Свободным и чистым тебя пронесем.
И внукам дадим, и от плена спасем.
Навеки!
Любовь к сыну, огульно обвиненному в терроризме, которому она 17 месяцев носила передачи, простаивая долгими днями и ночами в бесконечных очередях, соединилась у Ахматовой с любовью ко всему народу, оказавшемуся жертвой сталинского террора:
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Результатом этого синтеза стал «Реквием» (1935–1940), равного которому нет в мировой поэзии. Отвечая на просьбу, высказанную в тюремной очереди в Ленинграде: «А это вы можете описать?», Ахматова говорит: «Могу». И описывает:
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных Марусь.
В годы навязывания сверху стереотипов массового героизма, когда из репродукторов неслось бодрое: «У нас героем становится любой!», Ахматова писала «Поэму без героя» (1940–1962). Но подлинным героем, подвижником русской культуры была она сама. В шутливом стихотворении Ахматова писала, что «она научила женщин говорить». Она имела в виду — говорить стихами, говорить в высшем смысле слова.
К акмеистам принадлежал и Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938), репрессированный за стихотворение о Сталине.
В 1912 г., почти одновременно с акмеизмом возникает футуризм как еще одна реакция на символизм. Футуризм в России начался с творчества манерного Игоря Северянина (И.В. Лотарев; 1887–1941), провозгласившего себя эгофутуристом и воспевшего «ананасы в шампанском» (воспевшего буквально, так как Северянин на концертах распевал свои стихи). Продолжился футуризм первобытно грубым кубофутуризмом Алексея Крученых и Владимира Маяковского, намеренно эпатировавших публику. Футуристы выступали за полную свободу образов и слов, каждое из которых в своей изолированности объявлялось самодовлеющей ценностью.
Стихи одного из наиболее оригинальных футуристов Велимира Хлебникова (1885–1922) носят ярко выраженный экспериментальный характер. Хлебников пытался отделить слова от смысла и создать свой «заумный» язык. Он дал футуристам русское название «будетляне» и придумал много слов (например, летчик).
Футуристы уповали на будущее в соответствии со своим названием (от лат. futurum — будущее), но пренебрежительно относились к прошлому и настоящему. Владимира Владимировича Маяковского (1893–1930) благоговение перед будущим привело в революцию и соцреализм, призванный отражать мир с учетом коммунистической перспективы:
Я знаю, город будет,
Я знаю: саду цвесть,
Когда такие люди
В стране Советской есть!
Футуристы, казалось, были лучше всего подготовлены к новому постреволюционному будущему. Но даже они не ожидали того, что произойдет. Маяковский «стал трибуном революции». Его мощь и самоотверженность дали основания футуризму в виде ЛЕФа («Левый фронт искусств») претендовать на лидерство в советской поэзии. В последние годы жизни Маяковский занялся тем, что «плохо», и обратился к сатире. Пьесы «Клоп» (1928) и «Баня» (1929) пришли на смену поэмам «Владимир Ильич Ленин» (1924) и «Хорошо!» (1927).
Судьбы футуристов сложились по-разному. Маяковский в 1930 г. покончил с собой, Хлебников в 1922 г. умер в нищете, Северянин эмигрировал в Эстонию и в конце жизни иронически писал:
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
В молодости к футуристам принадлежал и Борис Пастернак, выступивший в печати с первыми стихами в 1913 г.
Его поэтический стиль возводят к эстетике импрессионизма. Поэт «во всем хотел дойти до самой сути», и не только стихами, но и прозой, оцененной Нобелевской премией по литературе (1958), он выразил ощущения от жизни в советское время. Реальная действительность привела Пастернака от сложных ассоциаций футуризма к реализму, хотя и не социалистическому. Он показал переживания русского интеллигента, заброшенного в XX в. и не нашедшего в нем места, тосковавшего по спокойному, безопасному XIX столетию и мечтавшему о лучшем будущем, которое оказалось далеким от мечтаний. Он думал, что хорошее останется, а плохое уйдет, но пришло неожиданное, небывалое. Главная мысль романа «Доктор Живаго» (1945–1955) выражается в словах: «За что боролись». Ведь ждали же революции и восхищались ею, вот и расплачиваются.
