Вообще говоря, при той жизни, которую вели спартанцы, о браке, а значит, и о разводе в нашем понимании говорить трудно. Свадьбы спартанцы не играли, брачный договор не подписывали, ни выкупа за невесту, ни приданого не знали, поскольку у них почти не было частной собственности. Золотые и серебряные деньги и изделия были запрещены, а железные деньги при огромном весе имели ничтожную стоимость для того, чтобы спартанцы не слишком увлекались шопингом. Плутарх пишет, что «для хранения суммы, равной десяти минам, требовался большой склад, а для перевозки – парная запряжка» (на десять мин в Греции можно было купить примерно десять бочек простого вина, или сто хитонов, или трех-четырех рабов). Железо, из которого изготавливали деньги, специально портили, закаляя его в уксусе, – от этого оно становилось хрупким, теряло свою реальную ценность и оказывалось чем-то вроде наших бумажных денег. Купить на них что-либо за пределами Спарты было невозможно. Впрочем, спартанцы и не ездили за пределы своего государства – Ликург установил для них «железный занавес», и выезд без особого разрешения был запрещен, а попытка эмиграции каралась смертью.
Жили спартанцы, по словам Плутарха, «точно в военном лагере». Семилетних мальчиков отбирали у родителей, и они воспитывались и жили в лагерях до тридцати лет. Детей почти не кормили: они должны были сами воровать себе пищу, чтобы воспитать ловкость и силу. По тому же принципу строились и брачные отношения. Каждый спартанец обязан был жениться, но жену надлежало украсть, а посещать ее первые годы можно было лишь тайно. Плутарх описывает это так:
«Похищенную принимала так называемая подружка, коротко стригла ей волосы и, нарядив в мужской плащ, обув на ноги сандалии, укладывала одну в темной комнате на подстилке из листьев. Жених, не пьяный, не размякший, но трезвый и как всегда пообедавший за общим столом, входил, распускал ей пояс и, взявши на руки, переносил на ложе. Пробыв с нею недолгое время, он скромно удалялся, чтобы, по обыкновению, лечь спать вместе с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны и женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете».
После того как спартанцу исполнялось тридцать лет, он получал право жить с семьей, но обедать дома не мог: все мужчины обязаны были питаться за общественными столами. Плутарх рассказывает о спартанском царе Агиде, который, вернувшись из победоносного военного похода, решил в виде исключения пообедать дома с женой. Запасов у царя, судя по всему, не было, и он «послал за своей частью», однако получил отказ…
Воспитывать собственных сыновей старше семи лет спартанцы не могли… Домашняя работа, ремесла и искусства были категорически запрещены (разрешались только музыка и хоровое пение, преимущественно патриотического содержания). Так что понятия дома и семьи для спартанца носили характер достаточно абстрактный, если только он не желал петь вместе с женой патриотические песни.
Плутарх пишет:
«Каждый в Спарте распоряжался не только своими детьми, рабами, имуществом, как это было в других государствах, но имел также права и на собственность соседей. Это делалось для того, чтобы люди действовали сообща и относились к чужим делам, как к своим собственным… Если возникала нужда, можно было пользоваться слугами соседей как своими собственными, а также собаками и лошадьми, если только они не были нужны хозяевам. В поле тоже, если кто-либо испытывал в чем-нибудь недостаток, он открывал, если было нужно, чужой склад, брал необходимое, а потом, поставив назад печати, уходил».
Для того чтобы довести идею коллективизма до полной логической завершенности, спартанцы решили относиться, «как к своим собственным» не только «к чужим делам», но и к чужим женам:
«Теперь муж молодой жены, если был у него на примете порядочный и красивый юноша, внушавший старику уважение и любовь, мог ввести его в свою опочивальню, а родившегося от его семени ребенка признать своим. С другой стороны, если честному человеку приходилась по сердцу чужая жена, плодовитая и целомудренная, он мог попросить ее у мужа».
Разумеется, делалось это не ради плотских утех, а «дабы, словно совершив посев на тучной почве, дать жизнь добрым детям, которые будут кровными родичами добрых граждан». Кроме того, по сообщению Плутарха, «у спартанцев допускалось влюбляться в честных душой мальчиков». Правда, вступать с ними в связь считалось позором, «ибо такая страсть была бы телесной, а не духовной». Женщинам маленькие радости тоже не возбранялись: «У спартанцев допускалась такая свобода любви, что даже достойные и благородные женщины любили молодых девушек…»
Ликург в законодательном порядке «изгнал пустое, бабье чувство ревности», после чего «общие чувства к одному лицу становились началом и источником взаимной дружбы влюбленных». А поскольку понятия прелюбодеяния и измены в таких условиях тоже потеряли смысл, Спарта, по уверению самих жителей, стала государством полной и абсолютной нравственности, где не было и не могло быть прелюбодеев.
