Мир усталости «глобализируется», и в ответ на это формы сопротивления ей расширяются, становятся разнообразнее и, как показывают многочисленные свидетельства, делаются обычным явлением. Реакции множатся и сталкиваются: под давлением рабочих на рубеже веков несколько сокращается продолжительность рабочего дня, воскресенье становится выходным; для оптимизации тренировок и организации работ ученые исследуют выносливость; также ведутся исследования в области восстановительных химических препаратов и появляется их реклама; наконец, для проработки образа выносливости и крепости используются психологические методы.
Организуется целый рынок, который заполняет журналы и газеты, рекламируя тысячи продуктов, обещающих успех в деле борьбы с усталостью и изнеможением, что отражает ситуацию, сложившуюся в новом обществе.
Пересмотр длительности рабочего дня
Прежде всего, в конце XIX века возросла уверенность в том, что умственная и физическая усталость сопровождают одна другую, и оказалось, что требование сокращения длительности рабочего дня вызвано не только физической потребностью, но и психологической. Ожидания обострились, стали затрагивать как физическую сторону, так и чувства; проблема длительности рабочего времени стала делом каждого.
Главный парадокс: администрация предприятий и инженеры утверждали, что усталость уменьшается с течением века, а рабочие, наоборот, были уверены в том, что продолжительность рабочего дня должна сократиться. Уверенность первых подтверждает Альфред Пикар, организатор Всемирной выставки 1900 года: он утверждал, что изучил время, прошедшее со времен Первой империи, и оценил «прогресс». С его точки зрения, самым убедительным, «заметным» и решительным в плане прогресса будет пример шахт: «спуск и подъем на подъемниках», «совершенствование отбойных молотков», «механическая проходка шахт», «транспортировка угля по рельсам», заменившая «перетаскивание на спине», тенденция «замены ручного труда механическим» и прочие нововведения, которые должны были планомерно сокращать усталость рабочих1390. Однако рабочие по-прежнему испытывают ощущение примитивного, полнейшего принуждения, работа не приносит им удовлетворения, потому что это принуждение настолько всеобъемлюще, что никакой технический прогресс не может его уничтожить. Вероятно, это пример исключительный, но в конечном счете он символичен для любой работы. В неумолимой логике этого процесса обострение сознания рабочих одновременно с экономическим прогрессом неизбежно вызывает требование снижения нагрузки.
Таким образом, прогресс прогрессом, а бдительное отношение к продолжительности рабочего дня, настойчивое стремление сделать его короче, даже если закон еще долгое время остается прежним, становятся обычным делом. В Англии, например, Роберт Оуэн одним из первых «в 1833 году потребовал установить восьмичасовой рабочий день»1391. В Европе и, в частности, во Франции дело продвигалось медленно. Мартен Надо, например, 26 мая 1879 года выступил с законодательной инициативой установить десятичасовой рабочий день и шестидневную рабочую неделю с обязательным соблюдением выходного дня в воскресенье, но парламент отвергал его предложение в 1881, 1886 и 1896 годах и принял 30 марта 1900 года, «Мильеран предлагал одиннадцатичасовой рабочий день с сокращением его за шесть лет до десятичасового»1392. В ответ на эти предложения законодателей начинается общественное движение, весьма ощутимое для становления сознания: в 1867 году были учреждены рабочие профсоюзы, их количество «к 1884 году достигло пятисот»1393, проводятся международные съезды, систематизируются требования. Национальный конгресс французской Рабочей партии, основанный в 1880 году Жюлем Гедом, в том же году вписал в свою предвыборную программу требование восьмичасового рабочего дня для взрослых1394. Международная конференция, состоявшаяся в Гааге 28 февраля 1889 года, диверсифицирует предложения. Жюль Гед, выступавший от имени 138 профсоюзов, помимо восьмичасового рабочего дня выдвинул следующие требования:
Запрет работы для детей до четырнадцати лет, сокращение продолжительности рабочего дня до шести часов для не достигших восемнадцатилетнего возраста, обязательный один выходной день в неделю, запрет работы по ночам, за исключением некоторых случаев, обусловленных особенностями современного механического производства1395.
