– и сельские имения47 решено было не сдавать больше на откуп: (4) ибо где откуп, там и откупщики, а где откупщики, там либо право государства бессильно, либо союзники не располагают свободой48. (5) Ведь даже сами македоняне не могли извлекать из этого пользу; а уж где речь идет о поживе для управляющих, там не будет конца мятежам и смуте. (6) И наконец, чтобы никогда в общемакедонском собрании, будь такое, не мог негодный льстец черни обратить свободу, дарованную со здравой умеренностью, в пагубное своеволие, (7) решено было Македонию разделить на четыре области, каждая со своим собранием, а дань народу римскому установить в половину той, что обычно платили царям. Подобные же поручения были даны и для Иллирии. (8) Все остальное предоставлено было на усмотрение полководцев и сенатских легатов, которые, разбирая дела на местах, рассудят вернее49.
19. (1) Среди многих послов, прибывших от царей, племен и народов, всех особенно занимал Аттал – на него все глядели, о нем все думали50. (2) Недавние соратники приняли его не менее благосклонно, чем был бы принят ими сам царь Эвмен. (3) Явиться в Рим Аттал имел двойное основание, с виду достойное – поздравить римлян с победой, коей он сам способствовал, и пожаловаться на мятежных галлов, все Пергамское царство поставивших под удар. (4) Но была за всем этим потаенная надежда на почести и награждения от сената, которых едва ли он мог бы сподобиться, не преступая законов благочестия. Ведь нашлись среди римлян и недобрые советчики; они дразнили Атталову алчность – (5) Аттала, мол, в Риме почитают надежным другом, а Эвмена союзником перекидчивым, не верным ни римлянам, ни Персею. (6) Так что, говорили они, еще неизвестно, какие просьбы Аттала сенату будут угоднее – за себя или против брата, настолько-де склонны все дать всё ему, а тому ничего.
(7) Аттал, оказалось, был из тех, кто с жадностью бросается на все, что ни посулит надежда; но тут нашелся у него друг, который один разумным своим увещаньем, словно уздою, сдержал порыв увлеченной души. (8) То был Стратий, лекарь, которого обеспокоенный Эвмен отправил в Рим как раз за тем, чтобы следить за братом и наставить его на верный путь, если дело пойдет к измене. (9) К этому времени Атталов слух уже был пленен и душа поддалась искушению, но Стратий сумел к нему подступиться и своевременными речами спас все дело, почти что потерянное. (10) Он объяснил, что разные царства возрастают по-разному, что их молодое царство, не имея основы в старинном могуществе, стоит согласием братьев, и хотя из них один зовется царем и носит венец, но правят братья все вместе. (11) И Аттала, среднего брата, разве не всякий считает царем? И не только потому, что воочию видит его могущество, но еще потому, что, вне всяких сомнений, скоро он воцарится, ибо Эвмен дряхл51 и бездетен (тогда Эвмен еще не признал того сына, что царствовал после него52). (12) Что пользы, говорил Стратий, прилагать усилие там, где дело скоро само собою сладится? А тут еще и галльский мятеж! Справиться с ним куда как трудно, пусть даже цари согласны и единодушны, (13) а если прибавится к внешней войне и усобица, то вовсе не устоишь. Ведь не давши брату скончаться царем, он, Аттал, добьется только того, что сам себя лишит надежды на скорое воцарение. (14) И даже если бы оба эти шага – отнять или не отнять у брата царство – равно его прославили, то похвала за сохранение царства лучше, ибо поступок этот благочестив, а другой отвратителен, как убийство родича. Так о чем же тут размышлять? (15) Неужели о том, захватить ли все царство или домогаться части? Но отнять часть от царства – так обе части, разобщив силы, ослабнут и будут открыты любым обидам. А захватить все царство – и старшему придется век доживать простым человеком или уйти в изгнание – в таких летах, больному и слабому, иль даже умереть по его, Аттала, приказу? (16) Не будем вспоминать давних преданий о нечестивых братьях и об исходе их жизни! Персей – вот очевидный пример. Венец, добытый братоубийством, пришлось ему сложить к ногам врага-победителя в самофракийском храме, как будто сами боги карали его за злодеянье! (17) И если он, Аттал, до самого конца останется верен брату, то благочестие его и постоянство заслужат похвалы и тех, кто подстрекает его – не из дружбы к нему, а из злобы к Эвмену.
20. (1) Эти доводы убедили Аттала, и потому, когда его ввели в курию, он принес поздравления по случаю победы, рассказал о своих и братниных услугах Риму в этой войне, и о том, что галлы недавно отложились53, все приведя в великое смятенье, (2) он просил к мятежникам отправить послов, которые отговорили бы их от войны, употребив и вес свой, и влиянье. (3) Изложив это, как ему было поручено, для пользы царства, Аттал попросил для себя только Энос с Маронеей54 и, вопреки надеждам иных, не стал обвинять брата и добиваться раздела царства. С тем он и покинул курию. Нечасто случалось кому-нибудь – царю ли, простому ли человеку – снискать вниманье столь благосклонное и одобрение столь глубокое! В Городе он был удостоен всех почестей и даров, а при отъезде – почетных проводов.
