История российского блокбастера. Кино, память и любовь к Родине — страница 47 из 72

544.

В апреле 2008 года тот же журнал поместил подборку дискуссий вокруг фильма Балабанова. Одной из мотивировок публикации, по признанию редакции, стало то, что журнал считает фильм Алексея Балабанова настоящим произведением искусства и опасается, как бы его не продвигали в русле других отечественных блокбастеров. Насчет продвижения их опасения были напрасны. В номер были приглашены деятели культуры для изложения, как, по их мнению, был представлен в «Грузе 200» 1984 год.

Поэт и телеведущий Дмитрий Быков сказал, что

один кадр, в котором на кровати гниет в парадной форме мертвый десантник, поперек кровати лежит голый застреленный маньяком Баширов, в углу комнаты околевает настигнутый мстительницей маньяк, а между ними на полу рыдает в одних носках его голая жертва, невеста десантника, а в комнате кружат и жужжат бесчисленные мухи, а в кухне перед телевизором пьет и улыбается безумная мать маньяка, а по телевизору поют «Песняры» – разумеется, «Вологду-гду», – этот кадр служит абсолютной квинтэссенцией русской реальности начала восьмидесятых545.

Кинокритик Антон Костылев написал, что фильм может помочь положить конец советской эпохе, и, хотя формально он о загнивании СССР накануне распада, на самом деле СССР в нем уже кончился546.

Олег Зинцов из газеты «Ведомости» обратил внимание на взаимосвязь личного и исторического аспектов собственного восприятия, указав, что только очень смелый режиссер способен был «это артикулировать».

Я часть этого времени, это моя молодость, и несмотря на весь показанный там ужас, к собственному ужасу, я его люблю, и ничто не может это изменить; это болезнь, одержимость, мания. В этом смысле «Груз 200» не только самый болезненный, но и самый честный российский фильм за много лет. И все, чего он требует от зрителя, – это честно на него отозваться.

Константин Шавловский, постоянный автор «Сеанса», сказал, что Балабанов сделал свой фильм не для тех, кто понимает, а для тех, кто помнит.

Рок-концерт в легендарном «Сайгоне» и провинциальная дискотека (девочки в белых носках и парни с футболками, на которых читается «Олимпиада-80», война в Афганистане, кухонные диссиденты и беспредельщики менты – одним словом, полифония 1980‐х, которая есть плоть и кровь этого фильма. Он работает как машина времени, «Груз 200» заставляет физически ощущать время, чувствовать его запах.

Тогдашний президент FIPRESCI Андрей Плахов заявил:

Фильм дает основания говорить о глубоко личной идеологической травме, которую пережил Балабанов как большой художник, сформировавшийся на излете советской эпохи, <…> где важнее не социальный универсум, а моральный социум.

По мнению журналиста из GQ Вадима Рутковского, «Груз 200» прежде всего

историческая картина, хроника необъявленной смерти СССР. Фильм, который должен бы быть включен в обязательную школьную программу, если бы не возрастные ограничения – столь же суровые, сколь и абсурдные: в восемнадцать лет ты можешь умирать за родину, но не можешь смотреть кино, которое сурово портретирует твою родину.

Мария Кувшинова, критик, начинавший когда-то в «Известиях» и к началу 2020‐х перешедшая в лагерь независимой критики, прислала самый интересный обзор 1984‐го по Балабанову. Кувшинова родилась в 1974 году, и на момент выхода картины ей было 33. Ее отклик заслуживает того, чтобы процитировать его целиком:

Я не помню ничего – ни в кино, ни в литературе, ни в искусстве, – что наваливалось бы на человека с такой неумолимой, непереносимой тяжестью. Фильм Балабанова выбивает из-под тебя почву, лишает точки опоры, раз и навсегда избавляет от любого частного, религиозного и социального идеализма. Это самый жесткий и честный ответ на все, что происходило и будет происходить в нашей стране, и вообще – в мире под этим небом. Предмет упорной общественной ностальгии – Советский Союз – предстает у Балабанова разложившимся трупом, единственный здоровый организм в котором – опарыши, наши теперешние современники, выжившие и скроившие под себя новую эпоху. «Груз 200» невероятно жесток по отношению к зрителю, нет в нем ни малейшего намека на очищение. Но его должен увидеть каждый, имеющий глаза. Потому что точку опоры приходится после просмотра искать самостоятельно, заново обретать, многое в своей жизни и в жизни страны подвергнув переоценке. «Груз 200» – это такой фильм, после которого хочется позвонить самым близким людям и просто сказать, что любишь. Никакого пафоса – другого способа пережить этот фильм я не нашла.

Дискуссии и сомнения насчет исторической достоверности фильма прекрасно суммировал Михаил Трофименков:

Возможно, эта картина не может быть оценена по достоинству сейчас, но со временем ее вес и значение будут только возрастать. И не только потому, что «Груз 200» объективно превосходит все, что до сих пор считалось образцом психологического фильма.

В конце концов, российские критики констатировали историческую достоверность фильма: в голосовании, проведенном «Сеансом», 19 из 28 критиков назвали «Груз 200» лучшим фильмом года. Далее следовали «Два в одном» Киры Муратовой и «Отрыв» Александра Миндадзе – каждый из них получил по три голоса.

Когда «Сеанс» предложил критикам назвать событие года – года, когда «12» Никиты Михалкова вошел в шорт-лист номинантов на «Оскар», когда Кира Муратова получила «Нику» за «Два в одном», когда дебютировал в режиссуре Александр Миндадзе; когда ушли из жизни Ингмар Бергман и Микеланджело Антониони, – ответ большинства был: «Груз 200» и споры вокруг него547.

Тогда журнал предоставил зрителям для откликов свою площадку. Хотя почти все они согласились с высокой оценкой художественных достоинств фильма Балабанова, один из них, по имени Евгений, поставил их под сомнение. Он задавался вопросами: из какого круга ада явился этот беспорядочно смонтированный фильм? Из какой эпохи надо смотреть, чтобы получить такой дешевый хоррор о политическом режиме? Режим в 1984 году был дерьмовый, продолжал Евгений, но это не значит, что можно вешать на него всех дохлых собак и всех мертвых солдат. Конечно, во всей вашей дерьмовой компании нет никого, кто не помнил бы чернуху, но чтобы в СССР… 1984‐й – это не 1937‐й. Так что весь фильм лжет в каждой сцене. Я ненавижу советскую систему, признается Евгений, но Балабанов лжет в каждой сцене.

Для этого зрителя балабановское видение позднего социализма было знаком того, что режиссер страдал «крайней степенью явного ментального расстройства». Со своей стороны, Балабанов выразился вполне определенно:

Это фильм о 1984 годе, каким я его помню, каким представляю и вижу. Я хотел сделать жесткий фильм о конце Советского Союза – и я его сделал.

Реакции, вызванные противоречиями между 1984 годом, показанным в фильме, и тем, каким он был на самом деле, напоминают аргументы современных исследователей в обсуждении эпохи социализма и ее людей. Что входит в понятие Homo sovieticus? Были ли советские граждане свободными субъектами, имевшими возможность вынашивать идеи сопротивления режиму? Или же они были несвободными носителями не до конца воплощенных идеалов социалистической системы?

Одна из причин яростных споров о «Грузе 200» заключается в том, что к 2007 году постсоветский человек созрел для переосмысления своей роли в советской системе и своих убеждений в качестве ее составляющей. Современные исследователи, в том числе родившиеся в России, но состоявшиеся как ученые в Америке, утверждают, что советские граждане были несвободны как субъекты. Иначе говоря, по большей части они принимали цели и нормы поведения, навязываемые системой, стараясь состояться как граждане социалистического общества. Хотя центр научных споров фокусируется главным образом на сталинском времени, эксперты нового века все активнее изучают «последнее советское поколение», как назвал брежневскую генерацию Алексей Юрчак.

В своей фундаментальной работе «Это было навсегда, пока не кончилось» Юрчак основывает свои заключения на комментарии музыканта Андрея Макаревича (лидера группы «Машина времени»):

…Никому не приходило в голову, что в этой стране вообще что-то может измениться. Об этом ни взрослые, ни дети не думали. Была абсолютная уверенность, что так мы будем жить вечно548.

Используя высказывание Макаревича и других бывших советских граждан, Юрчак выносит за скобки суждения о том, был ли социализм «плох» или «аморален», что распад системы был предопределен этими качествами и что советские граждане не участвовали в процессе его развала, потому что были крепко вписаны в регистр его ценностей, были вынуждены или же не имели возможностей критически осмыслить свое положение549.

Юрчак выходит за рамки бинарных категорий (государство и народ, сопротивление и подавление) и пытается усложнить описание советского опыта с целью приблизиться к повседневной реальности позднего социализма, в которой

значительное число советских граждан <…> воспринимало многие реалии повседневной социалистической жизни (образование, работу, дружбу, круг знакомых, относительную неважность материальной стороны жизни, заботу о будущем и других людях, бескорыстие, равенство) как важные и реальные ценности советской жизни, несмотря на то что в повседневной жизни они подчас нарушали, видоизменяли или попросту игнорировали многие нормы и правила, установленные социалистическим государством и коммунистической партией550.