Берлинская конференция, 4 февраля 1890 года собравшая представителей пятнадцати государств, также выступила с этими предложениями, не добившись присоединения Франции и Англии, требовавших автономии для работников: «Взрослый человек должен сохранять свободу действий и оговаривать в договоре подходящую ему продолжительность рабочего времени»1396. К этому добавляется двусмысленность научного определения, признанного гигиенистами и поднятого на щит как залог «свободы»: «До сих пор у нас не было научных данных, которые могли бы обосновать предельную продолжительность рабочего дня»1397. Неоспоримы законодательные вехи, подтверждающие изменение отношения к проблеме: закон 1874 года, запрещающий прием на работу детей, не достигших двенадцати лет, закон 1892 года, устанавливающий минимальный возраст для приема на работу: тринадцать лет для мальчиков и восемнадцать лет для девочек, рабочий день для женщин сокращен до одиннадцати часов1398. Самое главное – на основе постоянных обсуждений появилась убежденность в том, что сокращение рабочего дня – дело обязательное. В журнале «Социальная реформа» (La Reforme sociale) речь заходит даже о сохранении вида в соответствии с биологическими критериями XIX века: «Почти во всех странах принимаются законы, ограничивающие продолжительность рабочего дня. В самом деле, в интересах выживания биологического вида рабочих следует защищать и от них самих, и от работодателей»1399.
Оцениваются также другие временные периоды – скажем, пусть еще редкие, но все-таки уже появляющиеся перерывы в работе. Это, например, пауза в работе между июнем и сентябрем для дорожных рабочих в департаменте Сена-и-Уаза, введенная в 1853 году согласно постановлению, должным образом подписанному префектом1400. По всей видимости, это исключительная мера, но сама по себе значимая. Более примечательно внимание ко всему сроку «активной жизни», учету проработанных лет, незаметному износу из‐за «долгой» работы, который признается «заслуживающим» защиты. Для «госслужащих»1401 традиционно, но не без риска устанавливается пенсия – это касается всех гражданских служащих, несмотря на то что кого-то из поборников традиции может испугать непомерное бремя этой меры1402. Все определяется количественно, схема распределения такова: 30 лет уплаты пенсионных взносов (из расчета 5% от заработной платы), возраст выхода на пенсию – 60 лет; 25 лет уплаты взносов и выход на пенсию в 55 лет в случае «тяжелых работ». Эта последняя формулировка примечательна тем, что устанавливает разницу между работниками, занятыми «сидячей» работой, и теми, кто «двигается», выделяя вторых сразу по представлении закона: это «почтальоны, грузчики, лесники, таможенники, руководители акцизных служб»1403, к которым в 1876 году присоединились учителя начальных классов, а в 1898-м – «тюремные надзиратели». Как видим, список профессий разношерстный, можно сказать, пестрый, по нему видно, насколько сложно достичь объективности в этом вопросе в долгосрочной перспективе. Таким образом, усталость, согласно «удобному» обозначению, предполагается профессией, а не движениями, их непрерывностью и количеством. В любом случае пенсия в последние десятилетия XIX века остается редким явлением, ее получает лишь 4,35% пожилых рабочих, за исключением шахт, где начиная с 29 июня 1894 года вводятся обязательные отчисления в пенсионный фонд1404. Зато некоторые моменты представляются важными: работники компании Saint-Gobain1405, достигшие 55 лет и проработавшие 25 лет1406, получают четверть своей последней заработной платы, другие предприятия тоже стараются удержать квалифицированных работников (обслуживающих доменные печи, например, и др.). Получение пенсии – явление тем более редкое, что на рубеже веков средняя продолжительность жизни для мужчин составляла 48,5 года, для женщин – 52,4 года.
Ситуация с железнодорожниками, регламентированная 21 июля 1909 года, ясно показывает попытку по-разному оценивать «износ» сотрудников: право выйти на пенсию в возрасте 50 лет после 25 лет работы (из расчета 5% от заработной платы) имеют механики, в 55 лет – действующие офицеры, в 60 лет – конторские служащие1407. Таким образом, мы видим, что еще в XIX веке1408 отдельные компании установили иерархию между физическим трудом и бумажной работой.
Еще одна веха – изменение в самой рабочей культуре: порой выдвигаются почти утопические требования, в воображении некоторых возникает грядущий совершенно изменившийся мир. Среди прочих Поль Лафарг в 1883 году настаивал на том, что, как только пролетарии смогут распоряжаться «избытком товаров»1409, как только начнут работать на себя, как только смогут пользоваться «современными средствами производства и их неограниченными возможностями»1410, у них будет «право на лень». Длительность рабочего дня тогда можно будет менять: работа «будет разумно регламентирована, и продолжительность рабочего дня ограничится тремя часами»1411. Журнал Père Peinard в 1890‐х годах метал громы и молнии, изобличая «убийственные и тошнотворные задачи» и мечтая о других временах:
Если бы общество, вместо того чтобы быть полем битвы, было настоящим социальным институтом, хорошие парни без всяких хозяев жили бы самой безмятежной и приятной жизнью1412.
