Без сомнения, наблюдение за телами изменилось: пришло понимание, что дыхание, как и рацион питания, важно для телесной энергетики, и в зависимости от этих факторов люди бывают либо слабыми, либо выносливыми. Это привлекает внимание специалистов, но такие важные вещи, как теснота и духота жилищ, сырость, холод, нехватка питания и денег, остаются в тени.
Также необходимо отметить, насколько подобный взгляд соотносим в начале XIX века с совершенно новым, если не сказать вставшим с ног на голову миром, сложившимся в Англии в конце XVIII века1018; черты этого нового мира быстро распространились повсюду. Это был мир заводов со множеством станков, работа на которых выматывала рабочих, заставляла их делать вынужденные движения, продолжительность рабочего времени возрастала; мелкие мастерские разорялись. Новшества были радикальными, сметавшими привычный жизненный уклад. Появилась беспредельная «злосчастная усталость», создававшая препятствия, куда сложнее преодолимые, нежели те безмятежные картинки, которые рисовала в воображении промышленная механика. Все это создавало «избыток рабочей силы, недоиспользованной и незащищенной»1019, которую преобразила механизация. Отсюда – любопытные моменты, хорошо известные и многократно пересмотренные: «Из всех сегодняшних проблем нет ничего важнее того, что касается организации труда и судьбы рабочих»1020. Отсюда же – небывалая усталость, вызванная не только тяжелым трудом, но и нищетой рабочих, способствовавшей еще большему их изнурению. Эти факторы породили новую социальную тревогу, мобилизовавшую прессу, заставившую вести расследования, создавшую новые опасности1021, тревожившую господствующие классы и вынуждавшую их «быть бдительными в отношении вызванной ими к жизни социальной реальности, которая им же и угрожает»1022.
Еще одно новшество связано с ранее неизвестным явлением: зачатки образования, полученного некоторыми рабочими, просыпающееся политическое сознание и новая культура помогли им взглянуть на свое положение другими глазами, и их телесная усталость, традиционно замалчиваемая, зазвучала по-иному.
Появление жизненного опыта рабочих
В начале XIX века складывается тенденция к большему слиянию, объединению различных слоев общества, к осознанию «обездоленными» собственной идентичности; Революция уничтожила прежние сословные границы, разделявшие различные профессии. Чернорабочие, строители, трудящиеся заводов и фабрик – те, у кого для того, чтобы зарабатывать себе на жизнь, есть только пара собственных рук, – становятся безвестной смутной однородной массой с ограниченными ресурсами и всевозможными рисками. Бальзак выделяет среди них человека, «добывающего хлеб свой с помощью рук, ног, спины, языка, работающего только рукой, пятью пальцами, чтобы жить»1023, человека, который «выбивается из сил, чтобы заработать околдовавшее его золото»1024, 1025. Буржуазия, дистанцируясь и тревожась, отрицает какую бы то ни было разницу между «рабочим и бедняком, нищим и преступником»1026, в первую очередь видит в них «опасность»1027. Вероятно, промышленность способствовала этому смутному, но стойкому страху. Масштабное развитие фабрик и заводов, использующих паровые машины, наращивание производства товаров с низкой себестоимостью обвалило цены, разорило ремесленников, парадоксальным образом усугубило изнуренность и неравенство, поставив «проигравших» на грань выживания. Нехватка средств была повсеместной. Это видно на примере ткачей, работавших традиционным способом: они трудились на износ, но не выдерживали конкуренции с промышленным производством, создававшим более дешевую продукцию, и не могли сдержать обнищания, непоправимого снижения доходов:
Это, конечно, самые несчастные представители рабочего класса, потому что, работая по пятнадцать-шестнадцать часов в день, а зачастую и больше, они с трудом выживают, потому что вследствие конкуренции, существующей между фабрикантами, эти ткачи видят, что их заработок с каждым днем сокращается1028.
То же самое происходит с лионскими ткачами, производящими шелк. Их семейные предприятия не могут противостоять паровым текстильным машинам, работающим в некоторых французских городах, а также «в Цюрихе, Берне, Кельне или в Англии»1029. Подтверждение этому мы находим у руководителей мастерских в Круа-Русс, в Лионе, отмечающих усталость, вызванную переработкой, «навязанной», чтобы хоть в какой-то мере повысить рентабельность производства: «Отныне нищета становится общей, и заработка рабочего, старательно трудящегося по восемнадцать часов в день, больше не хватает на жизнь»1030. Для этих изменений появляются новые слова: сначала «пролетариат», «возникновение которого напрямую связано с промышленной революцией»1031, к которому относятся мужчины и женщины, идентифицированные фабрикой как «значительная масса людей низкой квалификации»1032, представляющих собой просто рабочую силу. Затем в 1820‐х годах появилось английское заимствование «пауперизм»1033, значение которого отличается от «нищеты» или «бедности»; этим словом называют «состояние непрерывной нищеты»1034, нужду, «перешедшую в хроническое состояние»1035, усиливающую образ старорежимной «бедности». Эта терминология подтверждается разыгрывающимися трагедиями. Начинаются протесты против машин, задуманных для облегчения работы, но «обвиненных в том, что из‐за них народ голодает»1036. В начале 1820‐х годов в Лодеве, Сен-Понсе и Каркассоне сотни рабочих «встречали прибывавшие станки, чтобы не дать их использовать»1037. В обстановке, близкой к революционной, разбивались и ломались моторы и зубчатые колеса; печатники, ткачи и даже крестьяне воспринимали паровую технику как прямую угрозу. Один из самых драматических эпизодов – восстание лионских ткачей в ноябре 1831 года под лозунгом «Жить, работая, или умереть, сражаясь»1038; восстание было потоплено в крови присланными из Парижа войсками. Это событие произвело огромный эффект, усилилось ощущение противостояния между «имущими и неимущими»1039, самые бедные ощутили себя таковыми: «В умах представителей рабочего класса начались брожения»1040.
