Отвлекаясь от достижений века Просвещения, перевернувших многие ранее существовавшие представления, от того, что усталость имеет две стороны, от «внутренних» и от «внешних» наблюдений – притом что и те и другие сконцентрированы на пределах возможного и самоощущении, – отвлекаясь, наконец, от того, что усталость может стать «вызовом» и породить начинания, прежде неизвестные, отметим, что в XIX веке полностью изменились представления о рассматриваемых предметах, категориях, объяснениях, вплоть до цифр, при помощи которых делались попытки систематизировать то, что прежде было хаотично: затраты физических и умственных сил, механические и энергетические принципы, подсчитанные результаты – и эффекты идей и снов. Век «позитивизма» превратил усталость в новый предмет изучения, уделил внимание поиску четких «доказательств». И это происходило на фоне усиливающегося утверждения индивида и нарастающего требования измерять как его «ресурсы», так и то, чего ему «не хватает».
В начале XIX века обнаружилась необходимость оценивать усталость, в первую очередь в тех профессиях, которые были призваны содействовать общественному благу, на волне стремления к равенству, любую усталость превращавшей в пользу; усилия должны были служить всем и каждому, а не хозяевам, что продолжалось долгое время и было незаконно. Усталость стала в некотором роде «идеологической»: в отличие от усталости «искупительной», которой она была раньше, она направляла коллективное рвение на новые пути. Именно об этом Бальзак в 1842 году писал в предисловии к «Человеческой комедии» и называл это «иным, духовным бытием»838.
Этой специфически «оцениваемой» усталости решительно противопоставляется деструктивная «усталость несчастных», порожденная первым индустриальным обществом. Эта усталость изнуряла тела и вызывала беспокойство у наблюдателей, подталкивая их к переосмыслению параметров и реального состояния дел; также больше внимания уделялось беднякам, что, впрочем, в прошлом не спасло большое количество опустошенных деревень839. В ответ на это последовало упорное сопротивление, а также поиски решения: вскоре были ограничены затраты физических сил, стало лучше контролироваться расписание работ, появилось понятие техники безопасности. Это облегчило страдания, не уничтожив их полностью, изменило их, придав им другую форму.
В конце XIX века каждый сам придумывал для себя действия, позволявшие противостоять возможной слабости: люди питали разнообразные пустые надежды «стать сильнее», «идти по жизни своим путем», «укреплять веру в себя» и даже изобретали некую «психическую гимнастику», которая должна была усилить безопасность каждого. Налицо все признаки обновленной культуры: признание того, что существовала навязчивая боязнь ставшей расплывчатой усталости, а также небывалая вера в силу воли, ставшей неспокойной, требовательной, даже стойкой.
ГЛАВА 19. ГРАЖДАНИН И УПОРСТВО
Ведущую роль начинает играть трудолюбие, даже самоотречение. В самом начале XIX века, когда были надежды на демократическое развитие общества, появляется совершенно новая модель «нового гражданина», обобщенный образ человека «предприимчивого», трудолюбивого, склонного к «прогрессу». Каждое из его начинаний полезно, каждое заслуживает внимания, его усталость, вызванная затратами физических сил и внутренней убежденностью, служит общему делу. Мир пробуждается вместе с ним. Меняется его отношение к работе: теперь у нее скорее социальные основания, а не религиозные, и политические обязанности становятся выше обязанностей моральных. Труд «отныне признается основой Республики, главная цель его – экономическое процветание»840. Революция происходит и в культуре: требующая затрат физических сил вовлеченность каждого в общее дело становится очевидной и начинает цениться.
Служить всем?