Наконец, еще одна веха, анекдотичная, но показательная: закон от 29 декабря 1900 года, навеянный английским текстом и претендующий на то, чтобы урегулировать некоторые женские работы:
В каждом зале магазинов, лавок и других торговых точек, где товары и прочие предметы расставляются вручную или предлагаются публике женским персоналом, должно быть столько скамеек, стульев и прочих сидений, сколько женщин там работает1413.
Так же обстояли дела с требованиями прислуги – слугам труднее всего было переносить свое зависимое положение. Пример таких требований можно найти в еженедельном журнале L’ Illustré national от 23 ноября 1902 года на гравюре Поля Гийома, иллюстрирующей отношения между «служанкой» и «госпожой»:
– Жюстина, если вас устраивает жалованье, почему вы хотите от нас уйти?
– Мадам никогда не отпускает меня по вечерам. Если я останусь, я в конце концов растеряю всех своих знакомых1414.
Однако официальные изменения совершались с большими проволочками: восьмичасовой рабочий день для всех был установлен лишь законом от 23 апреля 1919 года, и депутаты, голосовавшие за, победили не сразу, а постепенно, шаг за шагом: 90 голосов было отдано за этот закон в 1896 году, 115 – в 1900-м1415. Возник конфликт интересов. Критерии усталости для тех, кто ее испытывает, и для тех, кто пытается разрешить ситуацию, не одни и те же.
Решительное подтверждение этому – победа в борьбе за еженедельный выходной в воскресенье. «Английская неделя – нерабочая вторая половина дня в субботу и воскресенье – была в ходу в Великобритании с середины XIX века»1416. Состоявшийся в Реймсе съезд христианских демократов вписывает в 1896 году эту идею в свою программу1417. Альбер де Мен включает ее в проект закона в самом конце века1418. Выдвигается специфический аргумент: стремление избежать «Святого понедельника»1419 и «излишков выпитого, что случается, если не работать во второй половине дня в воскресенье»1420. Тем не менее постепенно приходили к согласию, несмотря на остававшееся сопротивление во имя парадоксальной свободы: «Если заставить его в этот день воздержаться от какой бы то ни было работы, разве это не означает снять с него всякую ответственность?»1421 В 1902 году появился новый проект закона, подготовленный независимым депутатом-социалистом Александром Зеваэсом. В нем содержались предложения ввести обязательный еженедельный выходной для наемных работников в публичном и в частном секторе, избегая при этом «фиксированного дня»1422 из опасений связи отдыха с религией; это опасение было тем более заметным, что «воскресный отдых» становится «отражением десакрализации времени»1423. В первые годы XX века синдикализм и социализм высказывают решительное согласие в вопросе об английской неделе. Аргументация становится более общей и касается «физического отдыха и интересов семьи»1424. Наконец, в 1912 году появляется закон, вводивший английскую неделю на «государственных промышленных предприятиях»1425, а потом воскресенье незаметно стало прежде всего днем для отдыха, а не для религии. Стихи из «Марша трудящихся-христиан» вскоре получили широкое распространение и воспринимались как светские: «Через истинный профсоюз / Мы бесстрашно заявляем о своих правах. / Мы требуем свободного договора, / Твердой зарплаты, чтобы можно было жить. / Восьмичасовой день – всем! / Английскую неделю – в торговлю, в промышленность! / И за воскресный отдых, / Друзья, будем бороться до конца!»1426
Это невозможно представить себе без нового государственного подхода, без пересмотра точки зрения на общее регулирование, без совершенно нового видения, согласно которому «сокращение общих энергетических затрат» может способствовать «лучшему сохранению национального энергетического запаса»1427, ориентируясь, таким образом, на меньшее количество потерь и большую эффективность.
Появление спорта
В конце XIX века возник новый вид деятельности – спорт, «затрата» физических сил для удовольствия и разрядки, и благодаря ему парадоксальным образом были изобретены самые изощренные приемы противостояния усталости и усилиям. Появлению и развитию спорта способствовали тысячи обстоятельств, тысячи экономических и социальных перемен: от робкого доступа к свободному времени до «революции» в сфере транспорта, позволившей проводить встречи «на удалении» и способствовавшей стиранию границ внутри страны1428; от появления возможности «первому встречному» принять участие в соревнованиях, что является признаком демократического общества, где нет дискриминации по социальному или статусному принципу, до крупномасштабных чемпионатов, имеющих мало общего с прежними деревенскими состязаниями. Спорт приобретает социальную значимость, становится заметным явлением, чего никогда не было у традиционных игр1429.