Зазвучали новые голоса – голоса тех, кто считал себя «ничего не имеющим»1041, «зрелых» рабочих, грамотных, способных выдвигать требования и чувствующих революционный дух 1830 года во Франции; рабочая элита впервые высказывалась в таком ключе о своей работе и условиях жизни. Главным требованием и ожиданием было повышение заработков, а также сокращение рабочего времени и снижение производственной нагрузки, считавшейся чрезмерной. В 1833 году рабочий Гриньон, выступавший от лица своих товарищей-ткачей, сформулировал их требования:
Мы ежедневно работаем по четырнадцать-восемнадцать часов в мучительной позе; наши тела деформируются, ломаются; наши руки и ноги затекают и теряют ловкость и силу; наше здоровье разрушается, мы покидаем мастерскую лишь для того, чтобы попасть в больницу. Где нам найти хоть пару часов для образования? Как нам развивать собственный ум, смягчать нравы? Хозяева убеждены в необходимости образования, но отупляют нас работой, поглощающей наше время, силы и способности; в то же время они убеждены в необходимости работы, но сами живут в праздности и излишествах1042.
Продолжительность рабочего времени отныне не просто вызывает страдания. Теперь рабочие часы представляют собой препятствия на пути к автономии и независимости. Сокращение рабочего времени ассоциируется со «свободой», «ослабление» усталости – с возможной образованностью, и даже допускается, что некоторый контроль изнурения трудящихся улучшает условия жизни. Ничего подобного ранее не было: стремление к освобождению проявляется в озабоченности равенством положения: «Почему равенство касается только вас?»1043 – вопрошает ткач-подмастерье Жан-Луи Феррьен, разоблачая «богачей» в «Послании к парижанам» (Épître aux Parisiens) в 1831 году.
Наверное, это ограниченные требования, что связано с небольшим количеством сознательных рабочих, – и тем не менее они демонстрируют усиление чувствительности. Листовки, письма в парламент, декларации, подготовка которых стоит недорого, петиции, публикуемые в ежедневных газетах, даже если их немного, выражают ту же цель: «улучшение нашей несчастной жизни»1044. В центре внимания также оказывается надежда на получение образования, чего раньше не было:
Если бы только бедняки, ремесленники, земледельцы, вместо того чтобы мучиться под гнетом пятнадцатичасового рабочего дня, имели возможность ежедневно посвящать некоторое время получению образования, интеллектуальному развитию… <…> Сами посудите, что в этом плохого?1045
О рабочем времени прежде не говорилось, упоминания о нем исходят из самой работы, мечты и сны смешиваются с испытанными страданиями. Габриель Гони, столяр-«философ», – из тех людей, кто описывает рабочий день во всех деталях: все его этапы, длительность. Он обдумывает работу по дороге в мастерскую, включаются его «навыки ремесленника»1046; затем выполняет стоящие перед ним задачи, «утомляющие его тело и беспрестанно тревожащие голову»1047; время, обратный отсчет которого он внимательно ведет, как будто не двигается и «пожирает его душу»1048. Гони превращает этот процесс в наваждение: его «несчастная мускулатура, едва успевающая отдохнуть во сне, с упорством работает»1049, его удручают «предстоящие десять часов работы»1050, он теряет силы к моменту первого приема пищи – «желудок рабочего остро чувствует голод, вызываемый тяжелой работой, не получает питания, рекомендуемого правилами гигиены, и наполняется бурдой, приготовленной нерадивым трактирщиком»1051, а «ненавистный колокол, возвещающий начало работы, вызывает омерзение»1052. Перед нами человек усталый и раздраженный, отдающий все силы работе и вынужденный подавлять собственные желания. Как бы там ни было, свидетельства Гони демонстрируют культурные изменения, произошедшие с наиболее «образованными» рабочими в начале XIX века. Мы видим здесь также сочетание мускульной и ментальной усталости, затрата физических сил отныне сопровождается труднее переносимыми тяготами1053. Без сомнения, делается акцент на собственных ощущениях, внимание к себе формируется в действии – совершенном или в том, что предстоит сделать. Отсюда эта внутренняя, чрезвычайно личная боль; физические страдания встречаются со смятением чувств, и со временем на фоне роста самоутверждения человека сочетание этих факторов будет только углубляться.
