.
Думается, однако, что условия Пирра отнюдь не «уничтожали» Рим. В то время Вечному городу ничто не угрожало. Более того, римлянам предлагался союз с одним из авторитетнейших в то время полководцев. Просто четко очерчивалась сфера влияния Рима и ставился надежный заслон его, экспансии на юг, а с этим уже вкусивший радость побед над соседними племенами сенат (или, по крайней мере, его воинственно настроенная часть) никак не мог согласиться.
Тем не менее условия Пирра едва не были приняты. Большинство в сенате было уже готово к заключению мира. И это указывает не столько на то, как удручающе подействовало на римлян поражение Левина[1162], сколько на то, что внешняя политика Рима еще не обрела свойственные ей в последующем «империалистические» черты. Однако планам Пирра на заключение соглашения с Римским государством не суждено было сбыться. В решающий момент они рухнули, как карточный домик.
Что послужило этому причиной? Здесь мы должны обратиться к речи Аппия Клавдия Цека в сенате.
Речь Аппия Клавдия.
Несмотря на то что некоторые нюансы, связанные с речью Аппия Клавдия, уже были рассмотрены нами в главе, посвященной источникам, возникает необходимость вернуться к ней еще раз, однако на этот раз взглянуть на нее уже под другим углом зрения.
Удивительно, но римские традиция оставляет двойственное впечатление относительно деятельности Аппия Клавдия до времени войны с Пирром. С одной стороны, Аппий Клавдий был инициатором создания известной дороги (Appia via) и проведения в Рим воды {Appia aqua), с другой — составленные при его активном участии цензорские списки были сделаны столь небрежно, что его коллега Гай Плавтий, устыдясь этой недобросовестности, досрочно сложил с себя цензорские полномочия (Liv., IX, 29, 6–7). По настоянию того же Аппия Клавдия род Потициев, в котором сан жреца, отвечающего за жертвоприношения Геркулесу, передавался по наследству, передал проведение данного обряда общественным рабам. За это святотатство, как сообщает Тит Ливий, род Потициев полностью вымер, а самого «инициатора реформ» — Аппия Клавдия — разгневанные боги лишили зрения (Liv., IX, 29, 9–11). Поневоле усомнишься: настолько ли был велик авторитет Аппия Клавдия среди его сограждан?
Что же касается самой речи, то о ней сохранились многочисленные упоминания в античной традиции (Enn., fr. 202, 3 Vahlen; Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10. 2; Ined. Vat.; Cic. Brut., 61; De senect., 16; Seneca Ep. mor., 114. 13; Tac. Dialog., 18). В нашу задачу не входит установление аутентичности речи Аппия Клавдия в изложении Цицерона и других древних авторов[1163]. То, что в их сообщениях имеется рациональное зерно, не подлежит сомнению. Но сыграла ли данная речь решающую роль в отказе римлян от мирных предложений Пирра, как это пытаются представить античные писатели?
Тот пафос, с которым древние непременно излагали речь Аппия Клавдия, передался и многим поколениям современных исследователей. Ярким примером тому может служить речь Μ. Бюдингера, произнесенная на праздновании юбилея Высшей школы в Цюрихе: «Предостережением и одновременно выразительным символом является почтенная фигура старца (Аппия Клавдия. — С. К.)… когда они (граждане. — С. К.) посла Пирра, лицемерного представителя эллинистического царя, если и не приказали бросить в колодец, как это сделали свободные греки по отношению к персидским послам, то все-таки продемонстрировали истинно римскую доблесть, прогнав с глаз уже колебавшегося сената.,»[1164].
Не менее живописен и рассказ И. Г. Дройзена: «…теперь он (Аппий Клавдий. — С. К.) одряхлел, ослеп, изнемог и давно уже удалился от общественных дел; но весть о предложении Кинея, о шаткости сенаторов побудила его еще раз поднять свой могучий голос… он, словно римский Чатем вошел в благоговейно молчавшее собрание. Мощными карательными словами увлек он колебавшихся, напомнил им о величии их задачи, о гордом сознании долга»[1165].
По словам В. Ине, «речь Аппия Клавдия была памятником славному времени, которое вызывало у последующих поколений чувство возвышенности»[1166]. При этом В. Ине не ограничился общей морализаторской оценкой речи, но дал и оценку ее исторической достоверности. «Это была первая речь, содержание которой имело неоспоримую ценность. Вероятно, более поздние поколения римлян имели дословный текст речи, и Цицерон говорит о ней как о литературном произведении признанной подлинности. Если в действительности это не так, то все-таки можно поверить, что, по крайней мере, содержание речи и в целом ход мысли оратора были сохранены в семейном архиве Клавдиев точно»[1167]. Таким образом, В. Ине хотя и ставил под сомнение полную аутентичность речи, донесенной до нас через «вторые руки», тем не менее не сомневался в общей ее направленности.