Работать следует эффективно и неутомимо. Возникает необходимость в динамике. Общество сменило систему координат, оно теперь направлено на коллективное благополучие, требуется вовлеченность каждого в общее дело. Новая усталость, вызываемая профессиональной деятельностью, приносит пользу, ответственность распространяется на многих и усиливается. В книге «Французы, нарисованные ими самими», претендующей на звание «моральной энциклопедии XIX века»841, впервые говорится: адвокат встает «в семь часов утра, складывает свои папки… в девять часов он во дворце… <…> Он не отказывается ни от каких дел, ни одно не считает недостойным себя»842; врач «встает в пять часов утра», в семь часов «больница отрывает его от кабинетной работы», в одиннадцать он «все еще не снял халат», а в долгой второй половине дня его ждут частные клиенты843; или аптекарь, «честный и неутомимый добровольный узник своей лаборатории»844. Еще больше в центре внимания – те, кто борется с насилием или беспорядками. Комиссар полиции «утомил бы самого упорного составителя классификации», лишь перечислив свои полномочия»845; жандарм, ставший первым гарантом обновленного закона, «переносит самые большие трудности»846, «финансовый инспектор» не может «спать по ночам» – он преследует нарушителей финансовой дисциплины, все свои дни посвящая обдумыванию «планов атаки»847. Во всех самых незаметных или скромных профессиях повышается активность. Торговец лекарственными травами «занят» больше, чем министр848. Зеленщик привык вставать на заре; «чтобы обнаружить какой-нибудь дом, перед дверью которого не было бы его тележки, надо быть очень ранней пташкой»849. Бакалейщик тоже должен «вставать первым, ложиться последним»850. Старьевщик преуспевает в своих делах благодаря «упорству муравья»851. «Мастер на все руки» готов «работать всегда»852. Даже богомолка считает «преступным» «терять хотя бы час» своего времени853. Вот абсолютно теоретическая, если не сказать мифическая, выраженная в цифрах оценка работы «типографского наборщика»: «Терпеливый наблюдатель подсчитал, что рука типографского наборщика, переносящая литеры из ящика в верстатку, за год проделывает путь, эквивалентный нескольким оборотам вокруг земного шара»854.
Конечно, надо сказать и о производственном обучении: упорство здесь – главное. Это подтверждают слова молодого столяра в другой важной книге социально-моральной направленности – «Дети, нарисованные ими самими»: «В первые дни сделать эту полку мне было очень тяжело, теперь же мне это кажется ерундой, я уже работал пилой и резцом»855.
Совершенно очевидно, что это идеализированный и даже абстрактный взгляд, но подобное волнение вызывает к жизни тему неявного присутствия усталости, более того, решительного сопротивления ей. Усилиям, становящимся все более специфическими, противостоит все более широкий спектр занятий. Этот взгляд пока носит описательный характер и основан на умеренных значениях.
Надо сказать, что подобное восприятие взаимозависимости встречается при изучении сражений времен Революции и даже имперских войн. Преодолеваемые трудности, приносящие «пользу», вызывают восхищение и восхваляются: «Преодолевая бурные реки и горы, / Без отдыха и сна, плечом к плечу, голодные, / Они, словно демоны, / Шли, гордо и радостно дуя в трубы»856.
Прежний нарратив усталости приобретает здесь глубину, доходит до крайности, граничит со смертью, бравирует принесенными жертвами и самоотверженностью857. Каноническим примером становится отступление из России: не унижение, но героизация, не падение, но величие. Мемуары сержанта Бургоня имеют символическую ценность: он описал коллективную усталость, которая тем более показательна, что она была «последней», воины отдавали себя общему делу, строя переправу через Березину, «ночью, по плечи в воде, жертвуя жизнью ради спасения армии»858; изможденные друзья поддерживали Бургоня, «который не мог больше идти»859; солдаты были изнурены, но отдавали последние силы, «поднимали голову, чтобы крикнуть: „За Императора!“»860 Повествование пронизано ощущением новой усталости – ставшей более коллективной, можно даже сказать «федеративной», благодаря лучше понятой социальной проблематике861. Стойкость и отвага, которые ей сопутствовали, играли небывалую роль, которая могла вдохновить «гражданских лиц».
