Наверное, об этом можно судить лишь теоретически – в 1760‐х годах конкретные шаги в этой области были большой редкостью, а обязанности государства по охране здоровья всего населения не были сформулированы; доминирующим оставался принцип «управления, контроля, усиления налогового бремени»664, и в гораздо меньшей степени государство заботили помощь и участие в жизни народа. Но возникают новые вопросы, оценки, появление которых вызвано как беспокойством по поводу «вырождения», так и интересом, который вызывает мир чувств, его материальность и функциональность: определяются силы человека, исследуется его сопротивляемость, пороги усталости и слабости.
Помимо смещения интереса к внутреннему миру и едва начавшегося исследования чувствительности в эпоху Просвещения происходит и столь же важный поворот к миру внешнему, делаются робкие попытки изучения и определения количества сил человека, его способности противостоять усталости и границам, которые она может навязать. Одним из первых подобные вопросы с предельной ясностью задает Бюффон: «Цивилизованный человек не знает своих сил, не знает, сколько их он теряет из‐за своей изнеженности и сколько бы сил он мог приобрести, имей он привычку делать упражнения», к тому же он живет «в обществе, где голова работает больше, чем тело, и где ручным трудом могут заниматься лишь представители низших слоев»665. Это основополагающее замечание, показывающее ожидание более точной оценки физических сил человека, их предполагаемого совершенствования, а также предела возможностей человека; вместе с тем выражается сожаление по поводу отсутствия оценки самых «черных» работ, которыми занимаются представители «низших слоев» общества. При этом, по всей видимости, автор пренебрегает старыми цифрами, касающимися в первую очередь земляных работ на стройках Эльзаса, которые приводил Вобан666.
Наконец, последнее, что надо отметить, – это то, что в эпоху Просвещения на первый план выходят такие вещи, как прогресс, надежда на будущее, «специфически человеческая», как назвал ее Руссо, «способность к самосовершенствованию»667. Отсюда – беспрецедентная легитимация «большего», «лучшего», превосходства и либеральности, стремление узнать, «где пределы человеческих возможностей»668. Это меняет взгляд на вещи и на действия каждого.
Проступают контуры двух миров, которые будут постоянно сталкиваться, а порой не замечать друг друга: мир тех, кто работает и испытывает усталость, и мир тех, кто за этой усталостью наблюдает и оценивает ее. Первые усталость испытывают, вторые – изучают; таким образом, речь идет о двух бесконечно исследуемых сторонах «предела возможностей».
Вопросы о «пределе возможностей»
Возникает неслыханная доселе необходимость добиться «максимальной» реализации потенциала. Подобный интерес влечет за собой новые ожидания, появляются новые свидетельства, а также его питают новые источники сведений: путешествия с исследовательскими целями, открытость «другому», географические открытия669. Это демонстрирует трактат «О человеке» Бюффона, написанный в середине XVIII века; как пример экстремальной транспортировки тяжестей в нем упоминаются «константинопольские грузчики», поднимавшие и перемещавшие груз массой «900 фунтов»670 (около 450 килограммов), что более чем невероятно, а «исфаханские извозчики» приводятся в качестве примера экстремальной езды: «за четырнадцать или пятнадцать часов они преодолевали тридцать шесть лье»; готтентоты упоминаются как способные к экстремальному бегу по пересеченной местности:
Они предпринимают длинные пешие путешествия по самым крутым горам, в труднодоступной местности, где нет никаких проложенных дорог и троп; как говорят, эти люди проходят по тысяче – тысяче двести лье менее чем за шесть недель или за два месяца. Интересно, существует ли какое-то животное, за исключением птиц, с пропорционально более сильной мускулатурой, чем все другие живые существа; существует ли какое-то животное, которое могло бы выдержать столь долгую усталость?671
В центре внимания – определение количественного предела сопротивляемости. Изучаются даже религиозные верования «негров Лоанго», убежденных, что реликвии, которые они носят в своих мешках, «умеряют усталость», делая их «более легкими»672.
