К Есенину близки крестьянские поэты, предшественники будущих «деревенщиков». Среди них выделяются Николай Алексеевич Клюев (1887–1937) и Сергей Антонович Клычков (1887–1940). Поэзия Клюева несет в себе ярко выраженные фольклорные начала и проникнута мечтами о «мужицком рае». Влияние стихов Клюева чувствуется у раннего Есенина. Россия предстает у Клюева как «вещая пряха», которая «прядет бубенцы и метели».
Революция 1917 г. создала поэтов, прославивших подвиги Гражданской войны. Среди них Эдуард Георгиевич Багрицкий (Дзюбин; 1995–1934), который в стихотворении «Смерть пионерки» (1932), писал:
Нас водила молодость в сабельный поход,
Нас бросала молодость на кронштадтский лед.
Поэзию молодости, которая стремилась «выстрелом рваться вселенной навстречу», продолжают поэты 1930-х гг., среди которых своей самобытностью выделяется Павел Николаевич Васильев (1910–1937). С Васильевым пришли новые ритмы и рифмы, которые потом использовали поэты-шестидесятники.
В страшные годы Великой отечественной войны расцвел талант Александра Твардовского, чья «книга про бойца без начала и конца» — поэма «Василий Теркин» (1941–1945) поднимала солдат в бой и давала им отдохновение в минуты передышки.
В подлинно народном герое поэмы Василии Теркине представлены выдающиеся качества русского солдата, которые признавали даже враги, — невероятная выносливость, смекалка, юмор, чувство локтя.
Переправа, переправа!
Пушки бьют в кромешной мгле.
Бой идет святой и правый,
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле…
И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за Родину пали,
Но она — спасена.
В знаменитом стихотворении «Я убит подо Ржевом» (1946) вдруг неожиданно возникает отголосок философии «общего дела» Н.Ф. Федорова:
Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг, —
О, товарищи верные,
Лишь тогда б на войне
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне.
Красоту Руси, ее церквей воспел Дмитрий Борисович Кедрин (1907–1945) в поэме «Зодчие» (1938), посвященной легенде о строительстве храма Василия Блаженного мастерами Бармой и Постником:
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды…
Та церковь была —
Как невеста!..
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь —
От подвалов и служб
До креста.
И спросил благодетель:
«А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?»
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
«Можем!
Прикажи, государь!»
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова…
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд.
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Нели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
Вопросом о сущности красоты задается Николай Алексеевич Заболоцкий, (1903–1958), проникновенно советующий: «душа обязана трудиться». В стихотворении «Некрасивая девочка» (1955) он пишет:
…что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
В начале 1960-х гг. наступает время хрущевской «оттепели» и происходит творческий взрыв. Появляется целая плеяда молодых поэтов с новыми рифмами и темами. Они собирают на свои выступления огромные аудитории. Это Евгений Евтушенко (р. 1933), Роберт Рождественский (1932–1994), Андрей Вознесенский (1933–2010), подправивший в эпоху Интернета в модном постмодернистском ключе Сергея Есенина: «Я буду воспевать всем существом поэта шестую часть земли с названьем кратким „ru“».
В отдалении от шумной эстрадной поэзии стоял продолживший череду трагически погибших русских поэтов XIX–XX вв. Николай Михайлович Рубцов (1936–1971), воспевший свою «тихую свою родину»:
Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил…
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл…
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
Рубцов воспитывался в детском доме, затем, как он сам писал, снимал «углы», ночевал у товарищей и знакомых, и лишь за полтора года до гибели получил квартиру в Вологде, в которой и был убит, став поистине «кровным сыном жестокой русской музы». Читая стихи, не только свои, Рубцов включал в них всего себя, полностью отдаваясь до последних глубин души и как бы даже самого тела.
По словам В.В. Кожинова, «в поэзии Николая Рубцова есть отблеск безграничности, ибо у него был дар всем существом слышать ту звучащую стихию, которая неизмеримо больше и его, и любого из нас — стихию народа, природы, Вселенной»[124].
Завершает поэтический XX в. Нобелевский лауреат (1987) Иосиф Бродский (1940–1996), вынужденно эмигрировавший из СССР. В стихотворении «Стансы» (1962) он писал:
Ни страны, ни погоста
Не хочу выбирать.