И даже Т. Моммзен, которого отличал весьма трезвый и критический взгляд на римскую историографию, занимал в данной связи аналогичную позицию и писал о том, что Аппий Клавдий своей «пламенной речью вдохнул в сердца более юного поколения непоколебимую энергию своей мощной натуры»[1168].
В подобном же ключе высказывались и высказываются многие другие исследователи. При этом некоторые из них не только относятся к истории с речью Аппия Клавдия с доверием[1169], но и отводят последней решающую роль в срыве переговоров между Пирром и римлянами[1170].
Что же побудило Аппия Клавдия, старого и слепого человека, прийти в сенат и произнести речь против предлагаемых эпиротом условий мира, тем самым фактически выступив за продолжение войны?
Т. Фрэнк считал, что Аппий Кладвий «был лидером популяров, империалистической парии в сенате»[1171]. Впрочем, указаний на это в источниках нет.
Более подробно подобную точку зрения обосновал А. Пассерини. По его мнению, старая римская аристократия была сторонницей проведения экспансии в южном направлении. Конкретным выражением этого стало строительство знаменитой Аппиевой дороги[1172]. Кроме того, А. Пассерини высказал еще одно интересное предположение: Аппий Клавдий должен был более других указывать на выгоды союза с Карфагеном, ибо политику дружбы с финикийцами Рим проводил с древнейших времен, унаследовав ее от этрусков[1173].
Сходную мысль высказал и венгерский ученый Е. Ференци: наряду с пафосом, патриотизмом и морализаторством в речи Аппия Клавдия постулируется конкретный политический совет, а именно возобновление существовавшего с давних пор союза с Карфагеном[1174].
К. Ломас также полагала, что Аппий Клавдий был «одним из немногих политиков, который отстаивал южное направление внешней политики Рима»[1175].
Между тем ряд ученых, отрицая решающую роль выступления Аппия Клавдия в отказе от мирных предложений Пирра, указывал в качестве альтернативы ей на миссию карфагенского флотоводца Магона, приведшую к заключению римско-карфагенского договора[1176]. Однако, поскольку миссия Магона состоялась после битвы при Аускуле, во время второго раунда переговоров Пирра с римлянами, от этой версии, на наш взгляд, все же следует отказаться. Думается, ближе всех к разрешению данной проблемы подошел Р. Шуберт. По его словам, «когда сенаторы в конце концов склонились к тому, чтобы дать Кинею отрицательный ответ, они уже твердо решили заключить мир с этрусками»[1177]. С суждением Р. Шуберта согласился О. Гамбургер, который, в свою очередь, заметил, что заключение мира с этрусками позволяло римлянам использовать действовавшие против них войска в другом месте, а успехи Т. Корункания в Этрурии облегчили заключение этого мира[1178]. Мы полностью разделяем такое мнение: речь Аппия Клавдия могла быть лишь внешним выражением причин отказа римлян от мирных условий Пирра, главная же причина крылась в заключении мира с этрусками и дополнительным наборе в римскую армию, что должно было значительно пополнить военный потенциал Рима. Кроме того, нельзя не учитывать и моральный фактор, на который указал Р. фон Скала: национальная гордость римлян могла также сильно противиться тому, чтобы позволить врагу-победителю диктовать условия мира в то время, когда Рим еще далеко не исчерпал свои ресурсы[1179].
В итоге Пирру был дан следующий ответ: союз и дружба с ним будут заключены только тогда, когда он покинет территорию Италии. Пока же царь будет находиться здесь, он будет считаться врагом римского народа и война с ним будет продолжена (Plut. Pyrrh., 19; App. Samn., 10, 2: Eutrop., II, 14; Zon., VIII, 2). Как точно отметил Ж. Каркопино, римляне начали тогда исповедовать нечто подобное «доктрине Монро[1180].
Итак, этот ответ означал срыв переговоров, вину за что можно полностью возложить на римскую сторону. В результате Кинею не оставалось ничего другого, как вернуться в Гарент для обсуждения с Пирром условий римлян.
Место похода Пирра на Рим в переговорном процессе. Что касается этого важного события и определения его места в переговорном процессе, то, как мы уже доказывали в главе, посвященной западной кампании Пирра, поход на Рим состоялся после посольства Фабриция и, соответственно, после первой неудачной миссии Кинея. Именно срыв мирных переговоров, в том числе по вине Аппия Клавдия, привел к эскалации военных действий со стороны эпирского царя и его походу на Рим.