Я плюхнулась на стул. За нашим столом никого больше не было. Мама с папой танцевали и казались очень красивыми. Бабушка Ассунта и тетя Кармела болтали с родственниками, которых давно не видели. Молодожены исчезли, чтобы сфотографироваться в саду. Я подняла тарелку, которой мама прикрыла ризотто с морепродуктами. Снова накрыла — аппетита не было. Меня сжимали змеиные кольца давно знакомого чувства. Оно частенько меня сопровождало, заключая в ловушку приятных мучений. Я была лучше других, могла осознать их убожество, стать их судьей, потому что отличалась от них, а следовательно — была одинока. Я стояла в стороне и наблюдала, размышляла, анализировала, как поступали мы с Алессандро, когда с жаром спорили о мыслителях, которые на протяжении истории человечества меняли судьбы мира. Я думала о том, что никто из находящихся сейчас здесь, в этом зале, не свободен по-настоящему. Я не была свободна видеться с Микеле. Не была свободной даже в эту самую секунду, потому что не сказала ему правду.
— Хочешь прогуляться?
Именно голос Микеле отвлек меня от этих мыслей. Я вскочила со стула, и он улыбнулся:
— Ты не особенно изменилась. Всегда была немного странной.
Это заявление разозлило меня, но я все равно решила принять приглашение. Правда заключалась в том, что я умирала от желания хоть немного побыть рядом с другом.
— Ты уверен, что Магдалина не будет против?
— Она мне не хозяйка, Мария. К тому же сейчас слишком увлечена разговорами о модных стрижках.
Мы шли медленно, и солнце обжигало мне кожу, делая мысли все более путаными.
— Так странно, знаешь… Я имею в виду тебя и Магдалину. Видеть вас вместе. Хочу сказать, — добавила я, внезапно испугавшись собственных слов, — что в детстве вы с ней были очень разными.
Он остановился, внимательно посмотрел на меня и сунул руки в карманы брюк.
— Мы ничего заранее не решали. Конечно, Магдалина иногда может быть невыносимой, я понимаю. И хорошо помню, как она обходилась с тобой в детстве, но у нее есть свои достоинства. Она умная девушка.
Я покачала головой.
— Чтó я сказал не так?
— Идем, умник. Еще скажи, что у таких, как она, есть и другие достоинства, которые интересуют мужчину.
Микеле громко, от души расхохотался:
— Если бы я тебя плохо знал, то мог бы подумать, что ты ревнуешь. Тебя злит, что мы с ней вместе?
Сами того не желая, мы оба словно отмотали время вспять, обратно к тем дням, когда были настолько близки, что могли рассказать друг другу все на свете.
— Может быть, и так, я не знаю. Просто странно.
Мы дошли до небольшого пруда, на поверхности которого плавало множество прекрасных водяных лилий. За стеной банкетного зала виднелось море. Небо и вода сливались на линии горизонта. Микеле остановился, устремив взгляд на синюю полоску, казавшуюся отсюда такой далекой.
— Помнишь, я говорил тебе, что, когда вырасту, возьму лодку и поплыву на другую сторону?
— Конечно. Прекрасно помню.
— Твой отец все еще выходит в море? Как называется его лодка?
— «До свидания, Чарли», — сказала я с комком в горле.
— Меня тут год не было, знаешь. Рим прекрасен, но я словно никогда и не уезжал отсюда. По крайней мере, не в том смысле, в каком мне хотелось бы.
Мне было знакомо чувство, о котором он говорил. Своего рода апатия.
— Я никогда не уезжал отсюда надолго, но будто никогда не был и частью этого места.
Внезапно он перевел взгляд на меня. Выражение лица Микеле невозможно было разгадать, но его взгляда хватило, чтобы по спине у меня побежали десятки знобящих мурашек. Я почувствовала, как глаза наполнились слезами, и одна слезинка скатилась по щеке.
— Ты прекрасна, — пробормотал он, прежде чем наклониться и поцеловать меня.
Я испугалась и отстранилась от его теплых губ.
— Извини, — сказал он.
— Ничего страшного, — пробормотала я и сжала пальцами тафту платья, сочиняя правдоподобный повод немедленно вернуться в зал. — Я должна идти. Увидимся потом.
Я быстро попрощалась с ним. Губы у меня горели, щеки раскраснелись, в мыслях царили легкость и невероятная растерянность. Я была счастлива и одновременно печальна. Реальность казалась мне чем-то великолепным и полным подводных камней. Я была плодом обманной весны, лживого времени года.
2
Я оставила старого друга стоять у пруда и вернулась в зал, напуганная чувствами, которые вызвал у меня Микеле. Мы не виделись семь лет. Неужели моя мама ничего не знала о нем и Магдалине? В нашем маленьком районе события в семье Бескровных вызывали интерес у всех. У нас дома, однако, о них не говорили. Это имя было под запретом, и я никогда не спрашивала о нем.