Физическое состояние «бедняка»
Если отвлечься от этих свидетельств, сделанных на основе собственного «опыта», можно заметить, что взгляд наблюдателей обострился. На внутреннее состояние работника стали обращать внимание. Пауперизм проник в сознание, обнищание стало занимать общественное мнение. Сложился образ, который можно было распознать. Признаки работающего человека стали узнаваемыми, чрезмерную работу можно было распознать по асимметричному телу, худым рукам и ногам, впалой груди; все это – признаки чрезвычайной усталости и непреодолимой нехватки энергии. В результате новых тенденций в физиологии появились и новые описания. Самый банальный пример подобного описания – «уродливо сложенная» Горбунья, шившая рубашки в романе Эжена Сю «Вечный Жид» (1844): «она была страшно кривобока, со впалой грудью, сутуловатой спиной и сильно приподнятыми плечами, так что голова как бы тонула в них»1054, 1055, она не могла дышать полной грудью, движения ее были скованны. А вот описание рабочих Глазго, сделанное в 1845 году Фридрихом Энгельсом: «Легкие городских жителей не получают достаточного количества кислорода, следствием чего является физическая и духовная дряблость и вообще пониженная жизнедеятельность»1056, 1057. New Monthly Magazine описывает ткачей из лондонского Спитафилдса как неисправимо изуродованных представителей каких-то странных этносов:
Меня охватило желание поехать в эти неведомые южные земли. Это был праздничный день. Надо сказать, что, даже если бы я упал с неба, я бы не был так удивлен. <…> Прежде всего, меня поразила низкорослость тех, кто меня окружал. Я видел лишь ничтожных, хилых, больных, безобразных людей, так же отличающихся от лондонцев из других районов города, как лапландец ростом четыре фута отличается от рослого американца. Двадцатилетний юноша под гнетом непосильного труда стареет преждевременно и выглядит как сорокалетний1058.
Искривленные узкогрудые фигуры, плохая сопротивляемость организма – вот основные критерии оценки. Государство, более ответственно относящееся к здоровью населения, начинает проводить новаторские опросы. В 1835 году Французская академия моральных и политических наук, следуя английским инициативам, заказывает Бенуатону де Шатонефу и Луи-Рене Виллерме, основателям журнала «Анналы общественной гигиены», всесторонне исследовать все регионы Франции «с целью создать как можно более точное представление о физическом и моральном состоянии рабочего класса»1059. Виллерме объехал целый ряд регионов и обрисовал жизнь в городах и деревнях, ситуацию на фабриках и в мастерских и многократно констатировал: «блеклый цвет лица», «худоба», «потеря сил»1060 у рабочих на мануфактурах Мюлуза, «искривление позвоночника»1061 у детей рабочих в Лилле, «деформированные фигуры» и слабая конституция»1062 у рабочих заводов Амьена. Нельзя сказать, что некая слабость наблюдается повсюду, вероятно, в некоторых регионах дела обстоят иначе, но общий вывод таков: фактически стала необходимой беспрецедентная оценка сил и строения человеческих тел, а также возникло небывалое стремление к описанию и даже объяснению полученных результатов исследования. Разумеется, подобная слабость существовала и прежде, физическое и органическое состояние многих людей при Старом порядке наверняка было в плачевном состоянии. Невозможно ничего не знать об «условиях питания человечества до 1730 года»1063, о голоде, плохом жилье, уязвимости. Многое кажется банальностью и тем не менее существует. При «интерпретации реальности» следует избегать какого бы то ни было «неверного толкования»1064. Зато совершенно оригинальным кажется возникшее в 1830–1840‐х годах представление о локализации слабости вокруг заводов, а также стремление превратить эту слабость в «нехватку», «недостаточность», проверять ее, давать ей определение, а также комментировать ее. Дело даже доходит до того, что некоторые, не подозревая о роли холерного вибриона и проявляя озабоченность «нагрузками, превышающими человеческие силы» и «слишком продолжительным бодрствованием», рассматривают усталость как возможную причину холеры, охватившей Париж в 1832 году1065.
Многоликая усталость промышленных рабочих
Для начала ведутся наблюдения за усталостью, вызванной разными, впервые конкретно обозначенными причинами. По-новому рассматриваются прежние причины слабости, в особенности жестикуляция. Новый подход к изучению физиологии, концентрирующий внимание на важнейших функциях организма, требует переосмысления, отстранения от классического взгляда, когда при оценке биологических механизмов – от дыхания до пищеварения, от мышечной системы до нервной – организм рассматривается по частям, сверху вниз1066.