(4) Среди многих посольств, прибывших из Азии и Греции, особое внимание граждан привлекли родосцы. (5) Сперва они явились в белом, как и подобало поздравителям (ибо рубище заставило бы думать, что они жалеют Персея); (6) пока родосцы ожидали на площади, консул Марк Юний запросил отцов-сенаторов, дать ли родосцам кров, стол и прием в сенате, и сенат решил, что по отношению к ним никакого права гостеприимства блюсти не следует. (7) Марк Юний вышел к родосцам, которые просили принять их в сенате: они-де принесли поздравления с победой и хотят оправдаться от обвинений, возводимых на их государство. (8) Консул ответил, что друзьям своим и союзникам римляне оказывают всяческие любезности, допуская их и в сенат, но родосцы в последней войне не заслужили того, чтобы их причислять к друзьям и союзникам55. (9) Выслушав это, родосцы упали ниц, взывая к консулу и ко всем, кто стоял вокруг: несправедливо, говорили они, что старые их заслуги, которым римляне сами свидетели, не могут перевесить новых обвинений, к тому же и ложных. (10) И тотчас же сменив белые одежды на рубище, родосцы пошли стучаться в двери первых граждан Рима56, слезно моля сначала расследовать дело, а уж потом выносить приговор.
21. (1) Маний Ювентий Тальна, претор, ведавший разбором судебных дел между гражданами и чужеземцами, возбуждал народ против родосцев и предложил собранию (2) объявить родосцам войну и выбрать кого-нибудь из должностных лиц этого года, чтобы послать туда с флотом. Он надеялся, что это и будет он сам. (3) Этому воспротивились народные трибуны Марк Антоний и Марк Помпоний. (4) Впрочем, и претор, и трибуны действовали, подавая новый дурной пример. Претор по собственному почину обратился к народу с запросом, хочет ли народ, повелевает ли он объявить родосцам войну, (5) тогда как полагалось прежде спросить сенат, а уж затем с его одобренья обращались к народу57; он же ни сенат о том не запросил, ни консулов не уведомил. (6) И у народных трибунов принято было не налагать запрет на предложенный народу закон, покуда частные граждане58 не обсудят его всесторонне, не выскажутся и за, и против, так что нередко народные трибуны, вовсе не собиравшиеся заявлять о запрете, прислушавшись к речам противников закона и осознав все его пороки, высказывались против него; (7) бывало и наоборот: уже решившись выступить против закона, они отступались от своего решенья под влиянием его сторонников. Но на этот раз претор и трибуны словно состязались, кто больше оплошает. (8) Трибуны, преждевременно воспротивившись поспешным действиям претора <...> до прибытия полководца <...>59.
22. (1) <...> Виновны ли мы пред вами иль нет, еще неясно, однако наказание мы уже несем и всяческое бесчестие терпим. В прежние времена, когда являлись мы в Рим после ваших побед над карфагенянами, над Филиппом, над Антиохом, то государство ваше давало нам кров, откуда направлялись мы в курию, чтобы вас поздравить, отцы-сенаторы, а оттуда на Капитолий с дарами для ваших богов. (2) Теперь же насилу нашли мы пристанище на грязном заезжем дворе, за собственные деньги и за чертою города, как нам, словно врагам, приказали; в рубище приходим мы в вашу курию – мы, родосцы, которых недавно вы одарили и Ликиею, и Карией, которых осыпали дарами и почестями. (3) И македонянам, и иллирийцам, мы слышим, жалуете вы свободу – им, которые жили, рабствуя, покуда не затеяли войну с вами. (4) Нет, чужому счастью мы не завидуем, мы узнаем тут милосердие народа римского. А нас, родосцев, виновных единственно в том, что мы бездействовали в этой войне, хотите вы из союзников сделать врагами? (5) Вы, римляне, горды тем, что справедливы, и хвалитесь не исходом, но началом войны – никогда-де вы не беретесь за оружие без основания: (6) карфагеняне стали вам врагами, когда напали на Мессану в Сицилии, Филипп – когда напал на Афины, пытался поработить Грецию, а Ганнибалу помог деньгами и войском60; (7) Антиох сам на призыв ваших врагов, этолийцев, привел свой флот из Азии в Грецию и, заняв Деметриаду, Халкиду, Фермопилы, пытался лишить вас власти над вашей державой, (8) а Персей вызвал войну, напав на ваших союзников и перебив царьков и вождей племен и народов