Надо также сказать о глубоких изменениях в цели этих занятий, об их тесной связи с культурой индустриального общества, об описании спортивных подвигов при помощи цифр, сравнений и таблиц, о создании зрелищ, о рекордах просчитанных, высоко оцененных, запечатленных. Главное последствие этого – «экстремальное» становится правилом и неоспоримым оправданием. Отсюда появление этого нового слова – «эксцесс», «узаконенное» Пьером де Кубертеном, тогда как традиция выступала за чувство меры и «золотую середину»: «Спорт – это механизм силы, в котором усилие является главным рычагом, а тенденция к эксцессу – основным мотивом для существования»1430. И отсюда же – представление об усталости как о неизбежном спутнике достижения пределов возможностей или попросту как о чем-то приятном, потому что она связана с достижением успеха:
Вас когда-нибудь приводило в восхищение упорство, с которым они встречают усталость, и дерзость, мелькающая на их искаженных усилием лицах? Тогда вам понятно, что есть во всем этом наслаждение, недостижимое с первого раза, но намного превосходящее все те радости, что доставляют томные удовольствия, безобидные развлечения, упражнения для отдыха1431.
Появились первые туристы, которым доставляла удовольствие собственная усталость, испытываемая при покорении вершин1432. Это был вызов, бросаемый самому себе, оправдываемый все более изысканным «выходом за пределы собственных возможностей»1433. Пьер де Кубертен был уверен: «Эти игры вырабатывают не просто привычку к усталости, но любовь к ней»1434. Для кого-то эта мысль трансформируется в очевидность: «Это был тяжкий труд, которому я с жаром отдавался. И как же я ликовал, достигнув цели!»1435, для кого-то имеет значение зрелищная сторона. Вот что писала в 1913 году Колетт, мимо которой проехали участники велогонки «Тур де Франс»: «Желтые и черные спины с красными цифрами, три существа – можно подумать, что у них нет лиц, – согнутые дугой спины, головы между колен, на головах белые шлемы. <…> Они промелькнули очень быстро, и только они были немы в царившем вокруг шуме»1436.
Между спортом и утомлением началось противостояние, игравшее решающую роль: отныне все делается ради «результата», цель прогнозируется заранее и никакие другие соображения в расчет не принимаются; делаются упреждающие шаги, устанавливаются градации. Не то чтобы какая-либо цель «прогрессирования» до этого момента игнорировалась. Английские наездники издавна умели повышать скорость и выносливость лошадей1437. Графиня де Жанлис составила для своих воспитанников комплексы упражнений1438. Веком позже Анджело Моссо с большей точностью показал, как использование эргографа при регулярных занятиях укрепляет мускулатуру1439. Однако ситуация со спортом совсем иная. Тренировки должны быть настолько постепенными, чтобы прогресс шел незаметно. Причина этого – новая организация игр: последовательные, институционализированные, запрограммированные тесты проводятся систематически, от соревнования к соревнованию, в пространстве и времени. Таким образом может быть изобретен какой-то метод, совершенно оригинальная «тренировка»: «упражнения следует делать ежедневно, не сильно уставая при этом, причем каждый день усилие должно быть немного больше, чем накануне»1440. Регулярное, ежедневное выполнение упражнений, которые с каждым днем становятся чуть тяжелее, в конечном счете приводит к ожидаемым результатам: так можно «увеличить до последних возможных пределов сопротивление усталости»1441, тем более что постепенное увеличение нагрузки позволяет лучше справляться с болью, вызываемой кислотами, которые выделяются в мышцах после совершения усилия. При медленных движениях и медленном привыкании кислот выделяется меньше и боль не так сильно чувствуется. Это совершенно новая практика, ее перспективы неясны. Она ориентируется на результаты, сосредоточена на выполнении невыполнимого: «позволить телу совершить усилия, невозможные в обычных обстоятельствах [sic]»1442. В 1897 году в одной из первых работ по «физиологии усталости» Филипп Тисье для лучшего объяснения такого подхода недвусмысленно ссылается на соревнования: «Восемь лет назад во Франции не было никаких тренировок. Их появление вызвано велосипедными гонками»1443.
С тех пор множатся варианты программ, добавляются уточнения: «типовой тренировочный урок»1444, «дневник» прогресса1445, «последовательная методика» наращивания силы1446. После успешных выступлений некоторых чемпионов в печати публикуются данные с цифрами об их тренировках, как, например, было в случае с Жаном Буэном1447, рекордсменом в беге, тренировки которого были полностью просчитаны. Фернан Лагранж в 1888 году изо дня в день с утра до вечера изучает последовательность упражнений, которые делает мальчик из мясной лавки, занявшийся греблей1448; Рауль Фабенс в 1905 году в подробностях описывает «научно обоснованные дозы»1449 регулярных тренировок бегуна, готовящегося к соревнованиям в беге на шестнадцать километров. La Vie au grand air (Жизнь на открытом воздухе), первый спортивный еженедельник, появившийся на рубеже веков, шаг за шагом разбирает рабочую неделю футболистов-профессионалов1450.