Первоначально ученые дистанцировались от изучения только профессиональных заболеваний (в отличие от Бернардино Рамаццини, который в 1700 году с органической точки зрения описал болезни, свойственные каждой профессии в отдельности1067), но пытались сделать общие выводы. Булочникам, по мнению старого врача из Модены, угрожала «мука, в виде пыли попадавшая в организм через рот»1068, в результате чего у них развивалась астма и прочие проблемы с дыханием, а сто лет спустя, в 1835 году, Эмиль-Огюст Беген видел угрозу для них в том, что они «работали руками, находясь в стоячем положении» и «сильно потели»; все это снижало их сопротивляемость, и «они умирали в полном изнеможении в сорок-пятьдесят лет»1069. Профессия кузнеца и прочие, связанные с обработкой металла, которые, согласно Рамаццини, вредят «мембране глаз» «парами серы, исходящими от раскаленного железа»1070, по мнению Бегена, оказываются еще более опасными вследствие «сокращения мускулатуры верхних конечностей» при нанесении ударов по наковальне; поддержание огня и захват предметов также вызывают страдания1071. Каменщикам, по мнению Рамаццини, наносит вред вдыхание минеральных частичек, а Беген полагает, что им угрожают постоянные удары и вынужденные позы, в результате чего рабочие «к концу жизни становятся горбатыми»1072. Усталость больше не беспросветна, как было раньше. На нее обратили внимание и больше, чем когда-либо прежде, стали изучать ее «глобальные» последствия для организма. Здесь можно упомянуть деформирующее действие постоянного «изгиба спины виноградаря»1073 и бесконечных «нажимов правой ноги садовника на лопату»1074, длительное, вызывающее болезненные ощущения напряжение «верхних конечностей» дровосека. Наконец, работа шахтера, о которой писал Эдуар Дюкпетьо в 1843 году, – «мучительная, утомительная, отвратительная». Шахтер, которому «не хватает пространства», для извлечения угля вынужден ложиться на неровный пол шахты и подкладывать под голову дощечку1075. Сила, которую он прикладывает, зависит от его возможности двигаться. Усталость рабочего зависит от его продвижения в глубь породы. Еще одно неизбежное изменение: на смену общественному энтузиазму, надежде на солидарность, которые появились в начале XIX века, согласию на «счастливую усталость» приходит реальный взгляд на происходящее, и усталость воспринимается не иначе как деградация и даже как лишение. Наконец, еще одно последствие, более детально изученное, – влияние «физических злоупотреблений» на сердце, легкие и их физиологию: «патологическое раздражение, связанное с тяжелыми нагрузками, с профессиями, требующими больших усилий, с моральными страданиями, вызывающими повышенное сердцебиение»1076.
Подобные различия благоприятствовали порядкам в отношении осужденных, введенным в 1830‐х годах. Согласно регламенту, «все осужденные, какое бы положение в обществе они ни занимали, должны выполнять самые тяжелые работы, вызывающие наибольшую усталость»1077. Тюремный врач Юбер Ловернь в 1841 году подробно их описывает: каторжники крутят колеса, впрягаются в повозки, переносят тяжести на плече…1078 Во главу угла ставятся прилагаемые усилия и изнеможение, каких заключенный «не мог и вообразить»1079; по описаниям, каторжный труд должен был «вызывать ужас»1080. Тем же, кто «хорошо себя ведет», обещана «небольшая усталость». Для них ситуация меняется: они работают в мастерских или заняты промышленными работами в помещениях, им требуется не столько сила, сколько ловкость и умение.
Вернемся к заводам, где применение силы также меняется: существуют подробные описания совершенно новых, неожиданных и скрытых аспектов. На смену людям приходят многочисленные машины. Больше не требуется слишком много двигаться или расходовать физические силы, но приходится подолгу находиться в вынужденной позе, стоять на одном месте, продолжительное время концентрировать внимание. Рабочие больше не задыхаются от усталости, но их настигают проблемы с суставами, потеря чувствительности, непонятная разбитость. «Неподвижность», «продолжительное стояние в одном положении»1081, жара, из‐за которой «не хватает сил, чтобы утереть струящийся по всему телу пот»1082, – все это вызывает слабость:
С тех пор как появились и широко распространились паровые машины, очень тяжелые физические работы на фабриках почти полностью исчезли. <…> Ослабление мускулатуры рабочих и всей их конституции можно объяснить неподвижностью, пребыванием в стоячем или сидячем положении в течение двенадцати часов1083.
«Чисто механические, утомительные и отупляющие операции»1084, одни и те же ограниченные, скованные телодвижения могут быть мучительными. Виллерме впервые отмечает не только физические последствия этой монотонности, но и психологические: «Мне показали этих несчастных, запертых в тесном закутке большого зала, работа которых сводится к нескольким движениям, повторяющимся с удручающим однообразием. Нет никакой другой причины их утомленного состояния»1085. Делается беспрецедентный вывод: «Единственная болезнь, которую вызывают мануфактуры, – это ипохондрия»1086, – а не физическое переутомление, как предполагалось ранее. Именно тогда появляется прозрачный намек на то, что в мире тяжелого труда возможно существование и какой-то мыслительной деятельности. Движения, жесты – это не только «физика», но и «мораль».
Впервые рассматривается и другая усталость – та, что обусловлена средой обитания: теснота, духота, замкнутость исследуемого пространства вызывают у посетителя-исследователя дурноту и удушье:
Нужно пройти вниз по коридору, воздух в котором сырой и холодный, как в подземелье. Нужно ощутить, как нога скользит по грязному полу, и испытать страх падения в эту грязь, чтобы представить себе то мучительное чувство, которое испытываешь, заходя к этим несчастным рабочим1087.
