«Ельцин не сдался, и ничего не могло его сломить».
Его близкие знакомые часто были ошарашены его противоречивым характером. В рабочее время этот шумный кутила был человеком почти болезненной дисциплины, человечком-секундомером, который отказывался принимать помощников, опоздавших на собрание на пять минут; которому нравились аккуратно сложенные цветные папки; который не выносил курения и, в отличие от большинства кремлевских политиков, сквернословия (маршал Шапошников был поражен этим; неужели он не строитель, в конце концов?). Человек, с пренебрежением относящийся к протоколу и старавшийся на королевском приеме в Стокгольме обручить наследницу шведского престола с уже женатым Борисом Немцовым, в своем кабинете был необычайно правильным, настаивая, чтобы все были в пиджаках и галстуках, и обращался даже к своим близким помощникам уважительно на «вы», а не покровительственно на «ты». Он был, говорит его помощник Сатаров, интровертом, но интровертом, который ощущал себя живее всех живых перед публикой. Лидер с мощным самомнением, «жадный к самореализации», как сказал еще один его помощник Лев Суханов, он тем не менее ненавидел местоимение «я» и вырезал его из своих выступлений. Политик, обладающий иногда поразительной интуицией, мог совершить и промахи, как тогда, выйдя со съезда в декабре 1992 года и призвав своих сторонников следовать за ним, но не предупредив их заранее (многие поэтому были сбиты с толку и упустили момент).
Умный, с впечатляющей памятью, он мог быстро прочесть страницу и выбрать нужную информацию для дальнейшего использования. Обеспокоенный ужасом скуки, он терпеть не мог «тупую монотонность», потоки пустых слов, которые были общепринятым языком советского правительства. Чтобы избавиться от раздражения, он обычно доставал карандаш, ломал его на три части и бросал на стол. Если у него в руках не было карандаша, он посылал за ним помощника. Он уважал силу убеждения, потерял всякую веру в министров, которые в трудных ситуациях быстро меняли свое мнение, поэтому таких слабаков он быстро увольнял. Он ненавидел, когда ему противоречили, не любил плохие известия, но все-таки выслушивал все это. И в какие-то критические моменты он изменял свое мнение.
Ельцина часто обвиняют в тех событиях, которые он не мог полностью контролировать. Болезненный экономический кризис был неизбежен в начале 1990-х годов по причинам, имеющим к Ельцину отдаленное отношение, безрассудное печатание денег Горбачёвым и нежизнеспособность большей части российской промышленности, а также снижение мировой цены на нефть (см. главу 6). Решение Ельцина назначить Гайдара и поддержать быструю либерализацию, было мужественным и ответственным поступком. Он совершал ошибки, но по большей части экономическую катастрофу 1990-х годов спровоцировал не он и он не смог бы ее избежать. Но все равно он потерял общественную поддержку.
Ельцина также часто осуждали за то, что не смог пойти на компромисс с правительством Хасбулатова и применил силу, взяв штурмом Белый дом в октябре 1993 года. Эта критика предполагает, что правительство было готово пойти на компромисс. Но конституция, предоставляющая абсолютную власть, и экономический кризис, подорвавший авторитет Ельцина, способствовали тому, что у правительства не было стимула идти на уступки и не было даже намерения сделать это. Хасбулатов и его коллеги вскоре смогли нейтрализовать или упразднить пост президента, сосредоточив власть в своих руках. Можно утверждать, что Ельцин должен был принять это и успокоиться. В конце концов в рамках существующей конституции правительство имело право удалить все проверки его власти. Но учитывая готовность Хасбулатова сотрудничать со сталинистами и неонацистами – анпиловыми, макашовыми и баркашовыми – демократы должны быть благодарны, что Ельцин выбрал другой курс. Когда однажды вооруженные бандиты терроризировали центр Москвы, Ельцин был прав, применив силу, чтобы их остановить.
Ельцина часто обвиняют в тех событиях, которые он не мог полностью контролировать.
Некоторые думали, что Ельцин допустил ошибку, не приняв новую конституцию и назначив выборы в новое правительство после своего триумфа в августе 1991 года. Сам Ельцин думал об этом. Но даже в конце 1991 года съезд не отдал бы мирно свою власть. Когда в том же году в ноябре Ельцин передал проект конституции президентской республики, депутаты «похоронили» его в комитете; они единогласно опровергли его. Как и в 1993 году, он должен был приостановить действие конституции и незаконно распустить правительство. Оставить юридические тонкости в стороне и осуществить это в конце 1991 года большинству россиян показалось бы безумием. После войны с путчистами, на защиту демократии и законности для Ельцина нарушение конституции и роспуск избранного правительства, которое с энтузиазмом поддерживало его инициативу, показалось бы странным актом бонапартизма. Даже если предположить, что Ельцин сумел бы назначить новые выборы в конце 1991 года, то вряд ли они вернули бы основательно законодательную власть, сторонницу реформ. В то время кремлевские советники оценивали, что кандидаты Ельцина выиграют лишь примерно в четверти регионов.
