Думать о том, что теперь будет, было невыносимо. Но поганые мысли о том, что теперь придется бояться копов и правосудия, постепенно начинали заполнять периферию сознания.
Проснулся Альк ближе к полудню, садясь на кровати и выдергивая меня тем самым из беспокойной дремы.
— Что, опять всю ночь глаз не сомкнула? — хрипло проговорил он.
— Сложно уснуть после такого, — я даже попыталась слабо ему улыбнуться, но тон у меня вышел все равно мрачным. — Как ты себя чувствуешь? Как рука?
Невооруженным глазом было видно, что повязка намокла, потому я и взялась снова за аптечку, которую заблаговременно оттащила сюда, зная, что проще ухаживать за больным, когда он находится в постели. Сев на кровати напротив Алька, я первым делом достала ножницы, намереваясь разрезать бинты.
— Нормально. Мне и хуже доставалось, — тоном, словно он хочет меня утешить, отозвался Альк, покорно позволяя мне проводить все манипуляции с его ранами.
Хуже, чем когда тебя резал ножом гребанный псих, от чьего трупа потом пришлось избавляться? Да уж.
Впрочем, я не знала, имеем ли мы право обсуждать произошедшее, или же прошло еще недостаточно времени. Когда Альк вот так просто говорил со мной, был рядом, открытым и добрым, мне хотелось сказать ему очень многое в ответ. И было сложно сдерживать себя в этом. Мне хотелось сказать о том, что этот ублюдок заслужил смерти. Что он давно не был человеком, и что его здоровая часть психики погибла давным-давно. Что лучше бы убила его сама... Но я не знала, что чувствует сам Альк по этому поводу. У него не было причин ненавидеть Даррена. И то, что он его убил...
Я не знала, что он мог испытывать. И потому — боялась лезть в это.
— Тебе не страшно? — тихо спросила я, аккуратно избавляя рану от последних остатков повязки и готовясь ее обработать. — Ведь мы... Я не знаю, что теперь с нами будет.
Да уж, как бы я ни боялась наговорить Альку что-то не то, держать язык за зубами до конца я не умела.
— С тобой — ничего, — совершенно спокойно ответил он. — Ты не сделала ровным счётом ничего. Не тронула тело ни единым пальцем. Да и следы крови ты не убирала, а я. Он напал, вырубил тебя, а очнулась ты на следующее утро, когда дома никого не было.
Стоило ему начать говорить, как я даже замерла, непонимающе уставившись на него. Альк, хотелось сказать мне, что ты несешь такое вообще?
— И на каждом допросе ты будешь говорить именно это. Ты поняла меня? Никаких возражений. Что бы тебе копы не говорили, как бы не убеждали, какие бы привилегии не обещали для меня — у тебя есть одна версия событий, которую я озвучил.
— Но… — попыталась вклиниться я, но Альк сжал челюсти и одним грозным взглядом пресек все мои возражения.
— Мне дед не даст сгнить в тюрьме. Это его привилегия — сжить меня со свету. Так что за меня можешь не переживать. Тем более, что я несовершеннолетний.
Я нахмурилась, когда он явно дал понять, что не шутит. И какое-то время молчала, пытаясь переваривать все сказанное им.
— Зачем тебе это? — вырвалось у меня, прежде чем я успела обдумать свой вопрос. — Брать на себя всю... Я не понимаю, — я даже всплеснула руками обычным жестом. — И зачем ты вообще думаешь об этом? Мы сбежим, никто никогда об этом не узнает... Ведь правда же?
Уж лучше бы он и впрямь сказал мне, что нас никогда не поймают за это преступление. Не смогут связать смерть Даррена с нами. Зачем обдумывать то, что будет... Последнее даже поднимало внутри меня нечто, похожее на панику.
— Потому что меня вытащат в любом случае. Ясно? Один раз вытащил и второй раз вытащит. Его эго не позволит мне укрыться от него в тюрьме. Только не после всего, — последнее он буквально прорычал, но после, было видно, сделал над собой усилие, чтобы снова успокоиться.
Какое-то время я молча забинтовывала руку Алька, пытаясь переварить все сказанное им. Внутри снова сработал переключатель — раз он говорит что-то сделать, значит, так и будет. Только так мы справимся. До тех пор, пока можем положиться друг на друга. Пока между нами есть негласное доверие, что второй не подведет.
Но как же это было, блять, сложно.
— Так что не переживай и не забивай себе голову, — возвращаясь к своему мягко-спокойному тону, продолжил Альк. — Он явно был алкашом. А после нескольких суток в воде побои будут не видны. Никто не будет проводить вскрытие и устанавливать причину смерти какого-то алкаша. А тебе надо научиться жить дальше, не погрязнув во всём этом. Для тебя ничего этого как-будто никогда и не случалось. Забудь. Выкинь из головы.
Все, что я смогла сделать после его тирады — лишь устало придвинуться ближе и уткнуться лбом ему в грудь.
Мне так много хотелось ему сказать. Особенно после его слов про тюрьму и деда.
Я должна была благодарить его. Отчаянно, горячо и до конца своей жизни. Дать понять, от какого кошмара он меня избавил. Но никаких слов мира для этого не хватит, и все, что я могу — это благодарить его своими поступками.
