из числа которых со временем сформировалось раннелиберальное направление, признавали, что некоторые институты Конфедерации постепенно пришли в негодность и нуждались в обновлении, соответствующем времени. Наконец, «новые республиканцы» выступали за принятие французской модели 1791 или 1795 гг. Но между этими крыльями, часто отличавшимися друг от друга в отдельных частях, имелись разнообразные переходы и «серые зоны».
Чем дольше все это теоретизирование оставалось бесплодным, тем больше усиливались ожидание и нетерпение. Этот процесс поляризации в конечном счете омрачал и образ прошлого. Если мыслители старших поколений, формировавшие общественное мнение, например, Галлер, Бодмер и Брайтингер, при всей необходимости приспосабливаться к новому времени, еще высоко ценили традиционные ценности Конфедерации, то видный историк второй половины века Исаак Изелин из Базеля демонстрировал решительно изменившееся отношение к истории. Все исторически выросшее непригодно для современности, которая, в соответствии с симметрией разума, должно начинать с нуля. Так звучал в конечном счете его отрезвляющий вывод. Обученное Изелином молодое поколение будущих революционеров видело точки опоры только в истоках.
«Первоначальные кантоны Швейцарии» (а именно они соответствовали идеализированному взгляду этих людей на самую раннюю национальную историю) выросли из духа свободы, равенства и братства, однако вскоре после своего благородного основания они попали в руки корыстных олигархов. Поэтому возобновить принципы, найденные на заре национальной истории, в духе 1789 г. означает снова направить преданную и обманутую нацию по предназначенному для нее пути — истинно патриотическое деяние.
10. Революция, хаос и переустройство (1798–1814)
Как и повсюду в сопредельных государствах, в Конфедерации Французская революция тоже высвободила определенный потенциал волнения на сельских территориях. Возбуждающими моментами были надежда на возможность сбросить феодальное бремя и ожидание, что подвластные территории достигнут наконец политического равноправия с городом. Носителями этих локальных движений были прежде всего представители сельской знати. Важнейшим из подобных волнений под знаком Французской революции оказался так называемый конфликт в городе Штефа, на территории, подвластной Цюриху, в связи с ограничением прав деревни в пользу городских прав. Требования «Штефского мемориала» об изменении отчислений, свободе торговли и занятия промыслом, о возрождении старых общинных прав, сформулированного в 1794 г., цюрихские власти рассматривали как якобинскую подрывную деятельность и покарали ответственных за происшедшее — представителей верхних слоев сельского населения и городских интеллектуалов — изгнанием. Однако этим дело еще не закончилось. Теперь в цюрихском сословном представительстве шло систематическое исследование правовых оснований господства города, причем с намерением поставить это господство под вопрос. Так основное настроение, проникнутое стремлением к сопротивлению, выразилось в архивных розысках — подлинное выражение переходного времени.
Новое приближалось тем быстрее, чем успешнее Французская республика, которая с 1795 г., оснащенная цензовым избирательным правом и сильной исполнительной властью, полностью служила интересам имущих классов, экспортировала революцию с помощью военных средств. После оккупации территорий Германии по левому берегу Рейна (1795), а также завоевания Северной и Средней Италии (1796–1797) стремительно возвышавшимся генералом Наполеоном Бонапартом положение Старой Конфедерации, буферной зоны между силами революции и реставрации, стало угрожающим. В начале 1798 г. ее завоевание уже было решенным делом. Под знаком ожидавшегося вступления французских войск некоторые кантоны «революционизировали» свои старые конституции сверху; в Базеле, Цюрихе и Шафхаузене сословное представительство стало теперь равноправным в политическом отношении. Но эта уступка не смогла в последнюю минуту остановить ход событий. В январе французские соединения вошли в Во, который несколькими днями ранее торжественно провозгласил свое освобождение из-под ига Берна и основание новой республики. Сам же Берн уступил военному превосходству в начале марта. Казалось, что Старая Конфедерация погибала почти безмолвно. До ожесточенного сопротивления новому соотношению сил дело дошло, однако, под сильным влиянием церкви в Центральной Швейцарии. Если Швицу пришлось после успешного начала борьбы капитулировать в мае 1798 г., то в Нидвальдене три месяца спустя еще раз вспыхнули восстания, потребовавшие больших жертв и среди гражданского населения.
Швейцария стала ареной военных столкновений. В 1799 г. действия австрийских и русских войск под командованием генерала Суворова на краткое время вызвали перелом в пользу консервативных сил, который, однако, был быстро аннулирован после новых французских успехов. Опустошения, причиненные войнами, грабеж со стороны французской оккупационной армии, увозившей в Париж; наиболее значительные государственные сокровища древних кантонов, даже самих медведей, живые символы суверенитета Берна, и связанные с этим кризисы снабжения имели следствием длительный недостаток финансовых средств, самым серьезным образом препятствовавший внутренним преобразованиям. Этому существенно способствовало программное и личное соперничество среди протагонистов новой республики. Разделились прежде всего мнения о том, насколько централизованной следует создавать новую государственность, и это означало в первую очередь, сколько собственной жизни должно было оставаться еще суверенным кантонам. Новый строй не мог стать популярным в столь враждебных ему условиях. Его неприятие значительным большинством населения объясняется тем, что новая Гельвеция[30] едва ли имела какое-то сходство со Старой Конфедерацией, а во многом стала ее прямой противоположностью. Но такое радикальное изменение вызвало модернизационный шок, продолжавшийся в течение длительного времени. В то же время тогда, в процессе лихорадочного экспериментирования, было предвосхищено многое, чему позже было суждено оказаться перспективным. Эти пять лет потрясли Швейцарию — Гельвеция стала лабораторией нового времени.