Ликург вопросил оракула, достаточно ли хороши его законы, чтобы «привести город к благоденствию и нравственному совершенству», и получил ответ, что «город пребудет на вершине славы». Что, в общем, и случилось.
Острой потребности в разводах спартанцы, жившие в условиях такой крайней толерантности, конечно, не испытывали. Любить и без развода можно было кого угодно, а для того, чтобы заняться сексом с чужой женой, достаточно было объявить, что ты желаешь «дать жизнь добрым детям». И ссорились жены с мужьями, по-видимому, редко – хотя бы потому, что мужья почти (а до тридцати лет и совсем) не бывали дома. И даже упрекнуть жену за невкусный обед спартанец, питавшийся из общего котла, не мог.
Тем не менее развод в Спарте разрешался, и к нему могли даже принудить, если брак оказывался бездетным. А если супруги не хотели разводиться, то мужу дозволялось взять вторую жену, хотя это и не было слишком принято. Известна описанная Геродотом история царя Анаксандрида, жившего в шестом веке до н. э. и женатого на собственной племяннице. Брак этот долго оставался бездетным, что по спартанским понятиям считалось большим позором, а для царя, обязанного обеспечить себе преемника, и вовсе было неуместно.
«При таких обстоятельствах эфоры призвали Анаксандрида к себе и сказали: “Если ты сам не заботишься о своем потомстве, то мы не допустим, чтобы угас род Еврисфена. Так как твоя супруга не рожает, то отпусти ее и возьми себе другую. Если ты это сделаешь, то спартанцы будут тебе за это признательны”. Анаксандрид же ответил, что не сделает ни того, ни другого: не подобает им советовать и уговаривать его отвергнуть неповинную супругу и ввести в дом другую. Он не намерен подчиняться им.
После этого эфоры и геронты держали совет и затем предложили Анаксандриду вот что: “Мы понимаем твою привязанность к теперешней супруге. А ты сделай в угоду нам по крайней мере вот что (иначе спартанцам придется принять против тебя другие меры). Мы не требуем, чтобы ты отпустил твою теперешнюю супругу. Ты можешь, как и прежде, любить ее и оставить все супружеские права, но должен взять вторую жену, которая родит тебе детей”. Анаксандрид на такое предложение согласился. После этого у него были две жены, и он вел два хозяйства…»
Впрочем, первая жена Анаксандрида все же оказалась не бездетной и родила своему мужу троих сыновей (одним из них был знаменитый Леонид)…
Младший современник Анаксандрида, спартанский царь Аристон, тоже был сначала бездетен и решил взять новую жену. Но эту новую жену он предварительно развел с мужем вопреки желанию самого мужа (что касается жены, то ее желания никто не спрашивал). Супругом царской избранницы был близкий друг Аристона, некто Агет. Однажды царь предложил ему обменяться любыми сокровищами на выбор. Тот согласился и выбрал одну из царских драгоценностей, после чего Аристон потребовал жену Агета. Несчастный муж пытался протестовать, но договор был скреплен клятвой, а право мужа распоряжаться женой как своей собственностью ни у кого сомнения не вызывало. Агету пришлось разойтись со своей женой, а царь развелся со своей и вступил в новый брак.
В других городах-государствах Греции семейные традиции были менее экзотическими, здесь царила обычная патриархальная семья. Общность жен не приветствовалась, многоженство было не принято, но и разводы не возбранялись. До наших дней дошел прекрасно сохранившийся свод законов критского города Гортина, который был высечен на каменных плитах в пятом веке до н. э., а составлен, судя по всему, на пару веков раньше.
«Если муж и жена разводятся, то жена пусть имеет свое имущество, которое имела, когда пришла к мужу, и половину дохода, если он будет от ее имущества, и половину из того, что наткала, если будет, и пять статеров в том случае, если муж будет виновником развода.
Если муж будет утверждать, что он не виноват, то пусть судья решит, принеся присягу».
По-видимому, гортинские жены часто не удовлетворялись такими условиями развода, и законодателям пришлось это предусмотреть:
«Если она унесет что-либо другое из имущества мужа, то пусть уплатит пять статеров и вернет то, что унесла у него, и то, что похитила у него отдаст.
Если она от чего-либо (от обвинения) будет отказываться, то пусть судья заставит поклясться Артемидой перед Амиклейским храмом…»
Давать ложную клятву именем Артемиды жёны, конечно, не решались. Тем более что у них было время обдумать все последствия божественного гнева: на размышления давалось двадцать дней. Но, судя по всему, богиня не гневалась на тех женщин, которые, не похищая мужниного имущества самостоятельно, просили, чтобы это сделал для них кто-нибудь другой. Законодатели, не слишком полагаясь на богиню, предусмотрели и это: