руг к другу. В реальности было место, к которому одинаково тянулись Гоголь, Достоевский и Толстой, — Оптина пустынь, такой же духовный центр, как и великая русская литература.
Конкретные творческие задачи, которые решали Пушкин, Гоголь, Достоевский и Толстой также близки. Сюжеты, подаренные Гоголю, первоначально заинтересовали самого Пушкина. В процессе их художественной обработки Гоголь, как следует из сохранившихся глав второго тома «Мертвых душ», вышел на проблемы раскаяния Чичикова и создания образа положительного героя, но не удовлетворился их реализацией. Достоевский решил эти же проблемы в двух главных своих произведениях: первую — в «Преступлении и наказании», вторую — в романе «Идиот». Аналогичные цели ставил перед собой Толстой: раскаянию посвящен роман «Воскресение», а проблему положительного героя Толстой решал в «Войне и мире» и «Анне Карениной».
Лермонтов убит в 26 лет, Пушкин в 37, Гоголь умер в 43 года, Достоевский в 60. Мы не знаем, что было бы с ними, доживи они до возраста Толстого — 82 лет, но можно предположить на основании позднего творчества Пушкина, религиозных исканий Гоголя последних лет его жизни, «Дневника писателя» Достоевского и особенно его «Пушкинской речи», что они в конечном счете пришли бы к тому, к чему пришел Толстой на склоне лет.
Драматургия XIX в. началась с гениальной пьесы «Горе от ума», созданной А.С. Грибоедовым, писателем и дипломатом.
Пьеса в стихах «Горе от ума» неоднократно переделывалась в процессе чтения ее Грибоедовым, ходила в списках и, наконец, была поставлена в 1829 г. на сцене Малого театра. Главные ее достоинства — образный язык (половина ее, по пророчеству В.Г. Белинского, войдет в пословицы) и глубина отражения русской действительности. В самом названии Грибоедов подметил характерную черту русской жизни — настороженное отношение к рациональному мышлению, хотя, если быть точным, горе Александра Андреевича Чацкого не от ума, а от того, что господствующее большинство — люди заурядного рассудка, которые изгоняют из своей среды и преследуют тех, кто умнее их. Чацкий — жертва торжествующей посредственности, в числе которой оказывается и его возлюбленная. Ему нет места в иерархической системе, наверху которой находятся Фамусов и Скалозуб, а внизу — Молчалин.
Вернувшийся после длительного пребывания за границей Чацкий увидел мало в чем изменившуюся российскую действительность, начал критиковать ее и остался непонятым. Более того, окружающим выгодно объявить его сумасшедшим и самим уверовать в это. О том, насколько близка к реальности пьеса Грибоедова, говорит тот факт, что русский мыслитель П.Я. Чаадаев, отличавшийся неортодоксальностью мышления, уже не на сцене, а в жизни был назван царем Николаем I сумасшедшим. На упрек Белинского, что в реальной жизни Чацкий, будучи умным, не стал бы разглагольствовать перед Фамусовыми, Грибоедов мог бы ответить, что в пьесе не обязательно все должно быть буквально так, как в действительности. Главное — соответствие по сути.
Грибоедов впоследствии написал еще несколько пьес, но ни одна из них не имела такого успеха, как выстраданное им «Горе от ума», навеки вошедшее в золотой фонд русской культуры.
В отличие от А.С. Грибоедова другой классик русской драматургии А.Н. Островский написал много замечательных пьес, не сходящих со сцены.
Островский начал с изображения купцов Замоскворечья, а закончил крупными полотнами русской жизни. С ним на сцену вышел неприкрашенный реализм. Для русской драматургии Островский сделал то, что М.Н. Глинка для русской оперы. Хотя основным своим объектом Островский избрал купеческую среду, он не остановился на ее поверхностном описании, а смог отобразить на ее материале сущностные свойства русского характера. Купец остается русским человеком, даже разбогатев, более того, он может, благодаря своим деньгам, раскрыть эти русские черты в полной мере. К тому же Островский постоянно включал в купеческую среду чуждый ей элемент, показав тем самым широкий спектр русской действительности.
В пьесе «На всякого мудреца довольно простоты» он изображает тип прожженного карьериста, не останавливающегося ни перед чем, которого, в конце концов, выводят на чистую воду. Постепенно Островский переходит к изображению провинциальной и помещичьей жизни. Он дифференцирует ее на основе имущественного ценза и индивидуальных характеров. Здесь встречаются «волки» и «овцы», осмеиваемые народные умельцы и «луч света в темном царстве» — Катерина из пьесы «Гроза». Отношения между полами и воздействие на них социальной среды вскрыты Островским в «Бесприданнице». Вследствие изменения русской действительности то одни, то другие пьесы из его обширного наследия становятся вдруг очень актуальными.
