ними. А со мной она будто не знает, что делать теперь.
– Матери такой титанический труд проделывают с детьми, а на них потом спускают всех собак.
Мира поджала губы, не смотря на Варю.
– Я поняла, – заключила Мира, – что мой феминизм вырос не на абъюзе отца, а на пассивности матери. Жизнь многолика. И даже мучитель матери может стать другом. Виновата, скорее, модель общества. Её-то мы и должны исправлять первым делом, потому что здоровое общество рождает здоровых людей. А не тех, кто винит исковерканных невежеством и страхами за то, что они не смогли пробить стеклянный потолок над собой. Нам говорят, что мы приобретаем опыт, а на деле становимся лишь изнасилованы социумом и той невыносимостью существования, которую он ставит перед нами. Или даже не он, а сама схема запуливания нас на эту планету. Но и выжить без других мы не можем.
– Где грань между податливостью и стервозностью?
– Грань в неадекватном восприятии людей, которое варьируется от желания твоей смерти в муках за прочойс до превозношения за плечи правильной формы. Планета нереально перенаселена, повсюду люди, а в головах у них солома. Какие-то биороботы на пикетах, которые чувствуют свою значимость, лишь заручившись поддержкой стада. Тяжелее всего жить, не имея эмоциональный отклик на людей. Ненавижу собственную обидчивость! Давно уже нужно сделать выводы и перестать истерить. Но душа гибкая.
Мира перевела дух, скорбно глядя в пустоту.
– Если ты себе не поможешь, тебе никто не поможет. Общество сделало больной мою мать, а темперамент и попустительство бабушки, любящей своих дочерей без оговорок, довершили дело. Тут виктимлейблинг верен процентов на сорок. Не у всех есть зубы и желание. Но в Скандинавии мама добилась бы куда большего, её бы по-другому взращивали. Ещё и провинция паразитировала на ней всю жизнь, выпивая и так неплодотворные соки.
– Общество подавляет всё, что вытапливается из его подгнивающих краёв. Общество, где нормально молчать, чтобы тебя не затоптали. Феминизм вылечил мои отношения, избавив меня от сексизма в сторону мужчин. Я не требую от них смелости, мужественности, финансовой обеспеченности. Не одобряю армии и того, что они тут же обязаны бить морду обидчикам. Но и у меня тогда руки развязаны – они не могут требовать от меня взамен обязательного ужина.
– Как вообще можно людей поделить по гениталиям и заочно возненавидеть одну из сторон?
– Нельзя. Много чего нельзя, что происходит.
– Говорить, что люди сами виноваты в своих проблемах, может лишь тот, кто не видел жизни или для кого она вынужденно чёрно-белая, предельно прямая и понятная. Тот, кто не понимает механизмов управления, подавления и формирования мнений, кто полагает, что люди рождаются и существуют как-то автономно от стран и их политических, социальных систем, наверное, могут говорить, что люди сами во всём виноваты, обнажая даже не бессердечность, а обыкновенную ограниченность.
– Бессердечность – это ограниченность… Блестящая мысль. Поступки людей необязательно логичны, хоть и рассуждаешь о них в самом разумном ключе. Но наступает миг – и разум затмевается, а наружу выходит скрытое. Меня забавляют комментарии о чьих-то ошибках – надо было понять, надо было догадаться, надо было логически рассудить, что тебя оставят одну с ребёнком, ограбят, изнасилуют, бросят в атомный взрыв… Критики словно сами никогда не были детьми и юношами, которые вынуждены открывать для себя мир сами и натыкаться на камни каждый шаг. Которые влюблялись и верили, что это навсегда.
– Если слушать всех вокруг и пытаться следовать их неосуществимым требованиям, можно сбрендить.
– А ещё можно отрекаться от всего во имя людей, которым плевать. И которые тебя же будут винить, что твои дела не очень.
– Самоотречение… Безнадёжная старь из веков, когда ничего было нельзя. А некоторые всё ещё за это цепляются. Лишь бы земля из-под ног не ушла. Жертвенная любовь – излом психики. Жертвы может требовать лишь строй, который доводит тебя до исступления безысходности, обобрав до нитки. Правда в том, что здоровый человек способен обойтись без кого бы то ни было, потому что мы «рождаемся сами, живём сами и умираем сами». Сказки о жертвенности – крик о помощи от людей, обманом затянутых в жёсткие рамки господствующего строя, людей, изуродованных сложившейся системой ценностей, но не признающих этого и орущих, что им-то комфортно, нечего другим ныть! Правда в том, что одна в ситуации ограничения может выдрессировать себя извлекать выгоду из собственной сломленности или начать обороняться, а кому-то по кайфу и хиджаб. Мне повезло: эксцентричность родителей лишь заставила меня быть спокойной к мелочам и терпимой к порокам других. Может, тут дело в темпераменте, но я верю, что человек воспитывает себя, что фатализм верен лишь для тех, кто в него верит. Мне очень помогли книги по популярной психологии про ком созависимости. Это надо преподавать в школе, а не слово божие. Слово божие – чтобы глаза залепить смолой. А их надо растопырить до боли.
