Игнатий вряд ли бы путешествовал без надежной вооруженной охраны по стране, охваченной гражданской войной, будь он при исполнении официального дипломатического поручения, сопряженного к тому же с доставкой польскому королю многочисленных драгоценных подарков. На приватный характер поездки русского первоиерарха указывает, в частности, весьма необычный выбор приближенных, составивших его свиту. С собой он взял лишь двоих соотечественников-греков, один из которых принадлежал к Государеву, то есть царскому, двору, а социальный статус второго невозможно установить даже приблизительно. Между тем перед любым дальним путешествием московский патриарх обязательно включал в число своих спутников лиц «духовного чина», что предполагало непременное присутствие среди них клириков его домашнего «крестового» храма.[171] Очевидно, похитив значительные ценности из патриаршей домовой казны, Игнатий попросту бежал из России, где ему пришлось испытать и тяготы тюремного заключения, и голод в осажденной столице.
Ныне можно только догадываться, насколько постоянное пребывание в Речи Посполитой соответствовало изначальным намерениям Игнатия Грека. Думается, решение поселиться в Великом княжестве Литовском православный архипастырь принял не совсем добровольно после аудиенции у Сигизмунда III в королевской ставке под Смоленском, куда его привели польские жолнеры, случайно задержав «едва нагого и лишенного всего» в окрестностях города. Именно там Игнатий узнал, что ему не будет разрешено проехать по территории Речи Посполитой не только во враждебную Оттоманскую Порту, но и в другие европейские христианские государства. Сигизмунд предложил русскому первосвятителю на выбор: либо немедленно вернуться в разоренное Московское царство, либо на неопределенный срок остаться в Литве на положении политического эмигранта.[172] Монарший ультиматум, в сущности, не предоставлял Игнатию Греку никакой реальной альтернативы: возвращение в Россию обернулось бы для него неминуемой личной катастрофой, в результате которой он мог вновь стать узником монастырской тюрьмы и даже лишиться самой жизни.
Однако возникает закономерный вопрос: был ли переход Игнатия в униатство одним из условий получения убежища в Польско-Литовской державе или же актом банального религиозного предательства, лишь подтверждающим обвинения историков Русской церкви в «давнем тайном сговоре» между ним и католиками? Совершенно очевидно, что агрессивная прозелитическая политика короля Сигизмунда Вазы, направленная, в частности, на всеобщее окатоличивание восточных христиан Украины и Белоруссии, не имела ни малейшего шанса на успех после восстановления церковной организации Киевской православной митрополии, разрушенной Брестским конкордатом с Римом 1596 г.[173] В этой ситуации конфессиональная принадлежность второго московского патриарха, теоретически способного провести такую реставрацию и к тому же принужденного остаться в Речи Посполитой на продолжительное время, несомненно приобретала весьма актуальное значение. Требование к Игнатию Греку присоединиться к унии, скорее всего, выдвинул сам Сигизмунд III на первой их встрече под Смоленском, а будущий греко-католический митрополит Иосиф Вельямин Рутский был лишь «техническим» исполнителем августейшей воли.[174] Настоятельно увещевая российского первосвятителя перейти в униатство, и католический монарх, и униат Иосиф Рутский в полной мере учитывали правовые последствия соглашения, заключенного между священноначалием Киевской митрополии и Римским престолом в 1596 г. Как известно, после вступления его в силу Православная Церковь в Польско-Литовском государстве прекратила свое существование в качестве легального общественного института и формально самоупразднилась. Иными словами, с 1596 г. единственной официально признанной церковной организацией, представлявшей интересы приверженцев «вяры грецкой» в Речи Посполитой, стала униатская митрополия с центром в Новогрудке.[175] 15 декабря того года король Сигизмунд специальным универсалом утвердил постановление Брестского «синода» греко-католического духовенства о низвержении из епископского достоинства Михаила Копыстенского и Гедеона Балабана – последних западнорусских архиереев, сохранивших верность строгой ортодоксии и вселенскому патриарху.[176] А спустя чуть больше трех лет, 16 марта 1600 г., другим своим законодательным актом он «навечно» закрепил за униатскими иерархами права и привилегии, ранее дарованные его предшественниками православному епископату.[177] Таким образом, ко времени бегства Игнатия из Московии восточные христиане представлялись польскому монарху весьма опасными религиозными мятежниками, которых, после формальной ликвидации их Церкви, следовало считать участниками незаконного «самочинного сборища»,[178] всеми доступными средствами препятствовавшими победе унии в Литве.