Новый гражданин и «настойчивость»
В результате подобной самоотдачи возникает такой образ: трудолюбие позволяет добиться успеха, самоотречение оказывается эффективным: тому, кто хочет развиваться, расширять свои горизонты, «сменить кожу», надо не отказываться ни от какой работы. Более того, «исходное состояние» каждого человека теперь воспринимается не как данное свыше, но как бремя, которое возможно «сбросить», проявив инициативу и решительность. Всеобщее равенство меняет все, оправдывает социальную мобильность и целеустремленность. Речь идет о новом человеке, далеком от образа классического придворного, с муками повторяющего каждый шаг короля или выполняющего все его требования862, и от буржуа века Просвещения, который ради самоутверждения и ощущения полноты жизни рассказывает о преодоленных трудностях863. Главное изменение здесь – неизвестный прежде «паритет», равенство, сходство положения всех и каждого, что благоприятствует совершению усилий, а также утверждение общего идеала новой «нации». Главные последствия этого – совпадение индивидуальных и коллективных усилий, повышение ценности «полезной» борьбы, усталости, следствием которой является общественное признание и даже восхищение.
Отсюда же – небывалая важность, придаваемая конкуренции, упорству в деле подъема по социальной лестнице и связанным с этим процессом затратам и борьбе. Символическим примером здесь можно назвать «Господина Бодуэна», безвестного персонажа сборника рассказов с говорящим названием «Добродетель и труд» (Vertu et travail)864. Скромный служащий торгового дома начинает карабкаться по служебной лестнице. Трудности, с которыми он сталкивается, похожи на роман: ему «удалось исключительно благодаря воле и энергии, ценой труда, усталости, бессонных ночей выйти за пределы того мира, в котором ему уготовано было родиться»865. Он достиг успеха, но ценой изнурения, вызванного жесткой экономией, жизненными тяготами – «отказ от отдыха» сопровождался учебой, длившейся «ночи напролет»866. Результат был «мучительным», но планируемым: господин Бодуэн стал преемником своего патрона, основал новое предприятие и дал тому, что стало «банкирским домом», свое имя867. Ему было необходимо сопротивляться любой усталости. Но эта усталость была следствием не только затраты физических сил, но и работы ума, не только напряжения мышц, но и нравственных мук. В воображении возникает «глобальная» индивидуальная затрата энергии и ее неизбежные последствия.
История из той же серии – вероятно, менее яркая, но так же показательная, – это история брошенного ребенка, который благодаря «работе без отдыха», лишению «маленьких радостей жизни» и даже «отказу от самого необходимого» сумел получить профессию и добиться достойного положения в жизни868. Ставка делалась на упорство, на преодоление препятствий и постоянно возникающих трудностей.
«Фабрикант, газета хозяина предприятия и рабочего» (Le Fabricant, journal du maître et de l’ouvrier) – периодическое издание, выходившее в 1840‐х годах, – постоянно печатает истории подобных успехов и даже предлагает ввести регулярную рубрику «Герои дня»869. В ней соседствуют разрозненные истории изобретателей, инженеров и предпринимателей, и единственное, что их объединяет, – это неутомимое упорство в деле прогресса: Антуан Повельс, основатель заводов по производству осветительного оборудования и пароходов, сумевший «противостоять разнообразным неприятностям» и вести «долгую и мучительную борьбу», чтобы открыть свои предприятия в Руане и Париже, или химик Гюстав-Огюстен Кенвиль – директор фабрики, исследователь, делающий открытия, писатель. То же самое находим в издании, опубликованном при Июльской монархии и имеющем похожее название: «Портреты и истории людей, приносящих пользу» (Portraits et histoires des hommes utiles). Антуан-Жан Бовизаж – еще один из множества примеров скромного труженика, мечтающего об «улучшении и совершенствовании»870. Сначала он был «рабочим-красильщиком», что не сулило ему сколько-нибудь яркого будущего, но рвение, с которым он трудился, помогло ему найти работу у хозяев, давших этому рвению правильное направление. В жизни Бовизажа начинается период интенсивной деятельности, он «часто просыпается по ночам, чтобы что-то записать»871, преодолевает «зависть и постоянно возникающие препятствия»872 и наконец делает важнейшее открытие: изобретает прием, позволяющий химическим путем «заменить кошениль». Перед ним открывается прекрасное будущее. Тем не менее он продолжает тяжело работать и переутомляется до такой степени, что у него возникает «очень серьезное воспаление желудка». Начинаются постоянные и «неслыханные»873 усилия, чтобы довести до нужного результата лечение, а также построить завод и создать производство, о котором он долго мечтал. Лейтмотив всех этих текстов таков: «Главный секрет успеха – работа»874.