Освобождение или утрата свободы? Ответ на этот вопрос зависел как тогда, так и теперь от географического, социального и идеологического положения. Единства на сей счет не достигнуто и по сей день, как показали разные памятные мероприятия 1998 г., двести лет спустя после рассматриваемых событий, в Западной и Центральной Швейцарии. Внутренний переворот, внесенный извне, опирался на круг просвещенных патрициев правящих кантонов и прежде всего представителей имущего и образованного верхнего слоя в подвластных городах. Из первой среды происходил житель Базеля Петер Оке, из второй — гражданин Во Фредерик-Сезар де Лагарп. Оке был сыном богатого коммерсанта, вырос в Гамбурге, учился в Лейдене, сформировался под влиянием просветительской культуры Франции, где был как нельзя лучше знаком с влиятельными людьми. Не менее интернациональной выглядит биография Лагарпа. Патриций из Ролле сделал себе имя как воспитатель будущего русского царя Александра I, а у себя на родине писал политические и исторические труды, направленные против господства «бернских аристократов». Филипп Альберт Штапфер, в качестве министра образования несший ответственность за смело задуманные реформы воспитания в Гельвеции, был уроженцем подвластной территории в кантоне Ааргау, учился в Гёттингене и пребывал под влиянием философии Канта. Иоганн Генрих Песталоцци, тоже находившийся на службе у Гельветической республики в качестве реформатора воспитания и школы, происходил из обедневшей ветви уважаемой цюрихской семьи итальянского происхождения и рано оказался в оппозиции к властям. Его филантропическая и педагогическая деятельность среди сирот в опустошенном войной Стансе — одно из самых значительных памятных мест в Швейцарии.
Первая конституция Гельветической республики, принятая 12 апреля 1798 г., в разработке которой решающую роль сыграл Оке, хотя и была навязана Францией, но имела самостоятельные черты. Французская модель предопределила сильный пятиголовый орган исполнительной власти так называемых директоров. Отличаясь от своего образца, конституция Гельвеции предусматривала право избрания выборщиков для всех граждан мужского пола старше 20 лет, не менее пяти лет постоянно проживавших в своих общинах. Правда, мужчины определяли только выборщиков, которые назначали затем членов Большого совета. Этот элемент избирательной демократии для мужчин был уступкой конфедеративным традициям, введение же выборщиков, напротив, мерой предосторожности против слишком неистовых порывов народа, от которого не без основания опасались контрреволюционного движения назад, к старым порядкам. Чреватым последствиями оказался раздел территории государства. Старые кантоны уступили место двадцати двум новым, в том числе бывшим подвластным территориям Ааргау, Во и Тургау, на юге возникли Беллинцона и Лугано, а также Граубюнден (под названием Ретия) и Валлис. Из них после мер наказания против беспокойной Центральной Швейцарии сохранились в конце концов 19. У этих кантонов больше не было самостоятельных полномочий, не говоря уже о власти. С кантонами старого стиля должен был уйти в прошлое дух партикуляризма и привилегий. Но образ мыслей, ориентированный на общее благо, мог появиться только в последовательно сформированном едином государстве — таким было кредо «унитаристской» Гельвеции. Приверженцы новой Швейцарии, например Оке и Штапфер, вполне отдавали себе отчет в том, что этот гражданско-государственный процесс воспитания нуждается во времени и, возможно, принесет плоды только в будущих поколениях. Эксперимент под названием Гельвеция должен был устоять или рухнуть вместе со своей политикой в области образования.
Этой просвещенной целью — привести человека к высоким идеалам — проникнута даже конституция. Между оговорками, касавшимися избирательного права, и определениями гражданства Оке вкрапил педагогические максимы, которые должны были пробудить мертвые буквы конституции к моральной жизни. Речь шла о том, что индивид должен быть предан Отечеству, своей семье и бедным, что, почитая дружбу, впереди нее следует ставить свои обязанности. Если расшифровать данное положение, то получится: законы предшествуют клиентеле, новое государство выше корыстных групповых интересов, старые сетевые структуры ликвидируются. Правда, равенство, объявленное для мужской половины населения, обнаруживало некоторые ограничения. Так, небольшое еврейское меньшинство не было интегрировано в сообщество граждан государства. После долгих и отмеченных противоположностью взглядов дебатов, в ходе которых традиционный антисемитизм мог скрываться за просвещенными фасадами, окончательное решение было отложено. Вследствие этого евреи стали считаться иностранцами, имеющими право гражданства, и в качестве таковых хотя и не обладали политическими правами, но пользовались по меньшей мере гражданско-правовыми преимуществами.