Эжен Бюре, изучая Англию 1830‐х годов, описывает размеры комнат, состояние пола, указывает на наличие или отсутствие шкафа, стола и кровати; сообщает, что в лондонском районе Бетнал Грин в одной конуре, «не достигающей десяти футов в длину и семи футов в высоту, проживают десять человек»1088; в Манчестере, пишет Бюре, в одной комнате живет супружеская пара с тремя детьми, и комната «такая же голая, как ее обитатели»1089; в Шотландии «в одной комнате живут две супружеские пары, и ни у одной из этих пар нет кровати»1090. То же самое констатирует Виллерме, посетивший восток и север Франции, где видел «нищие дома, где две семьи спали каждая в своем углу на охапке соломы, брошенной на пол и прижатой двумя досками»1091. Прежде таких оценок не делалось. То же самое находим в прямых свидетельствах, подчас еще более ужасных, – например, в рассказах рабочих о своей жизни в годы Июльской монархии:
Я устроился на работу на строительство железнодорожного туннеля в Луаясе с заработком три франка в день. Работали в две смены – с шести часов вечера до полуночи и с шести утра до одиннадцати. В этом подземелье вода стекала по камням и пробирала нас до костей. Я имел неосторожность купить себе тяжелые закрытые сабо, в которые вставлялись меховые стельки. По вечерам я возвращался насквозь промокший в барак для рабочих, находящийся в двух километрах от туннеля, на плато Сен-Жюст. И что это было за жилье! Ледяная комната, в которой никогда не разводили огня; в ней стояли двенадцать кроватей с соломенными матрасами и простынями из грубой ткани, которые стирали всего лишь дважды в год. Надо было ложиться спать на эту вонючую койку совершенно мокрым, рядом с другим таким же несчастным1092.
Помимо тяжелого труда у рабочих были и другие причины усталости: недостаток сна, холод, отсутствие подходящей одежды, пешие переходы, нехватка денег, в 1830–1840‐х годах упоминаемая все чаще. Указаний на признаки больше, чем раньше. Таков бюджет ранее упомянутой нами Горбуньи, у которой были обязательные траты – «на хлеб, свечи, картошку и сушеные овощи», в результате чего «на квартиру и платье у нее оставался только 91 сантим в неделю»1093. В обследовании положения рабочих из Нанта, проведенном в 1835 году, говорится, что годовые расходы на хлеб, освещение, топливо, оплату жилья позволяют им вести «ужасное существование… на 46 франков, остающихся на покупку соли, сливочного масла, капусты и картошки»1094.
Разнообразные причины усталости дополняют одна другую, и в результате исследователи говорят о «физическом износе» рабочих, который невозможно компенсировать отдыхом и поддержанием сил. Все это сказывается на сопротивляемости организма и здоровье. Наступает «угасание»1095, угрожающее коллективным физическим ресурсам, «вредящее» потомству, последующим поколениям. В Англии уже в конце XVIII века Мортон Иден констатировал следующее: «Я связываю появление нового класса людей, называемых в законодательных документах бедняками, с вводом в действие мануфактур и, как следствие, исчезновением каких-либо моральных ограничений»1096. Наступает предел существования: отсутствие возможности поддерживать свой физический потенциал с неизбежностью ведет к его утрате. Тело находится в состоянии энергетического дисбаланса, оно не способно поддерживать свой «мотор» и обречено на деградацию.
Прибавочная стоимость и ее логика
Этот ранее неизвестный тип лишений с неизбежностью порождал новую оппозицию, новую критику. Обнищание создает благоприятные условия для обобщений, раздражений, конфронтации. Унификация статуса наиболее обездоленных подталкивает их к борьбе и вызывает противостояние со стороны богатых. Это демонстрирует невозмутимость Мимереля, французского промышленника и политика середины XIX века: «Судьба рабочих не так плоха: они работают по тринадцать часов в день, следовательно, не перерабатывают. <…> Если кому и надо жаловаться, так это хозяину мануфактуры, имеющему низкие доходы»1097. Это же видим в темпераментном письме маршала Бюжо Тьеру, написанном 7 апреля 1849 года, после жестоких событий 1848 года: «Какие грубые и свирепые животные! Как Бог позволяет женщинам производить таких на свет! Вот наши настоящие враги, а не русские или австрийцы»1098.