Чего требует честолюбие
Постоянная самоотдача, доходящая до неистовства, порождает «социальную» усталость, упорство определяется не непосредственно. Мерой его становится усталость, присутствующая постоянно. Она утверждается и в то же время отрицается, становится интенсивнее и одновременно с этим забывается. Это видно по бальзаковским персонажам – по их скрытому внутреннему напряжению, глухому и в то же время определенному. Например, Бенасси, герой бальзаковского «Сельского врача», с головой занятый переустройством маленького городка, разворачивает непрерывную деятельность, создает новые предприятия, строит дороги, следит за всеми начинаниями, ни одно не оставляет без внимания. Результаты его рвения весьма впечатляющи: сельское пространство преображается, приводятся в порядок дороги, возникают связи, растет обмен товарами, город становится ближе, рынки диверсифицируются. Жизнь бурлит. Бенасси ничего не говорит ни о своей выносливости, ни о трудностях. Он признает лишь «непрекращающуюся» деятельность875 и уверяет, что «загоняет двух лошадей в день»876. Или символ постоянного рвения Дерош из «Банкирского дома Нусингена», «усердно работавший с 1818 по 1822 год», который, добившись власти, стал «кошмаром клерков», без конца принуждая их «не терять времени»877. Или Альбер Саварюс, педантичный и неутомимый адвокат, после неудач, постигших его в Париже, бросившийся завоевывать провинцию, «встает ежедневно около двух часов ночи, работает до восьми, завтракает и опять садится за письменный стол»878, 879. Его усталость понятна из указания точного времени, отмеряемого ритма, интенсивности работы.
Она может также проявляться в ставших более субъективными и личными признаниях отдавшего слишком много сил Альбера Саварюса: «Вот уже скоро десять лет, как я борюсь. В этой борьбе и с людьми, и с обстоятельствами я беспрерывно тратил бодрость и энергию, истощил свои душевные силы; борьба эта совершенно изнурила меня внутренне, если можно так выразиться. Будучи на вид силен и крепок, я чувствую, что мое здоровье подорвано. Каждый новый день отрывает клочок от моей жизни. При каждом новом усилии я чувствую, что не в состоянии его возобновить»880. Усталость представляется смутной, сопровождаемой ощущением принуждения, испытываемым бессилием, а не следствием реализованных планов. Она становится глубоким глобальным чувством, не проявлявшимся прежде: «Непрерывный звон в ушах, нервная дрожь, лихорадочное возбуждение, какие я испытываю каждодневно, играя последнюю партию в игре с честолюбием!»881 Это главный пример лихорадочного состояния, ощущаемого лишь самим актором; состояние это, без сомнения, связано с бóльшим вниманием к внутренним ощущениям, даже со ставшим более тонким осознанием себя; но оно соотносится также с социальной борьбой, совершенно новой, ставшей возможной благодаря демократическому сознанию. Лучше всего Саварюс говорит об этом в письме к любимой женщине, относя усталость на счет столкновения с конкурентами и завистниками: «Дорогой мой ангел, больше всего утомляют и старят муки обманутого тщеславия, вечное возбуждение парижской жизни, борьба соперничающих честолюбий»882.
Здесь вырисовывается нечто совершенно новое, находящееся вне пределов физических тягот разных профессий883. Оно воплощается в желаниях и стремлениях. Оно завуалировано и проявляется в воле сильнее, нежели в действиях. Оно касается манеры страдать: это усталость, порожденная напряженным движением вверх, смутное желание прогресса. Это желание, согласно Бальзаку, касается всех, вплоть до рабочих, единственный ресурс которых – их собственное тело: «И тогда четверорукие бедняги начинают бодрствовать по ночам, страдать, надрываться в работе, проклинать жизнь, голодать, изнурять себя вечным движением; все они выбиваются из сил, чтобы заработать околдовавшее их золото»884, 885. Это излишество до сих пор не было известно, его распространенность и интенсивность не имели объяснения.