К концу XIX в. театр становится такой важной общественной силой, что все известные писатели пробуют себя в драматургии. Лучше всего это удалось А.П. Чехову.
Чехов начал с шутливых историй и до сих пор остается лучшим русским юмористом, над рассказами которого можно смеяться до упаду. Постепенно Чехов становится все более серьезным и, можно сказать, впадает в другую крайность. Как писал П.Н. Милюков, сумерки 1880-х гг. сделали Чехова «живописцем всероссийской тоски и скуки», верящим на контрасте, что «через двести-триста лет весь мир обратится в цветущий сад». Чехов, как и Алексей Толстой, — «двух станов не боец»: «Я не либерал, не конспиратор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником — и только… Моя святая святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода». Как говорил Чехов, он по капле выдавливает из себя раба.
На Западе Чехов — один из самых известных русских писателей. Особенно ценится Чехов-драматург. Корни такой любви, по-видимому, в том, что он оказался предтечей столь модного в Европе в XX в. театра абсурда. Герои пьес Чехова жизненны до полной бессмыслицы. Они ведут себя алогично. Нина Заречная влюбляется в заезжего писателя, хотя ее любит достойный и не менее талантливый молодой человек, который потом тоже становится писателем. Она губит свою жизнь, осознав это слишком поздно. Нелогичная русская жизнь, показанная на сцене с потрясающей глубиной, и делает Чехова предшественником театра абсурда. Рефрен его пьесы «в Москву, в Москву!» стал нарицательным.
Литературная критика и публицистика. Литературная критика на Руси всегда была тесно связана с публицистикой. Как и художественная литература, она поднималась до решения социально-политических и философских вопросов. В литературно-критических статьях под видом анализа художественных произведений высказывалось то, что напрямую нельзя было сказать из-за цензуры. Гениальные русские критики, как и писатели, не столько профессионалы, сколько пророки, обличавшие мир и звавшие на борьбу за лучшее будущее.
Великие русские писатели сохранили свою целостность, а вот публицистика расщепилась на противоборствующие лагеря западников и славянофилов, причем вначале не вполне очевидно, как Чаадаев и Хомяков — основатели соответственно западничества и славянофильства. В их последователях это расщепление выражено более отчетливо.
Белинскому были присущи самопожертвование, максимализм и мессианство, характерные для русского национального характера. «Неистовый Виссарион» мог сказать: «Литература расейская моя жизнь и моя кровь». В 1835 г., утверждая реализм в литературе, Белинский писал: «Истинная и настоящая поэзия нашего времени» есть «поэзия реальная, поэзия жизни, поэзия действительности». С реализмом связано его понимание народности — «альфы и омеги нового периода»: «Наша народность состоит в верности изображения картин русской жизни». Белинский первым осознал значение А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и других представителей великой русской литературы XIX в. Читая Белинского, создается впечатление, что в России вообще не существовало литературы до Пушкина. Верно то, что не было классической литературы.
Белинским владела мысль, что «цивилизационный процесс развития народов заключается именно в постепенном отрешении от случайности и ограниченности национального, для вступления в область сущности и всеобщности — общечеловеческого». Это дало основания заподозрить Белинского в космополитизме. Данная идея верна, если вместе с Г. Гегелем считать все национальное ограниченным и не включенным во всеобщее. Белинский был гегельянцем до определенного момента, пока Гегель не объявил все действительное разумным (в этом тоже есть смысл, если, по Гегелю, не все существующее считать действительным).
В противоположность В.Г. Белинскому славянофилы подчеркивали важность именно национальных корней русской культуры. Ярким представителем «почвенничества» в литературной критике был поэт и публицист Аполлон Александрович Григорьев (1822–1864). В свою очередь, у представителей революционно-демократического направления появилось немало еще более «неистовых» сторонников, чем Белинский. Представители разночинной интеллигенции Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889) и Николай Александрович Добролюбов (1836–1861) были атеистами, но на их бескомпромиссность и ригористичность повлияло то, что они вышли из священнической среды. Главный герой романа Чернышевского «Что делать?» Рахметов, спавший на гвоздях и поступавший с железной последовательностью и непреклонностью, напоминает средневековых религиозных аскетов и подвижников. По мере того как аскетизм мигрировал из религиозной сферы в светскую, перемещался и центр культурной борьбы. Главным достоинством литературной критики и публицистики стал максимализм, который демонстрировали ее наиболее значительные представители. Так, на повесть И.С. Тургенева «Накануне» ведущий критик некрасовского «Современника» Добролюбов откликнулся статьей «Когда же придет настоящий день?», что вызвало раздражение писателя.