Я бы хотела ему сказать, как мечтала бы защитить его в ответ. Спрятать подальше от всех этих неприятностей, туда, где он больше не будет никуда и ни от кого бежать. Если бы я могла...
Я хотела бы ему сказать, что буду рядом. Даже если этого будет недостаточно — плевать. Ведь это все, что я могу сделать для него в ответ.
— Нам нужно ехать, — тихо произнесла я вместо всего этого. — Как можно дальше. И как можно дольше.
Я ощутила, как Альк тихонько погладил меня по волосам здоровой рукой. И в этом жесте было столько же заботы и нежности, сколько и в том, как яростно он был готов защищать меня от тюрьмы.
Как в том, что он сделал для меня вчера.
— Собирайся. И стащи у этих богатеев консервов и вина. Пусть подумают, что это уборщица или тупые грабители.
Поднявшись с кровати, Альк завернулся в простыню и направился в ванную.
Мне не надо было повторять дважды. К тому же, в голове я уже составила план того, что нам нужно было взять с собой и собрала почти все необходимые вещи. Подготовила Альку одежду и оделась наконец сама.
Оставалось надеяться на то, что все, что могло пойти не по плану, уже произошло вчера.
15. Как мы вели откровенные разговоры
Трасса US-101 — US-99
Хилдбург, Калифорния — Кертин, Орегон
Я молча заняла водительское сиденье, давая тем самым Альку понять, что вести машину с раненой рукой — плохая идея. Понадеялась, что он не станет противиться, потому что спорить с ним у меня не было уже никаких сил.
Сколько мы проехали? Учитывая мой опыт вождения и не такую высокую скорость, как мог набирать сам Альк, плюс нашу совместную усталость — казалось, что совсем немного. Но я понимала, что нужно дожать до вечера и какого-нибудь совсем захудалого мотеля, хотя в этой части Калифорнии, как ни крути, не было бедного пригорода. Мы приближались к границе с Орегоном, и при самом наилучшем раскладе нам следовало ее миновать — от Калифорнии тошнило уже во всех смыслах этого слова.
Так и случилось, что солнце уже заходило, а мы все ехали. Практически без остановок. Мне хотелось сдохнуть от усталости, но я старалась никак этого не показывать. К тому же, от мысли о том, что мы удаляемся с каждым километром от совершенного преступления, становилось немного легче.
— Как твоя рука? — спросила я в очередной раз, когда увидела краем глаза, что Альк зашевелился, просыпаясь.
Как ни странно, я не говорила почти все это время. Старалась сосредоточиться на дороге, но было что-то еще. Словно какой-то внутренний барьер, который не позволял мне дурачиться со своей обыкновенной болтовней.
Словно подсознанию это казалось совсем неуместным теперь.
— Нормально, — буркнул парень, но по его слабому голосу, который я запомнила еще тогда, во время его болезни, я поняла, что ни хрена нормального. Пора делать гребанную остановку и искать ночлег.
Поэтому, стоило мне увидеть вдалеке огни придорожного мотеля, я не раздумывая свернула к нему. Водитель из меня был так себе — по крайней мере, я так решила, потому что, по ощущениям, за целый день пути мы проехали очень мало. Альк смог бы преодолеть это расстояние часов за шесть пути, не больше. Я успокаивала себя тем, что мы, по крайней мере, как-то двигались. Хотя могли бы остаться на месте из-за его ранения, как тогда, с болезнью.
Однако, стоило мне хлопнуть дверью пикапа, как я тут же ощутила непривычную прохладу, что было роскошью для южных штатов. Мы двигались на север. И это придавало сил.
Альку давалось с трудом даже такое простое действие, как выход из машины. Я уже начинала понимать, что ночка снова предстоит та еще. Добирались мы до номера с трудом, не говоря уже о том, чтобы уговорить парня поесть, сделать перевязку и помыться. Меня несколько напрягало на уголке сознания то, как на нас косился хозяин мотеля — сложно было скрыть наш не самый здоровый внешний вид, но я старалась отодвинуть эту мысль подальше.
— Завтра тебе будет лучше, — снимая в очередной раз намокшие сукровицей бинты, сказала я Альку. — Ведь правда же?
Да, Ванда, медсестра из тебя так себе, раз больной должен успокаивать тебя, а не наоборот.
"Больной", кстати, выглядел совсем хреново. Потому я и боялась, что ему может стать хуже, и я тогда совершенно не буду знать, что с этим делать.
— Мне сейчас нормально, — снова в своей манере ответил Альк. — Просто надо руку завтра зафиксировать. И дезинфицировать перед каждой перевязкой. А ещё в ближайшей аптеке купить противовоспалительные какие-нибудь.
Каждый раз, когда я обрабатывала его руку и смотрела на рану, вспоминала, какой же все-таки Даррен придурок. И все больше укреплялась в мысли о том, что многое бы поставила на то, чтобы самой нанести ему несколько смертельных ножевых. Не за себя даже — хотя и поэтому тоже; а потому что портил жизнь всем тем, кто хоть как-то обо мне заботился.
Альк вообще не должен был связать свою жизнь с моей, если бы не случай. И всего этого с ним бы не произошло, не реши он мне помочь.