В начале XIX века статус домашней прислуги обособлен, опутан традициями, отождествляется с «долгом» и обязательствами: слуга или служанка неотделимы от хозяина, в их существовании еще нет даже намека на автономность. В интимном семейном пространстве иерархические традиции очень сильны886, и хозяин подавляет амбиции «лакея». В договорах об «услужении» с умным видом повторяется одна и та же мысль: «Каждое мгновение вашей жизни должно быть посвящено пользе тех, кому вы служите»887. То же самое находим во многих свидетельствах: «Слуга должен быть предан хозяину и без колебаний и задних мыслей отдавать всего себя»888.
Без сомнения, демократическое общество обращает больше внимания на усталость, тем не менее ее видов становится больше в связи с разнообразием профессий. В XIX веке все пронизано небывалым напряжением, смутным, скрытым, состоящим из переосмысленного времени, просчитанным и направленным.
Интенсификация распорядка дня
Произошли изменения в культуре обращения со временем, главной реперной точкой стал распорядок дня, внимание к протеканию времени, экономия каждого мгновения. В результате на этом позитивном фоне появляется усталость и возникает почти ритуальное изучение профессий. Например, «неровный» рабочий день врача, перемена мест – из кабинета в больницу, потом посещение частных клиентов889; или наполненный встречами день адвоката; или день журналиста, который начинает писать «в полдень» и продолжает до вечера, после чего комментирует вечерние спектакли, он работает даже тогда, когда «для всех наступает время отдыха»890. «Рваный» график становится обычным делом. Вот как строится день зеленщика: «Он встает в два часа ночи», идет на рынок, где превращается в торговца и остается там «до семи утра», возвращается домой, «падает на свое убогое ложе», вскоре встает, чтобы «сажать, собирать и в особенности поливать растения»891; хроникер к семи часам спешит в Тюильри, в течение двух часов поджидает там курьеров, а потом идет на Биржу, чтобы «справиться о котировках акций и ценных бумаг»892; служащий, как будто не угнетенный на работе: его день «начинается в десять часов и заканчивается в четыре пополудни», но брак и то, чего от него ждет семья, появление детей – все это вызывает сильнейшее напряжение, отсюда – поиск подработки, борьба с «нищетой», «постоянная работа по семнадцать часов в день»893.
Картина безобидная и в то же время убедительная: деятельность подразделяется на этапы, работа выполняется постепенно. Нельзя сказать, чтобы ритмичность была чем-то новым. Уже давно колокольный звон отмеряет время. Так же давно звуковой сигнал регулирует дни и продолжительность деятельности. Первыми научились выделять каждое мгновение аббатства – чтобы лучше служить Богу. Новизна в другом – в направленности на возможное улучшение, неопределенную эффективность. Она обусловлена накопившимися идеями, особой тщательностью – ценно каждое мгновение, в каждый момент следует делать что-то полезное, суммировать эти мгновения, чтобы постоянно двигаться вперед. Все это подтверждает различия между Старым порядком, время в котором застыло и не менялось на протяжении столетий, и новым миром, мобильным, выходящим за собственные рамки, благоприятствующим любому движению вперед. Настоящее время, таким образом, интенсифицируется, меняется его содержание, становится частью общей динамики с понятной направленностью. В результате фабрикант, ремесленник, коммерсант тщательно планируют грядущий день: «Он все подсчитывает и никогда не ложится спать, не составив четкого плана на завтрашний день»894. В 1808 году модель этого приводит Марк-Антуан Жюльен в своем «Опыте о методике, призванной научить правильно планировать время, что является первейшим условием счастья» (Essai sur une méthode qui a pour objet de bien régler l’emploi du temps, premier moyen d’être heureux). Смысл его кратко можно сформулировать так: знать «цену времени и [уметь] использовать каждое мгновение для получения выгоды и совершенствования»895. В центре внимания – смутное желание использовать имеющиеся возможности, убежденность в незначительности всего временного, ожидание улучшений. Это еще один способ на самом деле изменить культуру: превратить прогресс в вызов сознанию. Книга Марка-Антуана Жюльена имела большой успех и в 1808–1830 годах переиздавалась много раз. Его требования находят отклик в повседневности: «Сколько дней потеряно в иллюзорных чувствах!»896– утверждает Жюльен-Жозеф Вире в 1823 году в сочинении под красноречивым названием «О жизненной силе» (De la puissance vitale). Более того, подобные требования имеют непосредственный педагогический аспект: «Будем скупы в отношениях со временем; не дадим ни одному из отпущенных нам мгновений пройти бесцельно; пусть все наше время используется бережно и плодотворно»897, – утверждается в тексте, написанном в 1812 году и «адресованном молодежи». В этих с виду банальных суждениях сквозит новое знаковое напряжение: стремление к социальному росту, к переходу в сферы, доселе закрытые для данного индивида, проявление настойчивости и постоянства, осознанная готовность к усталости.