В начале XVIII века Жан Дезагюлье, механик-гугенот, эмигрировавший в Лондон, одним из первых пытался сопоставить поднимаемые тяжести, пройденные расстояния, скорость и продолжительность путешествий. Велись наблюдения, вырисовывались цифры: «Один носильщик может нести груз массой 200 фунтов и идти со скоростью три мили в час; грузчик, таскающий каменный уголь, может нести 250 фунтов, но не может идти на большое расстояние, чтобы разгружать свою ношу, хотя, с другой стороны, он часто поднимается с этим грузом по лестнице»673. Это эмпирическое, но беспрецедентное сравнение систематизирует данные Вобана о транспортировке тяжестей674. Конечно, мера усталости и расстояния здесь определены не точно, зато порог «переносимости» рассматривается по самым разным критериям – сила, скорость, затраченное время. Делаются долгосрочные выводы на основе анализа различных сторон одного и того же действия и различных особенностей организма – скорости и выносливости, силы и ловкости.
Начало исследований
Мало-помалу вопросы о пределе возможностей открывают более широкие перспективы. Чувствительность проявляется в окружении, в делах и фактах. Труд подсказывает необходимость проведения других исследований. Его анализ необходим в связи с опасениями «вырождения», а также в связи с переоценкой «утилитаризма»675, «энергии»676: таков «образ англичанина… прототипа энергичного человека [в произведениях различных авторов], от Вольтера до мадам де Сталь»677. Мир работающих людей, которым долгое время пренебрегали, начинает существовать по-новому, вплоть до того, что меняется его статус. Экономисты видят в нем в первую очередь движущую силу благосостояния: сила рабочих рук наравне с тем, что приносит владение землей или торговля, становится социальным фактором, коллективным ресурсом: «Все происходит так, как если бы труд был чем-то абстрактным и служил каким-то инструментом»678. Он неожиданно становится резервом реальной, прагматичной силы, призванной преобразить мир. Появляется не только «знание» классиков, но и ожидаемо эффективное «дело» эмпириков.
В результате усталость неизбежно начинают связывать со сноровкой, с материальными препятствиями, с физическим сопротивлением, даже если облеченные властью инспекторы мануфактур продолжают уделять внимание в первую очередь достигнутым результатам, а не испытываемым трудностям: «Мучительное существование этих людей… не вызывает у них никакого сочувствия»679. Однако изменения происходят не здесь, не здесь обновляются и старые описания, сделанные Бернардино Рамаццини680, сводившиеся к перечислению заболеваний, свойственных каждой профессии; им на смену приходят более проработанные образы привычного утомления; наконец, не здесь ослабевает уверенность баронессы Оберкирх, аристократки, убежденной, что видит счастье на лицах крестьян681. Этот «нездешний» мир принадлежал писателям, врачам, энциклопедистам, ученым, жаждущим проведения в жизнь своих исследований682. Благодаря им открывается беспрецедентное «поле», касающееся нравов, профессий, телесных язв, мало общего имеющее с вниманием, уделяемым Вобаном носильщикам и землекопам683. Вероятно, все эти исследования эмпиричны и приблизительны. Позы рабочих, «искаженные, как балетные па»684, оцениваются по-иному. Их оценивает «элита», претендующая на еще никому не известную роль «инженера» или «теоретика физического труда». Эта профессия была в значительной мере умозрительна, но ее появление демонстрирует действительное возобновление интереса к вопросу. «Энциклопедия» делает изучение «ремесел» непременным способом познания времени: «Именно у ремесленников следует искать самые замечательные доказательства проницательности ума»685. «Описание ремесел и профессий» становится главным предметом изысканий Королевской академии наук686. Благодаря «Универсальному словарю искусств и ремесел» анализ механических ремесел обновляет культуру: «Все, что написано о механических ремеслах, – пустяки по сравнению с распространенностью и благодатностью этого явления»687. Начинаются исследования, сталкиваются мнения. Появляются выводы, тем более скромные, что в значительной мере они представляют собой суждения ученых.