Противостояние нарастает и становится оппозицией «классов»; множатся разные теории и интерпретации, борьба чередуется с расправами. От Бакунина к Энгельсу, от Прудона к Бланки формируется социалистическая мысль, выявляющая крайнюю нищету пролетариата. В этом плане наиболее показательны, исчерпывающи и иногда даже карикатурны труды Карла Маркса, появившиеся в середине XIX века. Усталость в них присутствует в большей мере, чем это может показаться. В центре процесса, по мнению Маркса, находятся взаимоотношения предпринимателя и наемного рабочего. «Подчиненное» действующее лицо, рабочий, продает не только свой «труд», но и свою «рабочую силу»1099 с ожидаемой выгодой для «приобретателя». Если стоимость этой рабочей силы соответствует только «расходам на содержание рабочего и его семьи», не будет никакой прибыли и никакого реально произведенного продукта1100. «Капиталист» окажется чуть ли не в проигрыше, если будет лишь «поддерживать» своего «должника». Ему нужно получать больше, вытрясать из этой «рабочей силы» все возможное, извлекать выгоду из отношений, в которых он играет доминирующую роль. Необходимое условие рынка – принудить работника «производить больше, чем стоит его рабочая сила»1101; выйти за пределы обеспечения потребностей; иными словами, продолжить рабочее время или интенсивность труда, чтобы получить «прибавочную стоимость»1102. «Единственное стремление капитала, единственная движущая сила – поглощение как можно большего количества прибавочного труда»1103. Усиление усталости становится принципом, идет лавирование между выполнимым и невыполнимым, создается неумолимая логика увеличения продолжительности рабочего дня:
В своей слепой, неуемной, прожорливой страсти к прибавочному труду капитал переходит не только моральные, но и психологические границы рабочего дня. Он отбирает у рабочего время, необходимое на развитие и поддержание тела в добром здравии. Он крадет время, которое могло быть использовано на то, чтобы подышать свежим воздухом и насладиться солнечным светом. Он скупится предоставить рабочему время на то, чтобы поесть. <…> Время сна, предназначенное для обновления и освежения жизненных сил, сводится к нескольким часам тяжелого забытья, без которого истощенный работой организм не смог бы больше функционировать1104.
Таким образом, усталость становится частью трудового соглашения, «дополнительным» использованием тела.
Ко всему этому добавляется еще одно требование, дополнительное «нарушение», ведущее к специфическому анализу усталости, вызываемой работой на фабрике с ее машинами. Складывается все более определенный образ: механизмы должны прийти на смену людям, их движения преобразят работу в мастерских, механические устройства будут копировать жесты рабочих, сталь станков заменит человеческую плоть. Движения перестают быть естественными, «самая суть жизни человека»1105 оказывается под ударом. Это совершенно радикальный взгляд, в котором усталость сразу вплетается в технический контекст; принуждение, не свойственное логике организма, динамика, «калечащая рабочего, делающая его чудовищем, развивая неестественную сноровку в мелочах и принося в жертву его склонности и инстинкты производителя»1106. Теперь усталость – результат не только физических затрат, но и способа существования, в котором рабочие не принадлежат себе, не в состоянии работать с требуемой тщательностью, «становятся частью мертвого механизма, существующего независимо от них»1107. Эта «демоническая сила» ведет к каким-то «лихорадочным головокружительным танцам ее бесчисленных органов»1108.
Наконец, еще одно основание для продления рабочего дня – необходимость интенсифицировать эксплуатацию оборудования, пока оно новое, чтобы извлечь из него как можно больше выгоды, потому что физический износ станка снижает его стоимость. «В начальный период жизни машины очень остро встает вопрос продления рабочего дня»1109.
Маркс приводит последние примеры, говорит о «смертях, вызванных чрезмерной переработкой»: Мэри Энн Уокли умерла в возрасте двадцати одного года, проработав двадцать шесть с половиной часов без перерыва, с шестьюдесятью другими девушками1110, а кузнецы Мэрилебона «умирают в тридцать семь лет, а не в пятьдесят»1111. «Ужасающие бесчинства, почти такие же страшные, как репрессии, проводимые испанцами по отношению к краснокожим в Америке»1112.
Тяжелый детский труд
Существуют явления, вокруг которых ведутся переговоры и ожесточенные споры и которые требуют пересмотра. В качестве главного примера упомянем имевший место в первой половине XIX века детский труд, специфическим образом сказывавшийся на появлении «преждевременной» усталости.
В первую очередь надо сказать, что с появлением фабрик изменилась производственная система, работать стало легче; это привело к тому, что на работу стали набирать совсем маленьких мальчиков и девочек, которым еще не исполнилось и пяти лет. Объяснения этому априори банальны: конкуренция, особые «качества» детских тел, ожидаемая финансовая отдача:
Детский труд на мануфактурах необходим: у них гибкие тела, они проворны и малы ростом – заменить их на производстве взрослыми невозможно без значительных финансовых потерь. Их работа дает хлеб семьям, защищает детей от праздности и бродяжничества, вырабатывает у них привычку к порядку, с раннего возраста приучает к мысли, что каждый может жить на то, что он зарабатывает1113.
Нельзя сказать, что ранее не был распространен детский труд. Новизна ситуации прежде всего в том, что он выходит за пределы семьи, интимного домашнего пространства, в том, что создается рабочее место и устанавливается расписание. Причины этого – «исчезновение домашнего ткачества»1114, вызванное распространением фабрик, изготавливающих льняные, шерстяные, хлопчатобумажные ткани, а также интересы предпринимателей, стремящихся к снижению себестоимости продукции, и желание родителей повысить доходы семьи. Несколько десятилетий спустя об этом бесстрастно пишет Мишле:
Во времена жестокой дуэли между Англией и Францией, когда владельцы английских мануфактур сказали Питту1115, что из‐за высоких заработков рабочих они не могут платить налоги, он произнес эти страшные слова: «Нанимайте детей»1116.