Дети века, уставшие от иллюзий
Мы видим обновление стремлений, метаморфозы в распорядке дня, движение в сторону желанного, но неопределенного прогресса, но также весьма вероятную двусмысленность несдержанных обещаний, нереализуемых или нереализованных мечтаний. Общество начала XIX века полно разочарований, несбывшихся ожиданий, рухнувших идеалов. Многие люди «утратили иллюзии»898 и испытывают усталость, которую эти утраченные иллюзии могут вызвать. Коррупция, власть смогли извратить ожидания. Материализм, рассеяние, обнищание899 смогли заморозить проекты. «Будущее, казалось, принадлежало людям», однако «новая власть»900 проявила себя такой же бескомпромиссной, как и власть «старая». Мюссе воспринимал это как несчастье:
На этой теме строятся многочисленные романы Бальзака. Утрата иллюзий носит в них почти физический характер, она болезненнее, чем вызванная ею усталость. Рафаэль, герой «Шагреневой кожи», постоянно пьет «напиток с небольшим количеством опия», поддерживая «состояние полусна»903 после «дневной и ночной работы без передышки»904, бессмысленной и неведомой. Люсьен из «Страданий изобретателя» испытывает сильнейший упадок сил, когда «катастрофа» лишает его всякой надежды, его тело и душа уже «разбиты» «долгой и мучительной борьбой». Единственный выход для него – попросить приютившего его крестьянина «помочь ему лечь на кровать, извиняясь за то, что своей смертью доставит ему хлопоты»905. Виньи с горечью замечает в этом все тот же принцип утраты и ослабления: «Пустые мечты ослабляют»906. Монументальный труд «Французы, нарисованные ими самими», изданный в 1840 году, парадоксально907, но прямо и даже грубо обрисовывает их недостаток: «Многие говорят себе: „Если солдаты превращаются в королей, если лейтенант артиллерии смог стать хозяином Европы, почему бы мне не сделаться генералом, министром или консулом?“»908
Очень показательной оказывается здесь сатира. «Сто и одна» профессия, которыми занимался Робер Макер909, герой карикатур Оноре Домье, представлены как «феноменальная одиссея» со своими драмами и неожиданностями и являются не чем иным, как «забавными» катастрофами и неисправимыми провалами, иллюзиями и неприятностями, похожими на те, с какими сталкивался Дон Кихот, на которого явно намекал карикатурист. Так высмеивались небывалые коллективные амбиции, упрямое желание подняться, изменить свое социальное положение, готовность идти на риск, стремление любой ценой «выделиться на фоне черни, толкающейся на пути к богатству»910. Те же тревожные искания, ту же цепь ошибок находим в сатирическом романе Луи Рейбо «Жером Патюро в поисках общественного положения» (Jérôme Paturot à la recherche d’une position sociale), вышедшем в свет в 1842 году911. Ирония заканчивается на ступенях лестницы, ведущей «вниз», а не «вверх», и на смирении героя, «потерявшего величие»912. В обоих случаях мы видим небывалое напряжение: мучительная лихорадочная деятельность, постоянные столкновения с препятствиями, вызывающие бесполезную, разочаровывающую усталость, пронизывают все слои общества. Все это лишь подтверждает как существование усталости, приносящей боль, так и ее новизну.
Элитарные круги начинают искать выход
В результате сказанного выше в элитарных кругах предпринимают осознанные попытки защиты: предлагается «остановиться», «сделать паузу», повернуть усталость вспять. К тому же политические потрясения рубежа веков и конфликты в обществе добавляют проблем и страстей; их последствия достаточно глубоки и сами по себе могут стать предметом медицинских диссертаций, исследующих «нервные заболевания»913, вызванные каким-то неясным нарастанием беспокойства и напряжения.