Жесты, орудия и приемы труда поначалу сравниваются, чтобы выявить те, которые уменьшают нагрузку, ограничивают усталость, повышают эффективность труда; не связанные между собой ситуации касаются работы поденщиков. Все это – лишь начало изучения вопроса, тем не менее здесь происходят некоторые изменения. Его цели «практические», такого до сих пор не было. Примеры множатся. Дюамель дю Монсо пишет, что использование для уборки пшеницы длинных и тяжелых кос, обычно применяемых для овса, заставляет тело «мучительно изгибаться»688, и в работе «Начала сельского хозяйства» (Éléments d’agriculture) дает рекомендации по поводу того, как надо ими пользоваться. В работе «Мастерство кровельщика» (Art du couvreur) он пишет о досадном упущении при кровельных работах – прямо на скате крыши при помощи доски и лестницы, по его мнению, надо устраивать плоскую поверхность, что позволяет работать «в самой удобной позе»689. Гюло сравнивает педали токарного станка, чтобы определить «самую удобную»690 – ту, которую легче всего приводить в движение благодаря приспособлению, схожему с «коромыслом весов». Энциклопедисты сравнивают движения веслами, во избежание бессмысленного утомления настаивая на том, чтобы «весло не вращали вокруг своей оси»691. По той же причине, сравнивая удары заступом, Шарль Кулон настоятельно рекомендует «не поднимать орудие труда выше, чем требуется»692. Даже строевой шаг на протяжении XVIII столетия становится предметом пристального изучения: анализируются перемещения, уделяется внимание экономии усилий, делаются тщательные описания. Движения становятся более точными: «Если солдаты будут поднимать ноги выше, чем требуется, это повлечет за собой потерю времени и вызовет бессмысленную усталость»; «Если солдаты, ставя ногу, будут сильно ударять ею о землю, это вызовет их бесполезную усталость»693. Жак-Антуан де Гибер в многократно издававшемся в конце XVIII века «Общем очерке тактики» говорит о маршировке как о выработке «тщательности», чему прежде не уделялось внимание, как о символе изменившегося взгляда на технику маршировки: «Когда левая нога выносится вперед на двенадцать дюймов, ее опускают на землю; тело, перемещаемое вперед, почти полностью будет опираться на левую ногу, пятка правой ноги поднята, она едва касается земли носком и готова сделать следующий шаг»694. Движения описываются очень тщательно, но цель этих описаний весьма конкретна: сделать маршировку «более удобной и не такой мучительной»695. Нет сомнений в том, что с этого разбора жестов и движений начинается обновление.
Внимание «количественной стороне действия»
В середине века становится более точным оценивание результатов работы и ее длительности. Впервые вместо санкций появляются часы. Чтобы данные были гарантированно правильными, замеры повторяются. Цифры, помимо прочего, фиксируются в нарядах на работу. Эти наряды составляют «инженеры» и информируют о них управляющих и администраторов. По всей видимости, усталость в них практически не упоминалась, но устанавливались новые пределы возможностей, вырабатывались нормативы, касающиеся количества перемещаемых грузов, дробления камней, уборки строительного мусора, расчистки дорог. Вот пример хронометража прохода одного маршрута:
Для этой цели было взято среднее расстояние; по часам засекли время, которое требуется повозке, чтобы преодолеть его; эту операцию повторили несколько раз, и общий результат составил в среднем один час двадцать минут. Это стали рассматривать как постоянную единицу измерения, с которой следует соотносить все остальные; в результате составили таблицу пропорций, помощник инженера может ею пользоваться, не боясь ошибиться, при прохождении любых возможных расстояний при производстве обычных работ696.
В середине века делаются более обстоятельные попытки расчетов оптимальных нагрузок, проводятся сравнения усилий, выстраивается иерархия результатов, – иначе говоря, оценке труда придается точность, которой раньше не было. Новшество постулирует различия и сходства разнообразных физических затрат; при этом оговариваются различные работы, вызывающие одинаковую меру усталости, утомление превращается в нечто модулируемое и контролируемое, определяется, во что оно «обходится» в различных ситуациях; в конце концов, все эти расчеты направлены на повышение эффективности труда.