Жан де Сисмонди одним из первых увидел в этом возможное извращение экономики: общий объем работы возрастает, и необходимость платить зарплату детям влечет за собой сокращение зарплаты отцов1117. Маркс сделает на этом акцент в короткой фразе: «Техника, увеличивая количество эксплуатируемой рабочей силы, в то же время повышает степень эксплуатации»1118.
Новизна также в том, что это изменение рассматривается как угроза будущим поколениям: постепенные «упадок» и иссякание энергии. Признаки этого становятся все очевиднее: «худоба, мертвенная бледность, симптомы преждевременной смерти»1119. На примере «девушки с фабрики», описанной Бальзаком, мы видим деградацию морали: она «была послана семи лет на прядильную фабрику… Обольщенная в двенадцать лет, ставшая матерью в тринадцать, она попала в среду людей глубоко испорченных»1120, 1121.
Интенсивный труд маленьких детей вызвал сопротивление, и во взгляде на усталость обозначился порог. Начиная с 1802 года в Англии зреет «общественное возмущение»1122, с этого момента и до 1833 года были приняты девять законов (биллей) в пользу «защиты детей». Критика обрушивалась как на культуру, так и на здоровье общества. Это демонстрирует появившаяся в XIX веке литература с социальным уклоном, отсылки к семейным ценностям, вызывающие сочувствие к детским «несчастьям»1123, – например, история «Маленькой Фадетты»1124, Дэвида Копперфильда1125 или юных рабочих, вынужденных надевать «большие металлические сапоги»1126, чтобы от усталости у них не подгибались колени. В большой книге «Французы, нарисованные ими самими», вышедшей в свет в 1840 году и называющей себя, как мы видели, «моральной энциклопедией XIX века», чувствуется надежда на защиту со стороны законодательных органов и исчезновение «варварства»: «Известно, что на последней сессии парламента депутатам представлен закон, призванный прекратить ужасное обращение с детьми на мануфактурах»1127.
Нельзя сказать, что оппозиция любым законопроектам отошла на второй план. Теодор Барруа в «Докладе о физическом и моральном состоянии рабочих, занятых на прядильных фабриках, и, в частности, о состоянии детей» отождествляет малейшее сомнение в подобных фактах с «мелкой тиранией»1128. Министр торговли Пьер Лоран Бартелеми де Сен-Крик в 1828 году приравнивает любое предложение с намеком на защиту к недопониманию нужд общества – забвению «производственной» необходимости1129.
С точки зрения сторонников закона, его смысл состоит в четком определении усталости с целью ее лучшего выявления в дальнейшем. Впервые этот план реализуется в английских исследованиях, в опросах предпринимателей и мастеров, а также детей. В вопросах и ответах на них появляется некоторая новизна:
– Испытываете ли вы усталость после работы?
– Смертельную усталость, особенно в зимние месяцы. <…> Не помня себя, я возвращаюсь домой и падаю, сраженный усталостью. <…> Я чувствую себя измученным и очень страдаю от того, что так много времени должен проводить стоя. <…> Иногда я даже не могу держаться на ногах; по утрам усталость так же сильна, как если бы я не ложился спать1130.
Об этом свидетельствует и состояние тел рабочих: опухание ног «доводит до слез», «непроходящая» боль в боку, головная боль, «не дающая сомкнуть глаз по ночам»1131, сковывающие движения «боли в суставах, в спине, в пояснице»1132 – внимание сосредоточено на телесных страданиях. Также вызывала вопросы у самих исследователей и продолжительность рабочего дня: «Мне никогда не приходилось встречать ребенка, работающего на фабрике, который бы не жаловался на слишком длинный рабочий день»1133. Отсюда – одни и те же сетования: «Мы слишком подолгу работаем, это невыносимо»1134. Именно об этом говорил Виллерме на совместном заседании пяти академий1135 2 мая 1837 года:
Чтобы яснее представить себе, насколько долог рабочий день детей, занятых в мастерских, вспомним, что, согласно регламенту, продолжительность рабочего дня для всех, в том числе для каторжников, составляет двенадцать часов, из них два часа уходят на еду, тогда как рабочие, о которых идет речь, трудятся от пятнадцати до пятнадцати с половиной часов, из которых собственно работа занимает тринадцать1136.
Сами же рабочие в 1830‐х годах жаловались на «разлуку с детьми, на разрушение семей, на разрыв всех связей, объединяющих человеческие сердца»1137.
И вот в начале второй трети XIX века появляются важнейшие решения, касающиеся возраста работников, продолжительности рабочего дня. У этих решений беспрецедентное содержание, и в то же время отличия от того, что кажется нам нормальным сегодня, огромны. 29 августа 1833 года английский закон устанавливает минимальный возраст (9 лет) для поступающих на работу «на мануфактуры, изготавливающие хлопчатобумажные, шерстяные, льняные, шелковые ткани, льняную паклю, пеньку, с использованием паровых машин или гидравлических колес», а также восьми-, максимум девятичасовой рабочий день для детей моложе 11 лет1138. 22 марта 1841 года французский закон устанавливает минимальный возраст 8 лет для поступающих на работу «на мануфактуры, заводы и в мастерские» и максимально восьмичасовой рабочий день для детей моложе 12 лет1139. В обоих случаях обязательны обучение и осмотр врача.