Все эти новые данные, принципы и цифры в 1897 году позволили Филиппу Тисье увидеть «целый комплекс методов, представляющий собой настоящую науку»1451, способ создать совершенно новое учение об усталости и контроле над ней. Вдохновившись биологическими исследованиями конца XIX века, он включает сюда диету, что «очень важно при тренировках»1452, поддерживает «влечение» к мясу и белковой пище: «130 граммов белков, 404 грамма углеводов, 84 грамма жиров»1453. В начале XX века, когда наблюдается небывалое потребление белковой пищи, начинается извечный спор между «спортсменами» и врачами по поводу сокращения ее количества: «120 граммов, потом, на протяжении двадцати лет, 110, 100, 80, 60 граммов в день и даже еще меньше»1454. Таким образом, возникло новое видение, основанное на тренировках и «планировании», на расчетах и прогнозах, в котором спортивные достижения представлялись «неограниченными», а утомление – лучше «контролируемым».
Повторим, это был новый подход, свидетельствующий о поощрении индивидуальных достижений, но устанавливающий различия как в их достижениях, так и в этапах на пути к ним: невозможность унифицировать ритмы каждого, невозможность найти что-то одно для всех. Достижение результатов влечет за собой сравнения, поиск особых качеств, исключительности. Авторы идеи тренировок неизменно признавали: «Следует дозировать усилие в зависимости от выносливости субъекта; она у всех различна»1455. Отсюда – неизбежный эмпирический подход, использование метода проб и ошибок при расчетах.
Создание типологии
Таким образом, неизбежным оказался поиск индивидуального подхода. Организаторы Олимпийских игр 1900 года утверждают, что в его основе – тщательное наблюдение за морфологией тела всех участников1456, огромное количество измерений: измеряются ширина шага, рост, окружность груди, вес, дыхание и так далее. Впрочем, многочисленные результаты так разнообразны, что систематизировать их и пользоваться ими трудно. Но стремление распределить эти данные на категории остается. В 1910 году Феликс Реньо создал классификацию на основе трех пространственных измерений – длины, ширины и объема в зависимости от преобладания одного из них: длины, ширины, толщины, ширины плеч, в самом элементарном смысле1457. Клод Сиго предлагает более исчерпывающую классификацию, основанную на внешних формах и физиологических функциях: «дыхательный» тип, «мускульный», «пищеварительный», «церебральный»1458. В такой классификации особенности и выносливость определяются лучше. Живот «пищеварительного» типа противопоставляется развитой груди представителя «дыхательного» типа, а рельеф мышц «мускульного» типа – сухости «церебрального». «Видимая» нормальность, таким образом, может иметь несколько вариантов, что подтверждается цифрами, рисунками и фотографиями. Преимущества и возможности того или иного телосложения группируются. Предлагаются различные специализации, даются рекомендации: кому-то советуют заняться не бегом, а силовыми упражнениями, кому-то, наоборот, рекомендуют отказаться от подъема тяжестей и заняться чем-то полегче и развить свои способности; задача состоит в том, чтобы благоприятствовать «научному анализу индивидуальности»1459. Иллюстрации этого впервые приводятся в 1912 году в «Медицинской морфологии» (Morphologie médicale) Леона Мак-Олиффа и Огюста Шайу: фотографии множества людей на миллиметровой бумаге для лучшей конкретизации их типов и разновидностей1460.
Дифференцированный подход к тренировкам популярен и в армии:
Не следует давать всем новобранцам, прибывающим на военную службу, одну и ту же нагрузку, потому что выносливость у всех разная и не все могут совершать без вреда для себя одни и те же усилия. <…> Секрет в том, чтобы тренировка шла постепенно, была разумно выстроена и дозирована1461.