В 1753 году Даниил Бернулли первым предложил использование математических уравнений для подтверждения уже упомянутых догадок Дезагюлье697. Он обнаруживает связь между «механическими» пропорциями, исследует вероятные совпадения, замечает, в частности, что переносимые тяжести зависят от расстояния: «менее тяжелые» грузы могут переноситься на бóльшие расстояния, и эта зависимость остается неизменной. Изменение одной части этой пропорции влечет за собой изменение другой: снижение тяжести груза позволяет переносить больше, а затраты труда при этом не меняются. Оригинальность этого вывода заключается в подсчетах, например в попытке «трактовать усталость»698, поддерживать ее на прежнем уровне, притом что действие меняется: подъем груза массой «двадцать фунтов на высоту трех футов» эквивалентен «подъему груза массой шестьдесят фунтов на один фут»699, это отношение постоянное и квантифицированное. Отсюда – изобретение «единиц работы»700 (в данном случае – подъем шестидесяти фунтов на высоту одного фута) и их возможная корреляция; отсюда же – крепкая связь между двумя аспектами действия и предполагаемым утомлением. Комбинация как будто была постоянной: сила и путь совпадали, вес и расстояние были неясны. Возможность для подсчета беспрецедентна: «Благодаря этому данные могут быть суммированы, разделены, вычтены, короче говоря, работа может стать предметом трезвого экономического анализа»701. Это решительный прогресс по сравнению с расчетами Вобана702: сила и расстояние, на которое перемещается груз, всегда пропорциональны друг другу. Это обосновывает стремление превратить усталость в «единицу цены»: установить неизменный уровень физических затрат для выполнения различных работ и поддерживать его; в конечном счете преследовалась единственная цель: «чтобы этот вопрос принимался во внимание»703. Это главное положение, в котором, как никогда ранее, сталкивались такие вещи, как эффективность работы и выносливость рабочего. Тем не менее надо оговориться: мера усталости определялась «на глаз». Затрата физических сил сама по себе оставалась неясной, в середине XVIII века знаний физиологии для этого не хватало, подсчитать органические потери в 1753 году еще не представлялось возможным. Бернулли обсчитывает действие, но «оценивает» только утомление, интерпретирует его практически субъективно. Он сообщает об этом в имплицитной форме: «По моим оценкам, человек средней силы и среднего роста может без вреда для своего здоровья в течение дня совершить работу, эквивалентную подъему груза массой 172 800 фунтов на высоту 1 фута; эта оценка основана на длительном наблюдении»704.
Впервые речь заходит об универсальной единице труда, зато подсчета усталости пока нет, даже эмпирического. Пока предполагается важность этого подсчета, что является новым и знаменательным. Также следует указать на прочие «пределы»: Бернулли в большей степени добивается «холодной оптимизации механических средств, а не благополучия работников»705, воздерживаясь от какого-либо описания задействованной мускульной силы.
Шарль Кулон, механик, сформировавшийся под влиянием военных, продолжает рассуждения на эту тему в 1780‐х годах и добавляет к ним новое понятие – «количество действия», или «количество, являющееся результатом давления, которое оказывает человек, умноженное на скорость и время, в течение которого продолжается это действие»706. Явление, названное таким образом, дает более ясное представление о «телесных затратах», даже о «самопожирании». Таким образом, внимание к человеческому «мотору» в ходе века возрастает, тогда как главная цель в истории изнурения от работы остается прежней, пусть даже столь же формальной, как цель Бернулли707: установить степень «утомления, которое ежедневно может выносить человек без ущерба для своего организма»708. Смысл как будто бы прост и доступен: «Чтобы извлечь все возможное из человеческой силы, надо увеличивать результат, не увеличивая усталость»709. Таким образом, в век Просвещения мы видим стремление систематизировать эффективность, принимая во внимание лишь физическую сторону. Следует констатация конкретных фактов, например подъем на гору Тенерифе товарищами гражданина Жана-Шарля Борда, друга Кулона. Этот подъем дает некоторые цифры и позволяет сделать сравнения: подъем на высоту 2923 метра людьми, масса тела которых в среднем составляла 70 килограммов, совершенный за один день, «в количественном отношении эквивалентен 204 610 килограммам, поднятым на высоту 1 метра», или «205 килограммам, поднятым на высоту 1 километра»710. Еще одна ситуация, еще один эксперимент: подъем по лестнице с грузом массой 68 килограммов, осуществленный в совсем иных условиях: высота составляла 12 метров, поднимались многократно. По свидетельствам принимавших участие в эксперименте рабочих, в день можно совершить только шестьдесят шесть таких подъемов. Рабочие говорили об утомлении и считали свою оценку субъективной. Далее следует расчет количества действия на основе расстояния, массы переносимого груза и затраченного времени:
Добавим к этому грузу [68 кг] массу человеческого тела, которую мы приняли за 70 килограммов: в результате каждого путешествия на высоту 12 метров поднимается 138 килограммов; и поскольку грузчик совершал в день по 66 подъемов, количество выполненной работы за день представляло собой произведение 138, 66 и 12, что равнозначно подъему 109 килограммов на высоту 1 километра711.