На Васильевский остров
Я приду умирать.
Проза. В 1880-е гг. в романах Петра Дмитриевича Боборыкина (1836–1921) впервые на сцену выходит декадент, отвернувшийся от народнических идеалов предыдущего десятилетия. Декадентство — обратная сторона символизма, который вел в заоблачные высоты, и на фоне которого делалось все более заметным убожество реальной жизни. Вечная правда там и тусклая обыденность здесь. Чем сильнее манит запредельность, тем мрачнее представляется будничная жизнь. Декадентство не только изображало торжествующее мещанство, но и оправдывало его: «И зло, и благо… два пути — ведут к единой цели оба, и все равно, куда идти» (Д.С. Мережковский). В произведениях русского декадентства присутствуют имморализм, асоциальность, мистицизм, эротизм, манерность, искусственность. В романе Федора Сологуба (Ф.К. Тетерников; 1863–1927) «Мелкий бес» (1902) главный герой, провинциальный учитель, стремится к карьере настолько рьяно, что в конце концов трогается рассудком.
Леонид Андреев, крупнейший писатель дореволюционного периода, отличавшийся глубоким проникновением в психологию человека, предчувствовал серьезные потрясения в жизни России.
Андреев — дитя символизма и декадентства. Его изображение человеческих бездн ужасало. Лев Толстой сказал о нем: «Он пугает, а мне не страшно». Андреев не только пугал, но и предупреждал. От «Бездны» (1901) через «Иуду Искариота» (1907) и до последнего своего неоконченного романа «Дневник Сатаны» (1919) Андреев исследовал зверя, сидящего в человеке, который страшнее самого дьявола.
В раннем рассказе «Большой шлем» (1899) писатель затронул тему, которая станет лейтмотивом искусства XX в., — тему одиночества человека среди людей, в толпе. Герой постоянно общается с окружающими, но они видят лишь поверхностное в нем, то, что хотят видеть и чем он поворачивается к ним, общее всем, и не замечают его как существо особенное, единичное, уникальное. В романе «Сашка Жегулёв» (1911) Андреев показывает трагизм революции и тщетность ее идей. В рассказе «Ночной разговор» (1915) Андреев предсказал поражение Германии не только в Первой, но и во Второй мировой войне. Писателю присуща глубинная метафоричность и проницательность, позволяющие говорить о нем, как о писателе-философе.
Традиции русской реалистической литературы в первой половине XX в. продолжали В.В. Вересаев и А.И. Куприн. В пору декадентства, когда преобладали «мелкие бесы», Александр Иванович Куприн (1870–1938) создал замечательные произведения о любви: «Поединок» (1905), «Суламифь» (1908), «Гранатовый браслет» (1910). После революции он эмигрировал, но в конце жизни вернулся умирать на родину.
Вернулся на родину и Алексей Николаевич Толстой (1882–1945), создавший прекрасные эскизы революции («Похождения Невзорова, или Ибикус», 1924) и ее панорамную картину в романе «Хождение по мукам» (1922–1941), начатом в эмиграции и законченном по возвращении положительным аккордом. Затем Толстой углубился в историю, написав замечательный роман «Петр I» (1929–1945). В годы Великой отечественной войны он зарекомендовал себя как выдающийся публицист («Русский характер» из «Рассказов Ивана Сударева», 1942–1944).
Вошедший в литературу своими дореволюционными рассказами Викентий Викентьевич Вересаев (1867–1945) также написал роман о революции с характерным названием «В тупике» (1923). Его герой — «честный, благородный, непреклонный» — не может принять Октябрьской революции. Земский врач и марксист, он переживает, что «теперь замутилось солнце и гаснет, мы морально разбиты, революция заплевана, стала прибыльным ремеслом хама, сладострастною утехой садиста». Здесь в реальности предстает предсказанный Дмитрием Мережковским «грядущий хам». Роман Вересаева перекликается с «Доктором Живаго» Бориса Пастернака. К концу жизни Вересаев ушел в литературоведение, создав прекрасную книгу «Пушкин в жизни».