Знать подобный «секрет» и обладать «чувством меры» должны офицеры-инструкторы, которые, как считается, способны оценивать, кому какие требования можно предъявлять. В то же время разделение на категории становится более точным, возможности каждого оцениваются индивидуально, как в спорте. Это тем более важно, что начиная с 1889 года «военная служба становится действительно всеобщей, призыву подлежат в том числе семинаристы»1462. Это вызывает бесконечные дискуссии о возможных вариантах военной службы, проводятся сравнения с тем, что происходит за границей. Возраст, рост, вес, объем груди внимательно изучаются, чтобы более тщательно выявлять тех, кто не годен к военной службе1463. Сила измеряется при помощи динамометра1464. Важно отметить, что данные проверяются перекрестно, что подкрепляет расчеты и наблюдения. В начале XX века Морис-Шарль-Жозеф Пинье, врач 35‐го кавалерийского полка, стал оценивать призывников по трем главным показателям: рост, вес и окружность грудной клетки. Это была статистика. Показатели физической плотности и амплитуды дыхания комбинировались. Ресурсы собирались. Оценка велась в два этапа. Первый момент: предположим, что окружность грудной клетки испытуемого составляет 78 сантиметров, а вес – 54 килограмма. Складываем эти числа и получаем 132. Второй момент: допустим, что рост испытуемого 154 сантиметра. Вычитаем из этого числа 132 и получаем 221465. Без сомнения, это абсолютно формальный подход, но реалистичный в плане использования, его «оправдывает» множество исследованных кейсов, и наблюдения оказываются достаточно убедительными, чтобы быть принятыми в армии. В итоге появляется классификация на основе измерений: «Чем больше цифра, полученная в результате вычислений, тем хуже конституция обследуемого»1466. Отсюда же – упорядочивание «шкалы крепости»:
Ниже 10 – конституция очень крепкая.
От 11 до 15 включительно – конституция крепкая.
От 16 до 20 включительно – конституция хорошая.
От 21 до 30 включительно – конституция хорошая (средняя).
Ниже 35 – конституция очень слабая1467.
Так солдат разделяли на категории по статистическому принципу выносливости. Описывалась тяжесть и направленность назначаемых им работ. Этот показатель был создан впервые и основывался на простоте вычислений. По крайней мере, это была попытка в национальном масштабе «в количественном отношении» предусмотреть возможную реакцию каждого призывника на тяготы армейской службы.
«Защитная» химия
Столь же оригинальны способы вселения надежды: «восполнение» утраченных стремлений, ответ на все более четко формулируемые жалобы «усталых»: «Доктор, я устал. Я c трудом передвигаю ноги. Мне надо отдохнуть, чтобы привести себя в норму»1468. Можно считать это доказательством тревоги, возникающей с ходом века, усиливающей чувство собственной хрупкости. Для начала в качестве возбуждающих и стимулирующих средств предлагаются «классические» вещества: розмарин якобы «пробуждает и усиливает мыслительную деятельность»1469, вербена «чрезвычайно освежает»1470, ваниль «возбуждает интеллектуальные функции и повышает энергию»1471.
Во второй половине XIX века все чаще прибегают к синтетическим химическим веществам, в которых пока не видят ничего опасного, в частности к кокаину, открытому в 1855 году и нашедшему распространение в медицинской среде в 1880‐х годах1472. Гюстав Желе рекомендует принимать его, смешав с вином «в ликерной рюмке» «во время еды», в результате чего, по его мнению,
быстро нормализуется сон, возрастет работоспособность, а главное – практически полностью исчезнет мучительное чувство подавленности и угнетенности, свойственное неврастеникам1473.
Вскоре начинают синтезироваться новые вещества, в дальнейшем также признанные опасными: «арсенат стрихнина», «экстракт белладонны», «рвотный орех» в виде пилюль или капсул1474. К этому надо добавить пестрый арсенал препаратов, в конце XIX века считавшихся восстанавливающими силы, «разгоняющими» кровь и дающими энергию огня: это всевозможные вина в смеси с экстрактами мяса, железа или хины, даже коки, как, например, вино Мариани, широко рекламируемое производителем; драже или гранулы, экзотические названия которых, как и упоминание крови, делают их весьма популярными: «Гельземий вечнозеленый (Gelsemium sempervirens)», «коломбо», «капсулы Брюля», помогающими в лечении «разнообразных нервных болезней»: «чистое железо Кевенна», «квассин Адриана», «чистейший порошок из бычьей крови»1475. Или же продукты, которые, как предполагалось, должны помогать при столь же неясных, сколь и разнообразных недомоганиях: пилюли Бланкара, «одобренные Медицинской академией», для борьбы с критическими периодами, переутомлением, анемией1476. Задача была одна и та же: найти какое-нибудь «мощное восстанавливающее силы средство», повернуть вспять «упадок жизненных сил»1477, лучше, чем предлагаемые средства, характеризующее культуру и эпоху. В медицине конца XIX века практиковались ложные обещания, компетентность многих медиков была сомнительной. Проводилось множество рискованных опытов, связанных с идеей мощи и мужественности, с нервами, с небывалым престижем разных впрыскиваний тонкими стальными иглами. В 1892 году Константен Поль предлагает «трансфузию нервов» для «победы над неврастенией»: каждые четыре дня вводить под кожу четыре кубика «мозгового вещества барана», предварительно растворенного «в глицерине и фильтрованного затем в аппарате Дарсонваля». Придавалось огромное значение подмешиванию нервного вещества, от чего ждали «значительного улучшения состояния»1478. Другая практика, другой аспект дела: в начале XX века в Виши доктор Коллонг предлагает «динамоскоп», создающий вибрацию для укрепления «нервов головного и спинного мозга»1479. Делалось огромное количество наукообразных химических или физических указаний, рискованных приемов; столько сомнительных обещаний давалось на рубеже веков – даже предлагалась иерархия термальных вод в зависимости от содержания в них «электрического напряжения» или недавно открытой радиоактивности1480. В ответ на беспокойство, вызванное неким «нервным истощением» (nervous exhaustion1481), связанным с внезапным бурным развитием техники и прогрессом, возник интерес к защите от него.