Приходится констатировать, что результат с грузом – подъем 109 килограммов на 1 километр – гораздо меньше того, что был получен при подъеме на Тенерифе без груза, – «205 килограммов, поднятые на 1 километр». Вывод таков: подъем с грузом не только наносит вред, но этот вред может быть подсчитан. Возникает вопрос: каков может быть максимальный вес груза, транспортировка которого не наносит ущерба грузчику, а расстояние и время этой транспортировки оптимальны? Результат дает абстрактное правило «максимумов и минимумов»712. В алгебраической формуле этого правила соотносится множество возможных «несомых», одно из которых считается наиболее «сбалансированным» – таким, при котором возможно переносить наибольший груз за то же время с тем же утомлением; это «средний» и «теоретический» идеал – иными словами, та величина, что позволяет избежать непереносимой усталости. Кулон устанавливает типовую нагрузку в 56 килограммов, то есть на 12 килограммов меньше, чем в предыдущих расчетах. Здесь необходимо оговориться: при оценке «высоты», на которую поднимается груз, нельзя пренебрегать различиями между подъемом по склону вулкана и по городским лестницам.
Подобным же образом рассчитывалось давление на рукоятки рычагов. Сопоставлялись расстояния и масса перемещаемых грузов, измерялось количество поворотов и длительность проводимой работы. Был сделан следующий новый вывод: «рычаг предпочтительнее свайного молота»713. Тем не менее ни одно из этих действий не может сравниться с «подъемом 205 килограммов на высоту 1 километра», то есть с подъемом без груза. Еще один вывод сделан по поводу эффективности использования тяжести тела в качестве «мотора», который, как ожидается, должен «выжимать» максимум «количества действия», как если бы человек поднимался на заданное расстояние без груза, после чего «каким-то образом опускался, увлекая за собой и поднимая груз, приблизительно равный массе его тела»714. При этих расчетах усталость сравнивается «экспериментальным» путем, чего не было в расчетах Бернулли, к тому же оправдывается «полезное» использование массы человеческого тела.
Отвлекаясь от цифр и «уникальных» и неповторяющихся «наблюдений»715, не позволяющих дать среднюю оценку, полученную на основе последовательных сопоставлений, надо сказать о неизбежном присутствии личных оценок, идентичных рассуждениям Бернулли716: совершенно субъективной, зависящей от обстоятельств оценке усталости, основанной лишь на словах участников трудового процесса. В этом случае внимание сосредоточивается на деятельности, в меньшей степени на том, кто ею руководит или санкционирует ее, а также на организме, который при совершении этой деятельности растрачивает силы и разрушается. Ничего не говорится о состоянии компаньонов Борда, поднимавшихся на гору Тенерифе, как и о состоянии грузчиков, поднимавшихся по лестницам. Есть лишь механическое количество и ничего, что касалось бы телесного утомления, указывало бы мимоходом на то, как трудно уловить специфическое внутреннее «ослабление» тела. Наконец, надо сказать, что любая работа, любая произведенная «единица», при всем разнообразии движений и ситуаций, не может быть ограничена «фундаментальным опытом подъема груза на некоторую высоту»717.
