В рамках производственной темы изображался и конфликт человека с преобразуемой природой. Еще в 1960-е гг. это трактовалось в приподнято-романтических тонах, а человек представал в виде самоотверженного покорителя. Одно из лучших произведений на эту тему «Серебряные рельсы» Владимира Алексеевича Чивилихина (1928–1984). Но очень скоро обострение экологической проблемы заставило существенно скорректировать изображение взаимоотношений человека и природы.
Следует упомянуть художественную литературу, которая приближается к научному описанию природы. Например, Владимир Алексеевич Солоухин (1924–1997) в книге «Трава» (1972) так скрупулезно описывает природу, делая ее главным героем произведения (продолжая свою же «Третью охоту», 1967), что само произведение воспринимается как научно-популярное. Искусство здесь выступает формой познания, выполняя важную синтетическую функцию и преодолевая пропасть между наукой и искусством, о чем мечтали А.П. Чехов и другие писатели.
От классической русской литературы в современность прокладывает мостик А.И. Солженицын.
Русской культуре всегда было присуще затрагивать самые болевые точки общества. Солженицын вошел в русскую литературу повестью о дне жизни заключенного «Один день Ивана Денисовича» (1951). Затем последовало художественное исследование системы политических репрессий и лагерей — «Архипелаг ГУЛАГ» (1958–1968). Солженицын почти в одиночку противостоял государственной машине, подвергался официальной травле, был выслан из СССР и продолжил свою обличительную деятельность за границей. Солженицын — это Курбский XX в., в котором разящая публицистичность сочетается с «религиозно-патриархальным романтизмом» (А.Д. Сахаров).
Другой прямой продолжатель золотого века русской культуры — Василий Макарович Шукшин (1929–1974), писатель, артист, кинорежиссер, разносторонне одаренный человек со своим неповторимым языком, который он ввел в литературу и кино. Благодаря Шукшину на экраны вышел наивный человек из крестьянской глубинки, которого прежде не было в кинематографе. В кинофильме «Калина красная» Шукшин поднялся до широких обобщений советской жизни. То же он был готов сделать в литературе, но умер слишком рано, не воплотив свои замыслы.
Рядом с Шукшиным стоят писатели-деревенщики, главным содержанием произведений которых была жизнь в деревне. С болью в сердце они отображали отрыв крестьянина от земли и разложение русской деревни, которую воспринимали как хранительницу народных традиций. Предтечей деревенщиков был Валентин Владимирович Овечкин (1904–1968), более очеркист, чем беллетрист, чьи «Районные будни» детально зафиксировали кризисную ситуацию на селе. В последующие годы в произведениях Василия Белова, Федора Абрамова (1930–1983), Владимира Солоухина, Бориса Можаева (1923–1996), Виктора Астафьева (1924–2001) и др. обострилась тоска по ушедшей патриархальности. Самый известный из писателей-деревенщиков — Валентин Распутин, в повести «Прощание с Матерой» (1976) описавший переселение крестьян с родной земли, отводимой под водохранилище.
Его повесть «Прощание с Матерой» — вершина «деревенской» прозы. В ней глубоко осознается тот факт, что основа культуры — мать-земля, на которой она возникла. С гибелью Матеры гибнет не только деревенский уклад, но в конечном счете культура, которая на ней произрастает. Уходит на дно будущего водохранилища не только кусок территории с деревьями и кладбищами, но основа нынешней и грядущей культуры. Подавляющее большинство жителей деревни, в основном стариков и старух (молодежи почти нет), не хочет покидать обжитых мест, где находятся возделанная ими земля и останки предков. На их стороне полностью симпатии автора, и их нравственная сила и правота выражена необычайно энергично. Среди отрицательных персонажей фигурирует начальство, коему поручено организовать переезд, да несколько пришлых людей, которые вместе с местным оторвавшимся от корней пьяницей рубят и сжигают деревню, уничтожают жизнь и память Матеры. Коренные жители и сама природа что есть силы сопротивляются все той же преобразовательной мощи человека и терпят поражение, повергая читателей в скорбь и раздумья.
В повести «Пожар» (1985) растаскивание государственного имущества мошенниками, ворами и несунами напоминает пожар всенародный. Но главное для писателя не поверхностная вещественно-материальная аналогия, а люди, их нравственное состояние. Здесь вновь видим противостояние людей случайных, «туристов», которых мы встречали в деревенской прозе (место действия повести — старинный поселок, заполненный в основном пришлыми людьми), и главного героя, оставшегося чуть ли не последним из могикан, коренных жителей, которым близка судьба родной земли. Багровое зарево пожара как бы возвращает нас к теме революции, которая тесно переплелась с темой судьбы страны.