Новое отношение к окружающей среде
Банальна и весьма распространена мысль о том, что движение и выполнение упражнений могут гарантировать обновление. Journal of Nervous and Mental Disease в 1890‐х годах рекомендует кататься на велосипеде, недавнем изобретении, что дает поддающуюся измерению нагрузку, возможность перемещаться в пространстве, любоваться «постоянно изменяющимися пейзажами»1482 и «счастливо» воздействует на чувствительность. Результат неоспорим: «Неврастеники, катавшиеся на велосипеде, выздоравливали намного быстрее тех, кто не прибегал к помощи этого инструмента»1483. Также ходьба, медленная, продолжительная, размеренная, способна минимальным образом задействовать мускулатуру. О ходьбе упоминает Октав Мирбо, описывая свое «лечение», – с ее помощью неврастеникам рекомендовалось «обманывать свое уныние»1484, а Марсель Крапонн говорит о ходьбе как о средстве «медленно вернуть неврастеникам веру в собственные силы и энергию»1485. Ходьба в лечебных целях организовывается на термальных курортах, где «лечит местная природа»1486 и где в зависимости от состояния пациентов каждому назначается ходьба либо по «плоской дороге», либо по «дороге с небольшим уклоном», по «дороге с более выраженным уклоном», наконец, «подъем на гору»1487.
Терапия в водолечебницах пересмотрена, и отныне неврастеникам предлагают среду и окружение, предназначенные специально для них: умиротворение противопоставляется возбуждению, активность – неподвижности, порядок – хаосу, широкие горизонты – ограниченному пространству. Не просто физическое «удаление» и разрыв с привычным окружением, что делалось для «нервных» больных с начала XIX века1488, но тщательная реорганизация пространства и времени: следовало «занимать [пациента] с утра до вечера, из часа в час… не оставлять его один на один с болезнью»1489. Таков был иронический план лечения, который представлял курортный врач, персонаж Альфреда Гийона в бульварной пьесе 1896 года:
Каждое утро подъем в 6 часов, ледяной душ… настолько ледяной, насколько возможно. Пробежка в Ла-Райер, полоскание горла… затем прогулка до источника Маура… Возвращение в отель, завтрак: яйцо всмятку, кресс-салат, никакого вина или специй. <…> После завтрака возвращение пешком в Ла-Райер… Животное должно быть утомлено…1490
В более широком смысле тело представляет собой объект специфической заботы: массажи, купания, компрессы, клизмы, напитки, ингаляции, сжатия, расслабления, разнообразные упражнения1491… Главное в методике – культивировать телесные «ощущения». Главное, что ожидалось от подобного лечения, – превращение этих «ощущений» в восстановление. В конце XIX века появляется новая наука – психология, основополагающим принципом которой становятся человеческое тело и сознание, а Теодюль Рибо в работе «Болезни личности» (Les Maladies de la personnalité), написанной в 1885 году, назвал психологию «физической основой единства „Я“»1492. Более ясно выразился Генри Модсли, профессор Университетского колледжа в Лондоне: «„Я“ есть не что иное, как единство организма, проявляющего себя в личности»1493. На основе физического восприятия происходит восстановление уверенности в своих силах.
Отсюда – боязнь отклонений, вызванных почти органической слабостью, отсюда же – уверенность в том, что живительные материи способны восстановить силы. В конце XIX века очень показательна методика лечения Себастиана Кнайпа: холод, вода, в деталях изученные ощущения, даваемые купаниями, обливаниями, влажным паром, «прогулками босиком», «хождениями по мокрой траве», «по свежевыпавшему снегу». Существует множество методов лечения для людей, «разрушивших здоровье чрезмерной работой и усталостью», ставших жертвами «полнейшего упадка сил», чьи «тело и дух [находятся] в плачевном состоянии»1494. Неврастения возникла в определенных условиях. Другие условия должны ее прогнать.