Как бы то ни было, проект Шарля Кулона оказался «современным», он попытался определить соотношение между минимальным уровнем утомления и наибольшей эффективностью труда. В начале следующего века механики будут делать свои расчеты, основываясь на его данных. Требования обновляются, ожидаемо становятся более точными и конкретными.
Расчет количества кислорода
Столь же важна и идея Антуана Лорана Лавуазье, к которой тем не менее Кулон не обращается. Благодаря открытию кислорода в расчетах и обновлении данных произошел переворот, вплоть до изменений в представлениях о теле. Наконец-то впервые может быть конкретизирована и рассчитана органическая «потеря». Это была революция. Лавуазье оценивал потребление этого «жизненного газа» в зависимости от выполняемой работы. Таким образом, впервые в истории в качестве основной цели была выбрана и материализована физиологическая «нагрузка»: то, что происходит внутри тела, измеряется вне его718. Это стало возможно благодаря появлению нового средства: работающий человек помещается в герметичную камеру и фиксируется газ, выходящий из его легких. Эти камеры и их структура позволяют сделать совершенно новый и важнейший вывод: поглощение кислорода варьируется в зависимости от совершаемого усилия, и это равносильно для различных видов деятельности. Лавуазье дает детальное описание этого явления, причем пространность этого описания ни в коей мере не скрывает его смысл:
Подобные наблюдения позволяют сравнить вещи, между которыми, казалось бы, нет ничего общего. Например, можно узнать, подъему какого веса в фунтах соответствуют усилия человека, произносящего речь, музыканта, играющего на музыкальном инструменте. Можно даже было бы оценить, есть ли какая-то механика в работе философа, который размышляет, писателя, который пишет, композитора, который сочиняет музыку. Во всех этих исключительно умственных действиях есть нечто материальное, что позволяет сравнивать умственную работу с физической719.
Впервые работа приравнивается к расходованию сил на уровне физиологии, и это расходование представляется возможным подсчитать. Это можно сравнить с количеством кислорода, поглощенного огнем в зависимости от масштабов горения. Человеческий организм – это топка, потребление топлива которой можно рассчитать. Впервые о работе говорится с точки зрения эталонированных, просчитанных потерь и затрат, цена которых ожидаема. Любая «дополнительная» работа влечет за собой «дополнительные» затраты. Любые дополнительные усилия стимулируют сгорание. Это знаковая констатация. Камера Лавуазье знакомит с цифрами. Это полностью переворачивает ситуацию с оценками и их предметами, намечает контуры совершенно нового понятия «продуктивности», пока не называя его, сравнивая то, что есть на входе, и то, что на выходе: эффективность деятельности, связанную с потребленным кислородом, его использование, его количество, и вновь – минимальный уровень потребления для достижения максимального результата. Открытие не коснулось еще возможных несоответствий, указывающих на то, что «степень» усталости у каждого своя, что она связана с особенностями каждого конкретного организма, зависит от обстоятельств, от привыкания, от более или менее эффективных форм мобилизации кислорода. Поэтому пока еще нет подобных расчетов для разнообразных рабочих ситуаций, даже несмотря на то что обнаруженный принцип оказывается в центре внимания.
Тем не менее нельзя сказать, что это открытие не произвело эффекта. Эксперименты в этой области продолжаются. Соперник Лавуазье Джозеф Пристли аккуратно помещает газ в стеклянный сифон, дышит им и объявляет его «эликсиром жизни», претендуя на открытие некой неизвестной силы кислорода: «Мне показалось, что моя грудь была в высшей степени чиста, и в течение некоторого времени мне было очень хорошо»720. В начале 1780‐х годов «Журнал о здоровье» (Gazette de santé) пишет о небывалых «машинах», которые будут направлять поток кислорода на страдающих от изнурения. В то же время не все так просто: газ – субстанция хрупкая и малоизученная, манипуляции с ним сложны. С окончанием XVIII века исследования физической работы и потребления кислорода прекратятся. Еще не настало время связать органическую механику с теплотой и рассматривать энергию в комплексе «топливного» потенциала тела, изыскивать в легких физический ресурс, о котором ранее не подозревали. Еще не настало время, когда производительность труда продемонстрирует свою эффективность и сложность.