Я заняла свое место за столом, не в силах больше обращать внимание на других и на происходящее вокруг — на музыку, голоса гостей, танцующие пары. В голове гудели сотни пчел, мешая ясно мыслить. Я встретила пытливый взгляд больших глаз Магдалины, которая, вероятно, задавалась вопросом, где я шлялась с ее парнем. Вскоре вернулся и Микеле. Он сел за свой стол, взял бокал вина и выпил его залпом. Я заметила, что Магдалина начала торопливо задавать ему вопросы. Она была очень бледна и больше не улыбалась с прежним лукавством. Микеле покачал головой, налил себе еще вина, выпил, потом снова покачал головой, пока Магдалина продолжала забрасывать его вопросами. Он выглядел потерянным и смущенным, втянул голову в плечи с отсутствующим взглядом.
— Где ты была? — спросила мать, пытаясь усмирить мятежные кудри, выбивающиеся из прически.
Я почувствовала, что лицо у меня пошло красными пятнами от нервозности и смущения.
— Виделась с Микеле. Моим другом.
— Ах, Микеле Бескровный… — Деланое спокойствие, с которым мама произнесла это имя, выдало, что новость не оставила ее равнодушной. — Должно быть, его пригласил твой брат. Он сказал, что придут его друзья. Всего дюжина. Микеле, наверное, с ними. Но с каких это пор Джузеппе с ним дружит?
— Микеле не его друг, мама. Он здесь с Магдалиной. Она привела его с собой.
И тогда я подумала, что, возможно, Магдалина сделала это специально. Может, после стольких лет ей все еще нравилось ставить меня в затруднительное положение.
— Кто? Внучка ведьмы? — спросила мама почти недоверчиво. — Он так похорошел, мог бы выбрать кого-нибудь получше.
— Мама, Магдалина прекрасна.
— Ну, я бы сказала, что скорее вульгарна.
Я перевела взгляд на их стол. Микеле стоял, Магдалина тянула его вниз обеими руками, но он сопротивлялся. Складывалось впечатление, что он готов утащить за собой и ее, и скатерть, и стол, и все, что на нем стоит. Микеле решительно вырвался. Она смущенно огляделась, слегка улыбнулась, скривив губы, достала из сумочки помаду и несколько раз провела ею по губам.
По горячей просьбе молодоженов оркестр снова заиграл «Unchained Melody». Пары заторопились на танцпол, свет померк, воцарилась более романтичная и интимная атмосфера. Джузеппе с Беатриче уже кружились в центре зала. На какое-то время я потеряла Микеле из виду, но потом услышала его голос:
— Хочешь потанцевать?
Он говорил с бесконечной нежностью. Когда ребенок, которого я знала, которому доверяла, с которым делила свои горести, превратился в мужчину? В этого мужчину.
Мама внимательно следила за мной и, вероятно, понимала, что со мной происходит сейчас и что будет дальше. Однако молчала. На мгновение я задалась вопросом, как сложилась бы моя жизнь, если бы на каждом из перекрестков я выбирала другой путь, не тот, которым шла сейчас. Очутилась бы я здесь, в этом самом месте? Испытала бы такой вихрь новых, жгучих, сладких и горьких ощущений, от которых у меня пересохло во рту?
Сама не осознавая этого, я протянула руку Микеле, и мы присоединились к другим танцующим парам. Пока певец с безнадежным отчаянием пытался взять самые высокие ноты, мы вспоминали детство. Ты помнишь? Я помню. Ты был там? Я была. А после? Что с тобой случилось? Изредка воспоминания перемежались фантазиями. Нам обоим нравилось, что этот волшебный миг не спешит заканчиваться. Переплетение давно забытых и знакомых ощущений, снова вынырнувших на поверхность. У меня появилось странное и восхитительное чувство, будто я катящийся с горы камешек и наша встреча была неизбежна, что все эти годы прошли с единственной целью — привести нас к этому мгновению. Я взволнованно разглядывала его глубокие глаза, линию бровей, оливковую кожу, крупные губы. И когда закрывала глаза, вспоминала прежнего Микеле, и два образа накладывались друг на друга. Теплый хриплый голос тоже двоился, к нему добавлялись высокие ноты, как у голоса мальчика из моих воспоминаний. Потом мы замолчали. Хрупкое томительное молчание, полное ожидания.
— Почему ты исчезла? — спросил он, когда понял, что песня подходит к концу.
Наши лица сблизились, и губы у меня задрожали, когда от несказанных слов сжалось сердце. «Никогда». Так бесповоротно. Так мучительно. Резкий приказ отца. Музыка звучала далекими шагами. Осторожный ритм барабанов под ногами, заставляющий наши тела двигаться. Наши бедра соприкасались и отдалялись друг от друга, создавая новое и удивительное единство.
— Я был твоим другом.
Я снова открыла глаза, ища ответ, который поменьше ранил бы его. И не нашла. Мне не хватило времени.
— Убери руки от моей дочери, сейчас же!
Я знала этот взгляд, жесткость каждой мышцы, натянутой гневом, горящие глаза. Сколько раз в детстве, а потом в юности, когда настроение у отца было особенно паршивым и вспышки ярости стали обычным явлением, я пыталась контролировать свой страх. Паста слишком холодная или слишком горячая, мало хлеба, вина нет или оно не слишком свежее, деньги быстро закончились. И вот уже острый язык разит направо и налево, кулак грохочет по столу, тарелки подпрыгивают, мама тихо плачет. Эти сцены врезались в память, и вечерами в кровати я прятала голову под простыню и долго лежала, дрожа от страха, молясь и мысленно уговаривая бабушку забрать меня отсюда.