Подлинные неудачи Ельцина были достаточно существенными. Он начал с того, что постарался избежать войны в Чечне, в которой погибли десятки тысяч человек и сотни тысяч стали беженцами. Ему не удалось разрушить советский аппарат безопасности и реформировать армию, он назначил некомпетентных сотрудников на руководящие должности, потому что считал их преданными. Он уделял слишком мало внимания борьбе с коррупцией. Он выбрал преемника, который отменил некоторые свободы, введенные им. Время от времени он смущал соотечественников своим публичным пьянством, странным поведением да и его здоровье порой оставляло желать лучшего.
Но его успехи изменили и страну, и мир. Ничто из этого не было предопределено; все это стало результатом государственного управления в трудные времена. Следуя по стопам Горбачёва, он вернул на родину большинство войск из Восточной Европы и бывших советских республик. Он резко сократил российское вооружение, уменьшив количество стратегических ядерных боеголовок с 10 271 в 1990 году до 6 758 в 1997 году. Он вел переговоры о мирном распаде Советского Союза, устанавливая хорошие отношения с соседями России, в том числе с крупными этническими общинами страны. Опровергая критику националистов, он подписал дружественное соглашение с Украиной, договорился о мирном разделении Черноморского флота. Он помогал вести переговоры о ликвидации ядерного оружия с Украиной, Беларусью и Казахстаном.
В стране он предотвратил территориальный распад. Он сгладил угрозу распространения коммунизма как идеологии и как партии. Он помог рыночной экономике развиться на основе частной собственности, свободных цен и валютного рынка. Расширив начатое Горбачёвым, он ввел основы демократии в России – назначил относительно свободные, конкурентные выборы; издал демократическую конституцию, содержащую защиту прав человека и разделение властей; объявил свободу прессы. Никогда, ни до ни после, у русских не было столько свободы. Он был и «первым президентом России за 1000-летнюю историю, которого всенародно избирали на свободных и справедливых выборах», и «первым российским руководителем, добровольно ушедшим в отставку».
Так, образ, который постепенно складывается, – это совсем не тот Ельцин-пьяница и даже не Ельцин-коммунист, а Ельцин-кандидат, вышедший в толпу, встретившую его обвинениями, как будто он нырнул в ледяную воду сибирских рек и вдруг ожил и начал глубоко дышать. Некоторым казалось странным, что этот мужик с Урала, бригадир, был тем человеком, который ввел в России демократию. Он не читал книг, не сидел ночами в тускло освещенной кухне, философствуя о политике. Интеллигенция снизошла к нему. «Боюсь, Ельцин – невежда, малообразованный, примитивный демагог», – сказал в 1990 году Дмитрий Лихачёв, великий историк культуры. Старовойтова надеялась, что он будет «слушать мудрые советы своего окружения». Но Ельцин сделал две вещи: возненавидел самодовольный цинизм чиновников-коммунистов и, пользуясь природным талантом, полюбил общаться с обычными людьми, которых его коллеги боялись, а интеллигенция им покровительствовала. Выборы были игрой, в которой он знал, что победит. В первую очередь он был не демократом, а участником кампании.
Это шло еще со Свердловска. Там, за тысячу километров от Москвы, в России, до сих пор отрезанной от Запада, он придумал ход избирательной кампании с нуля, задолго до того, как избирательные урны стали нечто большим, чем просто коробкой для макулатуры. Он все это придумал – встречи с народом, визиты в отдаленные деревни, популистские обещания («каждую наволочку нужно справедливо распределить!» – сказал он шахтерам, которые злились из-за дефицита белья), использование телевидения. С волнением Эдисона или Амундсена он сообщил коллегам, что «микрофон и камера позволяют быстро и сухо реагировать на беспокоящие людей проблемы, заранее узнавать несведущие вопросы, а иногда ненужные размышления о трудностях и недостатках». С начала и до конца он раскусил театр политики. Он без предупреждения посещал университеты, ходил по классам, извиняясь за то, что отвлекает студентов, приглашал их рассказать о своих проблемах.
Он всегда был в движении – постоянная кампания была не нова для него – заставляя действовать свое изможденное тело, находя нужные слова для каждой аудитории, спотыкаясь и вставая. И вдруг произошло чудо – россияне стали не просто многострадальными, постоянно уставшими людьми, народом, как при царях и Советах, а избирателями, игроками, вместе участвующие в новой игре, это означало, что Россия созрела, вступила в современный мир.
Ельцин возненавидил цинизм чиновников-коммунистов и полюбил общаться с обычными людьми.
Он не просто держал нос по ветру, он подставил ему всего себя. Даже до его первых настоящих выборов в марте 1989 года он говорит, что знал результаты «всех официальных и неофициальных опросов общественного мнения (в том числе прогноз американцев)». Два года спустя его предвыборный штаб был полон «социологов, экономистов, ученых в других областях, журналистов, людей из института Татьяны Заславской, которые постоянно измеряли пульс общественного мнения».