«Пожар» Распутина критиковали за публицистичность. В наш век глобальных опасностей писатель остро чувствует грозящую беду и отсюда желание вмешаться в ход событий настолько сильное, что оно как бы прорывает художественную ткань произведения. У большого писателя это не вредит художественности, просто за счет возрастания публицистичности (непосредственного личного вмешательства писателя в произведение) меняется ее соотношение с собственно художественностью. Как в прежние времена, так и сейчас большой писатель не может не быть публицистом.
«Прощание с Матерой» можно отнести и к жанру экологической литературы 1960-1970-х гг. Другие примеры экологической художественной литературы: «Царь-рыба» Виктора Астафьева, «Белый пароход» Чингиза Айтматова (1928–2008), «Белый Бим Черное Ухо» Гавриила Троепольского (1905–1995), «Не стреляйте в белых лебедей» Бориса Васильева (р. 1924). Предтечей подобной литературы можно считать Михаила Пришвина. В повести «Царь-рыба» (1976) Виктора Николаевича Астафьева рыбак предстает перед читателем в качестве хищного браконьера, а рыба (не конкретизированная по виду) — как символ уничтожаемой природы. Все симпатии автора на стороне рыбы (природы), и ее избавление от человека предстает как финальная мажорная нота и кульминация всей повести.
В противоположность деревенщикам появились «городские» писатели, среди которых выделяется Юрий Трифонов, не только изобразивший современность, но и по-новому заглянувший в прошлое.
Если «Тихий Дон» Михаила Шолохова представляет собой грандиозную эпопею, поражающую масштабностью охвата событий, то в более поздней литературе, посвященной революционной теме, на передний план выходит психологическая линия. В повести Трифонова «Старик» (1978), действие которой тоже происходит на Дону, особенно важны нравственные переживания героя относительно оправданности его действий. Это та же проблема «должно ли добро быть с кулаками», которая занимала Толстого, Достоевского, Горького. У Шолохова переживает и мучается проигравший, как у Михаила Булгакова в «Белой гвардии». У Трифонова показано, что достижение справедливости насильственным путем вызывает сомнения и даже деформацию личности победившей (напрашивается параллель с притчей из «Плахи» Чингиза Айтматова о человеке, убившем врагов, но после этого застрелившемся; действие в ней также протекает в годы Гражданской войны). Насилие требует обесчувствования человека (несгибаемый революционер Шигонцев в «Старике» говорит: «Главное — ничего не чувствовать»). Человек может потерять свой человеческий облик, нравственное перерождение грозит самому совершающему насилие, и на смену уничтоженному злу рождается новое зло. Вот что беспокоит героя повести «Старик» и самого Трифонова. Испытание насилием, как и испытание властью (что хорошо показал еще Леонид Андреев), возможно, самые сильные искушения, через которые проходит человек. Юрий Трифонов говорит о «багровом зареве», ослепившем его героя, и потоке, подхватившем его.
Близок к Трифонову и Юрий Маркович Нагибин (1920–1994), тоже реалист и описатель нравов. У этого прекрасного рассказчика нет трифоновского завораживающего изящества стиля, но он верен себе и своим образам. Герой рассказа «Морелон», в котором при всей его внешней несуразности есть глубоко внутри сильное и незыблемое нравственное чувство, по-своему сродни героям Трифонова.
Феноменальный рассказчик Сергей Донатович Довлатов (1941–1990), продолжая традиции Н.С. Лескова, раскрывает суть эпохи застоя. Гениальный Венедикт Ерофеев (1938–1990) подчеркнул алкогольный аспект советской жизни в повести «Москва — Петушки» (1969–1970), фантасмагорически усилив его. Чингиз Айтматов в «Буранном полустанке» соединил два пласта жизни: эпопею освоения космоса и обыденную жизнь затерянного в степи полустанка. Синтез удался и объемный характер произведения несомненен. Юрий Поляков (р. 1954), вонзивший свое сатирическое перо в последние десятилетия советской эпохи, столь же глубоко и иронично анализирует новые реалии постсоветской действительности. Закончилось столетие «Повестями последнего времени» Владимира Крупина (р. 1941), нежными и апокалипсическими.
Драматургия. В начале XX в. театр стал так популярен, что многие писатели — Чехов, Горький, Андреев и др. — создавали для него произведения. Первые послереволюционные пьесы: «Бронепоезд 14–69» Всеволода Иванова, «Любовь Яровая» Константина Тренева (1876–1945), «Разлом» Бориса Лавренева (1891–1959). В сатирических пьесах Владимира Маяковского много злости по отношению к обывателям страны Советов. Занимательнее и глубже пьесы Николая Робертовича Эрдмана (1900–1970) «Мандат» и «Самоубийца», в которых критике подвергаются основы советского строя. Автор сценария всенародно любимого фильма «Веселые ребята», он был арестован и сослан. В послевоенные годы Эрдман написал прекрасный сценарий к фильму «Верные друзья».
Большой резонанс вызвала пьеса Михаила Булгакова «Дни Турбиных» по роману «Белая гвардия», которая стала визитной карточкой советского МХАТа.