Пастернаку принадлежат такие строки о предназначении поэта:
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышит почва и судьба.
В первой половине XX в. творили выдающиеся поэты, не принадлежащие ни к какому направлению, такие как Максимилиан Волошин.
В печати он выступил в 1903 г., но свои наиболее значимые стихи написал о России в период революции:
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
«Двух станов не боец», Волошин призывал «быть человеком, а не гражданином». Он с болью в сердце воспринял разрушения и жертвы, которые несла революция, и пытался проникнуть в ее суть и связь с русской природой и русским национальным характером:
В этом ветре вся судьба России —
Страшная, безумная судьба…
Быль царей и явь большевиков…
Что менялось? Знаки и возглавья.
Тот же ураган на всех путях:
В комиссарах — дурь самодержавья,
Взрывы революции в царях…
И еще не весь развернут свиток
И не замкнут список палачей…
Бей в лицо и режь нам грудь ножами,
Жги войной, у собьем, мятежами —
Сотни лет навстречу всем ветрам
Мы идем но ледяным пустыням —
Не дойдем… и в снежной буре сгинем
Иль найдем поруганный наш храм, —
Нам ли весить замысел Господний?
Все поймем, все вынесем, любя, —
Жгучий ветр полярной преисподней,
Божий Бич! Приветствую тебя.
Стихотворение Волошина «Северо-восток» (1920), откуда взяты эти строки, перекликается со стихотворением Андрея Белого «Родине» (1917) и со «Скифами» Блока (1918). Поняв, «что каждый есть пленный ангел в дьявольской личине», Волошин призывает, пережив все безумства времени, остаться человеком:
Далекие потомки наши! Знайте,
Что если вы живете во вселенной,
Где каждая частица вещества
С другою слита жертвенной любовью,
Где человечеством преодолен
Закон необходимости и смерти —
То в этом мире есть и наша доля!
Памяти Александра Блока и Николая Гумилева Волошин посвятил стихотворение «На дне преисподней» (1922):
Темен жребий русского поэта:
Неисповедимый рок ведет
Пушкина под дуло пистолета,
Достоевского на эшафот.
Волошин первым одобрил поэтические опыты еще одной великой женщины-поэта — Марины Цветаевой.
Ее поэзия перекликается с русской песней — раздольной и вольнолюбивой. Такова и сама Марина Цветаева:
Не возьмешь мою душу живу!
Так, на полном скаку погонь
Пригибающийся и жилу
Перекусывающий конь
Аравийский.
Тема любви, как и у Ахматовой, главная для Цветаевой:
Вчера еще в глаза глядел,
А нынче — все косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел, —
Все жаворонки нынче — вороны.
Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»
«Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед», — вполне могла сказать без ложной скромности Марина Цветаева. А вот программа другого поэта:
Ведь радость бывает так редко,
Как вешняя звень поутру,
И мне — чем сгнивать на ветках —
Уж лучше сгореть на ветру.
Так в поэзии 1920-х гг. блеснул и сгорел Сергей Есенин.
«Последний поэт деревни» и первый русский подлинно народный поэт из крестьянских глубин, которые были до этого в основном лишь восприемниками высокой культуры. С Есенина началось обратное воздействие широких народных масс на культуру. Он не только выразил народную стихию, он часть ее. Свою душу Есенин сравнивал с «безбрежным полем». Как писал Максим Горький, «Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии». Все его творчество и жизнь стихийны вплоть до загадочной смерти, а возможно, убийства.
Для Есенина характерна естественность и предельная искренность. Многие его стихи воспринимаются как народные песни. «Чувство родины — основное в моем творчестве» — так заявить у Есенина больше прав, чем у любого другого русского поэта. Оставаясь певцом русской деревни, Есенин приветствовал ее промышленное преобразование: «Через каменное и стальное вижу мощь я родной стороны». Оглядываясь на свою недолгую жизнь, Есенин писал: «Словно тройка коней оголтелая прокатилась во всю страну». Про Есенина крестьянский поэт П.В. Орешин (1887–1938) написал после его гибели: «Пир земной со славой ты отпировал».