Ельцин был также тесно связан с политической элитой России. Вероятно, Горбачёв был прав, что декларация о суверенитете России в июне 1990 года побудила другие республики последовать этому примеру. Таких деклараций стало появляться все больше. Но объявление суверенитета не было понятием, которое Ельцин придумал сам: это была цель, разделяемая многими российскими политиками самых разных направлений. На российском съезде за декларацию проголосовали 907 человек против 13. Даже коммунисты в подавляющем большинстве отдали свой голос за принятие декларации. Ельцин оказался также прав в том, что российское правительство не ратифицировало смягчение Горбачёвым конфедеративного Союзного договора. Когда Шушкевич представил этот документ в своем белорусском правительстве, проявляя излишний педантизм и пытаясь примирить непримиримое, депутаты отругали его за пустую трату их времени на «такую нелепицу» и спросили, читал ли он когда-либо словарь.
Правительства России, Беларуси и Украины быстро ратифицировали Беловежское соглашение с подавляющим большинством. В России 188 человек проголосовали за, 6 – против и 7 воздержались. Ни один депутат не выступил против принятия Соглашения, которое прошло «с ревом одобрения». В Беларуси только один депутат проголосовал против (будущий президент Александр Лукашенко был в то время в туалете и поэтому может также отрицать свою причастность). В Украине за принятие соглашения проголосовало 288 депутатов, против – 10 и 7 воздержались. Хотя многие русские опасались, что впадут в ностальгию, российская политическая элита и большинство рядовых граждан единогласно следовали за каждым шагом Ельцина.
Утверждение Ельциным контроля над советским Государственным банком и министерствами можно легко изобразить как захват власти и собственности, мотивируемый личными амбициями. Но экономика и, что наиболее важно, система снабжения продовольствием разрушилась в конце 1991 года. Возглавлявшие ее советские бюрократы теперь не подчинялись ни Горбачёву, ни Ельцину. «Никто ничего не решает, – писал председатель КГБ Вадим Бакатин об атмосфере алчной безответственности. – Нельзя ни с кем связаться по телефону, но все требуют, чтобы у них в автомобилях был телефон». Они были слишком заняты расхищениями активов, которыми они руководили, созданием коммерческих фирм, в которые можно было передать государственное имущество. Если бы российские власти не установили контроль над хозяйственным управлением, не было бы никакой надежды на проведение ценовой реформы, которая могла бы предотвратить острую нехватку продовольствия. Обсуждение такой реформы с 14 другими главами государств и президентом СССР, все еще расхваливающим социалистический выбор, было обречено на провал. В российском правительстве депутаты критиковали Ельцина за то, что он медлит с роспуском союзных органов управления и поглощением их собственности. Можно сказать, что Ельцин захватил руль автомобиля, потерявшего управление, а не власть.
Действительно, многие предполагают, что после августовского путча Ельцин, как и Горбачёв, хотел сохранить конфедеративное государство во главе с Москвой. Бакатин, союзник Горбачёва, часто критикующий политику Ельцина, был уверен, что последний желал более могущественного содружества чем то, которое возникло. Борис Немцов, реформистский губернатор Нижнего Новгорода, был уверен, что для Ельцина распад СССР был личной трагедией. Шапошников, военачальник СНГ, заявил, что Ельцин всегда поддерживал свои попытки сохранить советские объединенные вооруженные силы. Президент России отказался от более тесного союза, когда украинское движение за независимость убедило его, что это было просто недостижимо.
Хотя большинство россиян не хотели сохранять Союз насильно, тем не менее они до сих пор оплакивают его распад.
Если бы Ельцин решил в данный момент «стать во главе Союза», а Горбачёв, несмотря на все предыдущие указания, согласился бы с ним, то это бы только усилило намерения других республик выйти из Союза. Изменения намерений со стороны Ельцина не повлияли на умы 29 миллионов украинцев, которые голосовали за независимость. Действительно, после августовского путча во многих республиках началось беспокойство, в перспективе направленное на реваншизм великой России. И, как Ельцин правильно понял, воссоздание Союза без Украины могло привести к усугублению наиболее важных и потенциально опасных отношений с его страной. В то время на территории Украины все еще размещался третий в мире по величине ядерный арсенал. У обеих стран были разногласия по поводу будущего советского Черноморского флота, основанного на Крымском полуострове – в регионе, населенном главным образом русскими. Крым как часть российской республики был отдан Украине в 1954 году Хрущёвым в качестве подарка на трехлетие объединения России и Украины. Это решение продолжало возмущать русских националистов. Освобождение Украины от ядерного оружия, избежание посягательства на Черноморский флот и крымский вопрос – вот приоритеты Ельцина среди его величайших достижений.