Наконец, среда – это также и личное пространство, свой «скрытый от глаз посторонних» кружок, стены семейного дома как залог восстановления сил и отдыха. Это доказательство существования совершенно нового выражения «блаженство», нарастающего противостояния между публичным и частным. В конце XIX века появляются с виду банальные, но очень показательные описания, в которых предпочтение отдается «внутренней» жизни, а не «внешней», превозносится «частное», спрятанное, оставленное «для себя»:
После тяжелого трудового дня так хорошо и естественно отдохнуть, переодевшись в домашнюю одежду и теплые комнатные туфли. К черту дела и незваных гостей! Человек принадлежит себе и тем, кого он любит1495.
Появляется новая мебель – объемная, из мягких материалов, повторяющая контуры человеческого тела: кресло, дарящее комфорт, шезлонг, обещающий непринужденность; мебель теперь не только поддерживает тело, но и отвечает его требованиям: каркас сиденья специально адаптируется, углы сглаживаются, все материалы моделируются – создается новый уровень отдыха1496. Раздаются призывы к физической и психологической разрядке, в последние десятилетия XIX века появляется слово détendu (расслабленный, ненапряженный)1497. Это проникает в литературу; таковы герои Жориса-Карла Гюисманса в произведениях 1880–1890‐х годов: «Дюрталя охватила усталая истома, и он застыл, как бы погруженный в теплую ванну после ночи, проведенной в пути»1498, 1499. Появляются и физические практики. В конце века в США завоевал популярность и получил широкое распространение «relaxing» – метод «расслабления», разработанный Стилом Маккеем1500. Вероятно, это был ответ на «American nervousness»1501, неясное напряжение, тысячу ситуаций, когда каждый может почувствовать себя «probably cramped»1502 («вероятно, зажатым»), «anxious-minded and strained»1503 («беспокойным и напряженным»). Около 1900 года упражнения еще больше систематизируются. Юстас Майлс в 1904‐м приводит множество примеров «релаксации», которые следует применять в повседневной жизни: не хмурить брови, расслаблять губы, глаза, пальцы, ступни, ходить, говорить, писать, есть «спокойно» (leisurely), «не напрягать все тело»1504. В ответ на проникающие всюду чувствительность и возбуждение вырабатывается реакция, ослабляющая или даже стирающая их.
Расти
Другой важнейший аспект – триумф воли. Упорство не противоречит расслаблению, поскольку и то и другое являются признаками владения собой. Так, например, важна роль «психики», настойчивости в достижении цели, обобщенных принципов, выявляющих зачатки психологии, удобной интерпретации какого-то возможного внутреннего утверждения: волевым усилием обратить усталость вспять, отказаться от слабости. Совершенно «волюнтаристская» работа Виллибальда Гебхардта «Как стать энергичным и волевым»1505 начиная с 1890 года открывает целую серию текстов, подчас тривиальных, в которых говорится о законах достижения успеха, приводятся элементарные гимнастические комплексы или же попросту пропагандируется самовнушение и рассказывается о волевых техниках1506. Немецкий пропагандист описывает уже известные дыхательные упражнения и гимнастику, придавая всему этому новый смысл, сочетая веру в себя и уверенность во внутренней силе:
Очень скоро дыхательные упражнения приводят к невиданной регенерации [sic] ощущений и сил [sic] и состоянию общего благополучия, состоянию активной силы, о чем не подозревают домоседы и те, кто занят исключительно умственным трудом. Чувство превосходства, сопровождающее ловкость и проворство, растет, уверенность увеличивается1507.
Упражнения на развитие силы воли получили большое распространение, надежда на успех связывалась с законами тренировки: «Человек может победить усилием воли, каждый день тренируясь чуть больше, чем накануне, и день ото дня владея собой чуть больше»1508. Поль-Эмиль Леви говорит даже о «психической гимнастике»1509. В основе предприятия – превращения «воли» в работу – лежат методичность и решительность, упорство и упрямство1510. Общества, где царит дух конкуренции и соперничества, культивируют идею личного самоутверждения и превосходства, а также убежденность в том, что слабая воля может оказаться «тяжелой болезнью нашего времени»1511. В начале XX века возникает совершенно новая литература, обещающая появление «уверенности в себе»1512, подробно рассказывающая о том, как «стать сильнее»1513, как «пробиться в жизни»1514. В некоторых американских текстах пойдет даже речь о «высшей жизненной энергии», способной превратить «слабость в силу»1515: лучше противостоять трудностям, враждебности, непредвиденным обстоятельствам. Усталость, царящая в современном мире, таким образом, будет побеждена силой воли.