Как бы то ни было, это новаторские законы: «первый пример вмешательства государства в социальную сферу»1140 или даже «рождение трудового права»1141. Закон впервые противостоит родителям, желающим получать дополнительный доход для семьи, и предпринимателям, стремящимся к экономии средств. Он проникает в семейное пространство, в частную жизнь. По-прежнему оставаясь «переходным» и даже «ограниченным», согласно вскоре появившимся мнениям о мануфактурах, по-прежнему не замечая прочих источников усталости, он нацелен против нее, он ограничивает продолжительность рабочего дня и устанавливает минимальный возраст рабочих. Ничего не говорится о шахтах, которые упоминаются в английском докладе 1840 года и в сообщении Виллерме 1843 года. На многие позиции нанимают четырехлетних детей – в число их задач входит открывать и закрывать вентиляционные дверцы во время движения тележки по галерее шахты. Эти дверцы сделаны для предупреждения «опасных сквозняков» и возникающих вследствие этого «ужасных несчастных случаев»1142. Эти работники называются английским словом «трапперы» и находятся «в своеобразных нишах, в одиночестве и часто в темноте»1143. Дети постарше выполняют более тяжелую работу, в деталях описанную в докладах:
Одни сгибаются под огромной тяжестью груза на их спинах… Другие, частично или полностью раздетые, впрягаются, как тягловые животные, в тележки на маленьких колесах, полные угля. Дети катят эти тележки по галереям, подчас таким низким, что в них невозможно выпрямиться; чтобы перемещать эти тележки, приходится тащить их одновременно руками и ногами, или, выражаясь грубо, передвигаться на четвереньках1144.
Повторим: переходные, «сиюминутные» законы, принятые в 1830–1840‐х годах в Англии и Франции, будут пересматриваться, поскольку очень скоро обнаружится их несовершенство.
Длительная «обструкция»
В более широком смысле с утверждением индустриального общества рабочее время становится символическим полем битвы, появляется надежда на то, что работа перестанет быть такой тяжелой и что даже можно будет не выполнять требования хозяина предприятия. В этом всеобъемлющем процессе заметно существенное смещение чувствительности, хотя существующая традиция долгое время остается неизменной.
Английский закон от 1847 года «после трех десятилетий сильных волнений и несмотря на большое количество противников»1145 утвердил десятичасовой рабочий день. Продолжительность «компактная», единство «полное»; Маркс видит в этом подтверждение того, что «впервые… средь бела дня политическая экономия буржуазии отступала перед политической экономией рабочего класса»1146. Еще один важный знак: отныне продолжительность рабочего дня определяется не предпринимателями, а государством, и ответственность за здоровье граждан ложится на «современные» общества.
Во Франции этот процесс шел медленнее, но служил прекрасной иллюстрацией постепенного изменения сознания. Впервые во Франции десятичасовой рабочий день упоминался в «Памятке для офицеров инженерных войск» в 1837 году: «Опытным путем был установлен десятичасовой рабочий день, в том числе для лошадей»1147. 6 апреля 1848 года Эмиль Оливье, молодой комиссар временного правительства департамента Буш-дю-Рон, своим декретом устанавливает десятичасовой рабочий день1148. В марте того года этому решению предшествовали кровавые события в Руане, пока комиссар временного правительства Фредерик Дешам не сократил рабочее время до десяти часов в день1149. В мае и июне, когда декрет Эмиля Оливье оказался под угрозой отмены, последовали и другие инциденты в Марселе. Возводятся баррикады, сто пятьдесят рабочих предстают перед судом, зачинщики осуждены1150. Как в Марселе, так и в Париже возникает «ощущение большой тревоги»1151. Тем не менее первые решения по итогам революции 1848 года не «установили» десятичасовой рабочий день, как того требовали две сотни «делегатов-рабочих» и подтверждала декларация Луи Блана, члена временного правительства: «Слишком продолжительный физический труд не только разрушает здоровье рабочего, но и, мешая ему развивать ум, наносит ущерб человеческому достоинству»1152.
В атмосфере вечного противостояния между думающими лишь о своей прибыли и не обращающими внимания на тяжесть труда хозяевами предприятий и рабочими невозможно добиться согласия. Единственный вывод: «Рабочий вопрос очень остро стоит сегодня во всем мире»1153, и без его решения консенсуса не добиться. Единственная очевидность – бесконечные споры: они длятся десятилетиями. 9 сентября 1848 года парламент (Asemblée constituante) отменил действие предыдущих законов (617 голосов против 57), установив максимальную продолжительность рабочего дня 12 часов на фабриках, в мастерских же по-прежнему работали более 12 часов в день. Важно отметить вот что: закон от 17 мая 1851 года отменил все гарантии ограничения продолжительности рабочего дня, и в результате рабочие, «изнуренные непосильным трудом, подавая в суд на хозяев, с удивлением узнавали, что закон их совершенно не защищает»1154.
«Послабления» наступят лишь в конце века: в зависимости от регионов длительность рабочего дня будет варьироваться от восьми до десяти часов, при этом соответствующий закон еще не будет принят.