Другие авторы более беспристрастно возлагали вину за распад Советского Союза и на Ельцина, и на Горбачёва с их одинаково огромным самолюбием и личными обидами. «В конце концов, – пишет историк Стивен Коткин, – президент России оказался слишком злобным, а президент СССР слишком тщеславным, чтобы воспользоваться случаем и сохранить Союз в той или иной форме». Выражение «чума на оба их дома» имеет свою привлекательность. Но существуют возможные рискованные ситуации, чрезмерно подчеркивающие поверхностный и потерявшийся контекст. Ельцин мог быть злобным, а Горбачёв – тщеславным, и наоборот. Такие качества – общие в политике высокого уровня, а не во время государственного распада.
К их чести, оба – и Горбачёв, и Ельцин – пытались на удивление долго найти точку соприкосновения. Час за часом они сидели в Ново-Огарёво в редеющей компании коллег и рассуждали о федерации и конфедерации, пока листья берез за окнами не пожелтели. Еще до августовского путча Ельцин был готов к подписанию Союзного договора Горбачёва. Они предпринимали действия в рамках политических ограничений, для Ельцина были важны мнения членов правительства, общественное мнение России и позиции украинского руководства, а для Горбачёва – требования коммунистов, приверженных жесткому курсу политики. Ельцин был, вероятно, прав, что экономическое соглашение и СНГ – единственное, что было возможно на тот момент. Если бы Горбачёв преодолел свое тщеславие, неясно, что он мог бы сделать после августа 1991 года для сохранения союза.
Ни один из лидеров не был виновным в своих амбициях, об их взаимной неприязни ходили легенды. Однажды вечером через два дня после украинского референдума взволнованный Горбачёв позвонил Ельцину, чтобы договориться провести еще одно заседание по поводу сохранения СССР. Помощник Горбачёва Черняев подробно излагает этот разговор в своем дневнике. Ельцин не хотел встречаться. «Все равно ничего не выйдет, – сказал он. – Украина независимая». Он предположил, что они возвращаются к идее четырехстороннего объединения России, Украины, Беларуси и Казахстана. «А мне где там место?» – взорвался Горбачёв.
– Если так, я ухожу. Не буду болтаться, как говно в проруби. Я – не за себя. Но пойми: без Союза все провалитесь и погубите все реформы. Ты определись. От нас двоих зависит все в решающей степени.
– Да как же без вас, Михаил Сергеевич! – пьяно «уговаривал» Ельцин.
Антагонизм и соперничество между этими двумя людьми придали распаду Советского Союза атмосферу повышенной мелодраматичности. Но они не объясняют, почему это произошло.
Для некоторых наблюдателей основная причина кажется довольно простой. Советский Союз был разорван на части восстановлением национальных меньшинств. Вторая волна возрождения народов охватила Восточную Европу в 1989 году. Миллион прибалтов, которые цепью протянулись от Вильнюса до Таллина через Ригу, в то лето были только самой северной ее частью. Казалось естественным, что нероссийские национальности, заточенные на целые десятилетия в советское государство, как только представилась такая возможность, сразу же постарались освободиться.
Национализм может быть мощным. Уязвленный народный дух, как сказал Исайя Берлин, «похож на изогнутую ветку, настолько сильно прижатую к земле, что когда ее отпускают, она яростно и резко отскакивает в свое прежнее положение». Когда Горбачёв ослабил цензуру и политический террор, националистические ветки отскочили все вместе, разрушая механизм, который держал их согнутыми. Или согласно другой метафоре, широко распространенной в то время, национальное меньшинство забило ключом, когда конец холодной войны сбил крышку «котла затяжной вражды».
Но и с этим есть проблемы. Во-первых, многие из национальных героев, которые руководили борьбой своих стран за независимость, оказались при более тщательном рассмотрении вовсе не националистами или, по крайней мере, были ими не до последней минуты. Существовали исключения. Первый постсоветский лидер Литвы Витаутас Ландсбергис был экспертом среди литовских композиторов, его дед написал первую грамматику литовского языка, а отец воевал за независимость страны в 1918 году. Но что делать с борцом за узбекский суверенитет Исламом Каримовым, профессиональным коммунистом, который жестоко подавлял спонтанно сформировавшееся движение узбекских националистов «Бирлик» («Единство») до того, как похитил их идею? Когда Каримов вновь узнал о своих корнях, он вынужден был заняться изучением узбекского языка, который, видимо, нечасто использовался в Республиканском государственном комитете по планированию, где он провел большую часть своей карьеры. Или как насчет туркменского лидера Сапармурата Ниязова – главы республиканской Коммунистической партии, который также самовольно разгромил местное сепаратистское движение до объявления суверенитета и независимости? Или Аяз Муталибов – лидер Коммунистической партии Азербайджана, который вдруг показал в конце 1991 года, что он был на самом деле антикоммунистом и тайным мусульманином? Выдав, так сказать, все секреты, Муталибов восстановил досоветской герб страны с полумесяцем и звездами, переименовал улицы в честь национальных героев и передал имущество Коммунистической партии азербайджанскому государству.