– Как верно ты говоришь…
– Моя семья научила меня смотреть за пределы коробочки, в которую нас кинули на дно и залепили рот дутой мощью некогда и правда великой страны. А если не смотреть на то, что моя мать чуть не покончила с собой во время затяжной послеродовой депрессии, спровоцированной и рукоприкладством отца, моя жизнь была вполне безмятежна. Пока она не рассказала мне, я считала, что шрам у неё на животе от утюга. Ожог. Но люди любят всё опошлять и подстраивать под свою одномерную систему восприятия. Поэтому эта трагедия трансформировалась в эпизод, где мама сама, наверное, виновата. Что родилась в обществе, где это – едва ли не норма. Что виктимлейблинг – почти факт для недалёких голов, не окончивших даже техникум. Мать моя – типичная жертва Руси, которую в лучших традициях стокгольмского синдрома славит. Мне в этой стране, отодвигающейся с каждым годом всё глубже в века, потому что погрязнуть в грязи легче, чем стремиться к свету, уже душно. А Мама ежечасно критикует всё и каждого, первым делом выискивая в человеке недостатки. Особенно акцентируется внимание на неряхах и больных, хотя сама постоянно болеет и раскидывает вещи… Она похожа на Кая, видевшего мир через осколок зеркала в своём глазу.
По наитию, само собой почти вырвала из гортани, протащив по пищеводу колющим кольцом. Мира могла сколько угодно демонизировать Варю, убеждая себя, что даёт ей так много, а взамен не получает сторицы. Но один ласковый взгляд развеял все недомолвки.
20
Вытянутые глаза Вари с горечью устремились на Миру.
– Прошу, не смотри на меня так. Я – не жертва, не собираюсь устраивать истерики из-за собственных демонов и искать спасения в наркотиках. Не собираюсь относиться к другим как к дерьму, потому что не могу совладать с собой. Я переборола это. Проанализировала. Вылечилась. Делать из неровной истории взросления трагедию всей жизни – попустительство слабоволия. Тем более и мать моя не так проста, как кажется. Огромная проблема людей в том, что они забывают, отчего всё так, почему именно они такие. Они не анализируют, не задумываются. А лишь выцепляют совершённое.
– Я, например, сама не смогла справиться, – разлепила Варя уста после красноречивого молчания. – Зато теперь могу порекомендовать отличного психолога. Который не будет травить тебя стереотипами и собственным субъективизмом. Который скажет тебе, что ты ни в чём не виновата. Потому что ты продолжаешь винить себя в несложившейся судьбе матери.
– Я и так ни в чём не виновата. Я не просила рожать меня.
– Мне бы твою уверенность тогда… А людей ты видишь хорошо. Тебе надо было стать психологом.
– Такое можно сказать каждому мало-мальски наблюдательному человеку. Но здесь нужны определённый склад и терпимость, граничащая с цинизмом. А я не выношу людей – они всё разрушают. Они отпугивают. Не могу представить, что они сидят передо мной и выливают свои помои, параллельно выпрашивая оправдания и очернения кого угодно, но не их самих. Я стала сторонним наблюдателем. Да и психологи больше надумывают себе сами или собственную предвзятость обрушивают на пациента. Вплоть до того, что неясно, кто кого лечит.
– Ну нет. Хороший психолог ставит перед тобой зеркало и помогает увидеть то, что сам отказываешься или действительно не можешь. Порой очень важно услышать, что вина реально не в тебе.
– Вина редко в нас, но мы всё равно оказываемся виноваты. Потому что юдоль наша слишком наполнена капиллярами.
Варя скорбно улыбнулась, царапаясь о мнение кого-то дорогого, кто неожиданно озвучил нечто ранящее.
– Перенос вины на жертву.
– Нет! В другом контексте! Не в области бытового или материального ущемления. Просто я больше не понимаю людей, отказываюсь. Раньше мне хотелось их понимать. Наверное, к ним надо быть терпимее с летом лет, но я не могу. Вижу только, что они сами – источники собственных проблем. Раньше я добрее была. А впереди – ещё долгие годы, и я не знаю, в каком качестве выйду из этой битвы под названием «созерцание». Раньше мне нравилось наблюдать за людьми, они казались интересными. Теперь мне хочется бежать не оглядываясь.
– Знаешь, в нашем возрасте уже начинаешь понимать, что отдельные люди не виноваты. Что они просто заложники стереотипов и общественного уклада, строя, религии, менталитета. Что в них говорят только отголоски тех, кто, в свою очередь, повторяет лишь чьи-то отголоски. Что проблема вне, она опутывает нас над уровнем, а потом уже проникает в головы, где продолжает разлагать жизни. Это как споры грибов. Мы не всегда виноваты, что они в нас проросли. Но если уж исцелились – то нет нам цены.
21
Мира нисколько не верила напыщенным заверениям в вечной любви – за ними каждый раз скрывалась патологическая эгоистичность поэтов, которые после написания торжественной оды о белом платье и тотальной недосягаемости отправлялись прямиком в публичный дом.
Но хоть раз обмануться в собственном цинизме было бы приятно. Возродились бы прежние, до ран молодости, ослеплённости юности. Мира поняла, что с течением времени окончательно утеряет остатки связей с людьми просто потому, что слишком явно видит их мелкую для себя выгоду. Точно так же отчётливо, как трещины на дорогах с запёкшейся в них пылью. И открытие это объяснило очень многие обиды и недомолвки.