14. (1) Заболевший Сульпиций остался в Пергаме, а Виллий, узнав, что царь занят войною в Писидии, прибыл в Эфес. (2) Проведя там несколько дней, он старался почаще видеться с оказавшимся там в те же дни Ганнибалом50, (3) чтобы выяснить его настроения и по возможности внушить, что со стороны римлян ему не грозит никакая опасность. (4) Беседы эти не привели ни к чему, но так уж вышло само собой, что из-за них – как будто римлянин только этого и добивался – царь стал меньше ценить Ганнибала и относиться к нему с большим подозрением.
(5) Клавдий, следуя греческой истории Ацилия51, передает, что в этом посольстве был Публий Африканский и что он-то в Эфесе и беседовал с Ганнибалом. Клавдий даже приводит один из их разговоров. (6) Сципион, по его словам, спросил, кого считает Ганнибал величайшим полководцем, (7) а тот отвечал, что Александра, царя македонян, ибо тот малыми силами разбил бесчисленные войска и дошел до отдаленнейших стран, коих человек никогда не чаял увидеть. (8) Спрошенный затем, кого бы поставил он на второе место, Ганнибал назвал Пирра, (9) который первым всех научил разбивать лагерь52, к тому же никто столь искусно, как Пирр, не использовал местность и не расставлял караулы; вдобавок он обладал таким даром располагать к себе людей, что италийские племена предпочли власть иноземного царя верховенству римского народа, столь давнему в этой стране. (10) Наконец, когда римлянин спросил, кого Ганнибал считает третьим, тот, не колеблясь, назвал себя. (11) Тут Сципион, усмехнувшись, бросил: «А что бы ты говорил, если бы победил меня?» Ганнибал будто бы сказал: «Тогда был бы я впереди Александра, впереди Пирра, впереди всех остальных полководцев». (12) Этот замысловатый, пунийски хитрый ответ и неожиданный род лести тронули Сципиона, ибо выделили его из всего сонма полководцев как несравненного53.
15. (1) Виллий двинулся из Эфеса в Апамею54. Туда же прибыл и Антиох, услыхав о приезде римских послов. (2) Между ними в Апамее шли почти такие же споры, как в Риме между Квинкцием и царскими послами55. Но переговоры прервались, когда пришло известие о смерти царского сына Антиоха, посланного только что в Сирию, как я рассказал чуть выше. (3) Великая скорбь охватила царский дворец, велика была и тоска по умершем юноше, который успел показать себя так, что уже было ясно: проживи он дольше, в нем проявились бы черты великого и праведного царя. (4) Всем он был мил и любезен, но тем подозрительней была его смерть; толковали о том, что отец, считая такого сына опасным наследником, угрозой для своей старости, извел его ядом при посредстве неких евнухов, которых цари и держат для услужения в подобных злодействах. (5) Называли и другую причину этого тайного преступления: своему сыну Селевку царь даровал Лисимахию, а для Антиоха у него не нашлось подобного места, куда бы он мог отправить его от себя подальше в почетную ссылку. (6) Тем не менее царский дворец на несколько дней принял личину великой скорби, а римский посол, чтобы не попадаться на глаза в неподходящее время, уехал в Пергам. Царь же, оставив начатую было войну, вернулся в Эфес. (7) Там он, покуда дворец был заперт на время скорби, уединился с неким Миннионом, старейшиной царских друзей, обсуждая с ним тайные замыслы. (8) Миннион оценивал силы царя, исходя из событий в Сирии и Азии, не желая и знать о том, что делается во внешнем мире. Он был уверен, что Антиоху обеспечено превосходство не только при обсуждении дела (ибо все требования римлян несправедливы), но и в будущей войне. (9) Царь избегал переговоров с послами – он то ли чувствовал уже, что проигрывает в споре, то ли пребывал в растерянности от недавней утраты. Однако Миннион убедил его вызвать послов из Пергама, пообещавши, что сам будет говорить все, чего потребует положение дел.
16. (1) Сульпиций уже выздоровел, так что в Эфес прибыли оба посла56. Миннион извинился за царя, в чье отсутствие начались переговоры. (2) Тут Миннион произнес заранее приготовленную речь: «Вижу я, римляне, что освобождение греческих городов для вас только благовидный предлог и дела ваши не сходятся с вашими речами. Одно право вы устанавливаете для Антиоха, а сами пользуетесь другим. Как же так? Разве (3) жители Смирны или Лампсака более греки, чем неаполитанцы или регийцы, с которых вы взимаете дань и требуете корабли на основании договора? (4) А почему каждый год шлете вы в Сиракузы и другие греческие города Сицилии претора, облеченного властью, с розгами и топорами? Ответ у вас будет, разумеется, только один: это вы предписали такие условия им, покоренным силой оружия. (5) Но тогда принимайте и от Антиоха точно такое же объяснение по поводу жителей Смирны, Лампсака и городов Ионии или Эолиды. (6) Их, побежденных в войне его предками, обложенных данью и податью, царь возвращает теперь в прежнее состояние. Итак, я бы хотел, чтобы на все это был дан ответ, если, конечно, вы ищете справедливости, а не повода к войне»57.