Широко не афишируемое, но при этом публичное отречение Игнатия Грека от православия превратило его в вынужденного союзника или даже сотрудника Сигизмунда III и его старшего сына Владислава. Отныне имя и высокий духовный сан новообращенного эмигранта из России открывали им широкие перспективы для проведения активной «восточной» внешней политики. Не случайно король официально признал Игнатия не просто русским первосвятителем на покое, сохранявшим возможность в будущем снова претендовать на патриаршую кафедру, а вполне легитимным главой Российской церкви в изгнании, не нуждавшимся по возвращении на родину ни в новом соборном избрании, ни в повторном поставлении. Уже в 1615 г. в универсале о пожаловании Игнатию Греку магнатерии – дворца Папинского с приселками и всеми угодьями – Сигизмунд называл его «патриархом Московским на сесь час в Вильне будучим», где «успокоенья нашого с Москвою дожидается».[179] Только в таком качестве Игнатий имел канонические полномочия удовлетворить притязания польской отрасли династии Ваза на царский скипетр Русской державы без каких-либо процедурных проволочек и, тем более, предварительных условий. Общеизвестно, что в 1610–1611 гг. честолюбивым планам короля Сигизмунда III воцариться самому или посадить на трон Московии своего малолетнего сына помешало явное сопротивление правящего патриарха Гермогена. Неуступчивый архипастырь соглашался подписать утвержденную грамоту о венчании королевича Владислава короной российских самодержцев – шапкой Мономаха – лишь после выполнения польской стороной крайне жестких и заведомо неприемлемых для нее требований. Он категорически настаивал на непременном присоединении старшего сына Сигизмунда к православию через перекрещивание с одновременным началом эвакуации из страны всех оккупационных войск Речи Посполитой.[180] Связанный обязательствами перед королевской семьей и греко-католиками, Игнатий не посмел бы в сходных обстоятельствах предъявлять повзрослевшему Владиславу подобный ультиматум.
Неудивительно поэтому, что всякий раз, когда польские Вазы собирались в поход на соседнее государство, они везли в обозе Игнатия Грека, поневоле готового вступить в свое третье патриаршество на Москве. Именно так в ноябре 1612 г. (по григорианскому календарю) поступил Сигизмунд отправляясь в военную экспедицию по деблокаде остатков польско-литовского гарнизона, осажденного в русской столице силами двух земских ополчений.[181] Четырьмя годами позже аналогичным образом предполагал действовать и королевич Владислав, вознамерившийся силой отвоевать для себя царский венец Московии у Михаила Федоровича Романова. В универсале от 15 декабря 1616 г., изданном по случаю собственного совершеннолетия, он прямо объявил о безоговорочной поддержке своих амбициозных намерений «Игнатеем патреярхом», который вместе с пленным смоленским архиепископом Сергием изъявлял согласие непосредственно участвовать в планируемом походе в Россию.[182]
Слухи о провозглашении в Речи Посполитой беглого первоиерарха законным главой Русской церкви, по-видимому, весьма скоро распространились среди населения Московского царства. Так, автор начальных статей Вельского летописца (по 1632/33 г.), чья осведомленность о внутриполитической и религиозной жизни Польско-Литовского государства ныне не вызывает сомнений, особо подчеркивал, что «той патриарх Игнатей утече в Литву и там патреархию держа». При этом он ни словом не обмолвился о его измене православию и переходе в униатство.[183]
В самой Российской державе, как уже отмечалось выше, ни местное черное и белое духовенство, ни церковный народ не считали Игнатия Грека легитимным преемником арестованного святителя Гермогена, отчего вряд ли признавали за ним статус действующего русского патриарха в изгнании.[184]