Главным образом в городах изобретаются специфические места отдыха, пространства, где можно укрыться от проблем и забыть о них. Первый важнейший шаг в этом направлении – рекомендации спокойствия и расслабления; конечно, подобные начинания касались не всех. Визитной карточкой борьбы с усталостью стали купальни для представителей определенных социальных кругов: изящные тихие кабины, изолированные, оборудованные всем необходимым, находящиеся в увеселительных садах; ласковая вода обещает расслабление, а спокойное место – уединение. Подчеркнутое техническое совершенство насосов и разветвленных и спрятанных канализационных труб в начале XIX века позволяет оборудовать купальни по берегам реки. Конечно, их было не много, но они выполняли многие функции. В них теперь можно было не только укрыться от суеты и «круговерти», но и успокоить нервы после чрезмерной нагрузки, расслабиться после столкновения с разными досадными обстоятельствами, появление которых трудно контролировать. В купальнях мгновенно прекращалось «давление». Считалось, что парижские купальни Тиволи, находящиеся около Шоссе д’Антен, в двух кварталах от Сены, помогают справиться с «нервными болезнями, спазмами, звоном в ушах, помутнением мозга»914. Все здесь дышало деликатностью: «восхитительные прогулки по тенистым аллеям»915, приятные запахи, ароматизированные жидкости, легкие закуски «укрепляющего свойства», с «вином, помогающим от кашля» и «сиропом из телячьего бульона»916. По соседству с мостом Руаяль находились купальни Вижье. Они были построены на высоком фрегате и изящно отделаны. Вокруг расходились посыпанные песком аллеи, вдоль которых росли апельсиновые деревья, розы, акации, плакучие ивы, жасмин и сирень917, придававшие купальням законченный вид; их цель – прогнать всякую внутреннюю усталость, она уточняется и комментируется:
Когда вы входите в это прекрасное помещение, ваша душа наполняется умиротворением; вы улыбаетесь новому порядку вещей и забываете утомительный шум Парижа с его невыносимым гвалтом. Ваши ноги, уставшие от мостовых, с удовольствием предвкушают зеленый газон, ровный пол, который кажется вам землей, дающей отдых. Запах кустарников и цветов, журчание воды – все предвещает восхитительный отдых; жизнь в столице, от которой недавно вас мучил шум в ушах, здесь становится спокойной, мирной и прекрасной. <…> Люди и предметы, которые вас окружают, будут способствовать миру в вашей душе918.
Водолечебницы, особенно расположенные вблизи городов, задуманы как «убежища»: например, в Ангене, где «нервы расслабляются, мозг проясняется, кровь освежается»919, где исчезают «болезни, вызванные нервным напряжением»920, или в Пасси, где забываются страдания, «вызванные жизнью в больших городах»921, или в Мон-Доре, где попросту восстанавливаются «жизненные силы»922.
Наконец, возможность встречи с чем-то необычным дают путешествия. Стендаль одним из первых увидел в них способ уйти от неприятностей923. Жюль Жанен советует нечто совершенно новое: не передвижение с его удовольствиями, возбуждением и вероятными неприятностями, но, наоборот, стремление к покою без принуждения, возможность принадлежать себе и не иметь никаких обязательств. Отсюда – чувство обновления, которое он называет осознанной, намеренной бессодержательностью: чувствуя, что у него «устала голова»924, что он изнурен проблемами и однообразием службы, Жанен решает на время «уехать». При этом все может измениться: «Отдаться ленивому покачиванию почтовой кареты <…> А потом ничего не делать, ничего не слышать, ни о чем не судить»925. Новизна заключается в полнейшей смене ориентиров: появляется доселе непостижимое очарование полнейшего бездействия и отсутствие каких бы то ни было хлопот. Это совершенно особое явление: «Все должно быть только для себя – мечты, размышления, мысли»926; медленно складывается современное общество, и утверждается это самое «я», чтобы поддерживать внутреннюю пустоту, защищаться от мук, расцениваемых как небывалые, вызванных амбициями, конкуренцией и конфликтами между равными. Это не что иное, как весьма оригинальный взгляд на добровольные «каникулы» с акцентом на необходимости справиться с «раздражением».