(7) Сульпиций на это ответил: «Поскольку Антиоху больше нечего было сказать в свою пользу, он, видимо, сам говорить постыдился, а такое произнести предоставил первому же попавшемуся. (8) Да что же есть сходного в положении тех городов, которые ты друг с другом сравнил? Ведь с того самого времени, как Регий, Неаполь, Тарент попали под нашу власть, мы всегда требуем от их жителей того, что положено по договору, на основании одного и того же постоянного и неизменного права, которым мы пользовались всегда и действие которого ни разу не прерывалось. (9) Возьмешься ли ты утверждать, что, как поименованные здесь города, которые никогда ни сами, ни при чьем-то посредстве не меняли ничего в договоре, (10) так и города Азии, раз попав под власть Антиоховых предков, подобным же образом, постоянно и неизменно, оставались всегда владением вашего царства? Разве не побывали некоторые из них под властью Филиппа или Птолемея, а другие разве не пользовались в течение многих лет свободой, которую никто не оспаривал? (11) Что же, существует ли право требовать их возвращения в рабство столько поколений спустя? И только потому, что когда-то они подчинились, вынужденные неблагоприятными обстоятельствами? (12) Но ведь это все равно что признать, будто Греция не освобождена нами от Филиппа и потомки его могут снова требовать для себя и Коринф, и Халкиду, и Деметриаду, и все фессалийское племя!58 (13) Впрочем, к чему говорить от имени городов – не лучше ли и для нас, и для царя узнать их собственное мнение?»
17. (1) Тут он велел призвать посольства от городов, которые уже загодя были приготовлены и научены Эвменом, полагавшим, что сколько бы ни убыло сил у Антиоха, настолько же усилится его, Эвменово, царство. (2) Допущенные в большом числе, они принялись излагать то свои жалобы, то притязания и, мешая справедливое с несправедливым, превратили обсуждение в препирательство. В конце концов, ничего не уступив и ничего не добившись, римские послы возвратились в Город в той же полной неопределенности, в какой приходили на переговоры.
(3) Отослав их, царь держал совет о войне против римлян. Там все высказывались один воинственнее другого, (4) ибо чем кто враждебнее говорил о римлянах, тем большую он рассчитывал снискать милость. Некоторые поносили высокомерие тех, кто предъявлял царю свои требования: они-де навязывают условия Антиоху, величайшему из царей Азии, словно какому-нибудь побежденному Набису. (5) Да и Набису, мол, была оставлена власть над родным городом и Лакедемоном – (6) что же ужасного в том, чтобы Смирна и Лампсак выполняли повеления Антиоха? (7) Другие говорили, что для столь великого царя эти города слишком незначительны, чтобы оказаться достаточным основанием для войны. Но неправое господство всегда начинается с требования о чем-нибудь малом, ведь когда персы требовали у лакедемонян воды и земли59, никто и не думал, будто им не хватает комка земли и глотка воды! (8) И римляне делают такого же рода пробу, требуя двух городов. А когда другие города увидят, что с двух из них снято ярмо, они тут же перекинутся на сторону народа-освободителя. (9) Даже если свобода не предпочтительнее неволи, все же упование на перемены милее всякого незыблемого порядка вещей.
18. (1) На совете присутствовал акарнанец Александр. Некогда он был другом Филиппа, а недавно, оставив его, прибег под покровительство более пышного Антиохова двора. (2) Хорошо зная Грецию и будучи знаком с римлянами, он вошел в такую дружбу с царем, что присутствовал даже на тайных совещаниях. (3) Заговорил он так, словно обсуждался вопрос, где и по какому замыслу вести войну, а не о том, вести ли ее вообще. Победа, утверждал он, обеспечена, если царь переправится в Европу и выберет для войны какую-нибудь часть Греции. (4) Этолийцев, живущих в самом сердце Греции, Антиох найдет-де уже вооружившимися; будучи застрельщиками войны, они готовы ко всем ее тяготам. (5) Ну а что до обоих, так сказать, флангов Греции, то Набис со стороны Пелопоннеса начнет поднимать все и вся, стремясь вернуть себе Аргос и прибрежные города, откуда римляне его выгнали, замкнув тем самым лакедемонян в их стенах; (6) а со стороны Македонии Филипп схватится за оружие, лишь только заслышит звук боевой трубы. Уж он-то, Александр, знает дух, знает чувства этого человека. Ему известно, что в этой груди бурлит такая ярость, какая бывает у диких зверей, когда их держат в клетке или на цепи! (7) Он, Александр, помнит даже, как много раз во время войны Филипп заклинал всех богов даровать ему в помощники Антиоха, и если теперь его молитва сбудется, он возобновит войну без малейшего колебания. (8) Только не следует медлить и отступать: победа зависит от того, заняты ли заранее выгодные позиции, обеспечены ли союзники. Да и Ганнибала следует не мешкая послать в Африку, чтобы отвлечь туда римские силы