(там, где это им не удалось сделать в предшествующее десятилетие) в коллегии мирового суда. В графствах Центральной Англии состав коллегий вновь стал напоминать поименный список местных сельских джентри, многие из которых были старыми тори, а то и старыми роялистами. Одному из самых грозных тори было обеспечено особое место под солнцем. Доктор Джонсон, литературный гигант эпохи, греющийся в лучах одобрения со стороны нового режима, в 1762 г. был отмечен пенсией от имени лорда Бьюта. В обретенном им новом статусе содержалась доля иронии. В 30-х годах Джонсон выступил с резкой патриотической критикой происпанской политики Уолпола в Карибском бассейне, которая, по его мнению, не обеспечивает британские претензии в этом регионе. Теперь, при новом короле, ему пришлось написать такую же мощную и даже более убедительную работу в защиту предполагаемого Георгом III умиротворения Испании за счет отказа от Фолклендских островов, которые он описывал как «мрачную и угрюмую пустыню, остров, непригодный для человека, со штормами зимой и бесплодный летом». Но на этом, как известно, проблема Фолклендских островов не исчезла из истории британской внешней политики. То, что символизирует успехи Джонсона как отдельной личности, в более удивительной форме выразилось на институциональном уровне в истории Оксфордского университета. На протяжении сорока шести лет это прибежище и святилище сентиментального якобитства прозябало в политической пустыне, тогда как сменяющие друг друга поколения священнослужителей-вигов монополизировали почетные и прибыльные места. Хозяева Церкви начала георгианской эпохи учились либо в Кембридже, либо в оставшихся в незначительном меньшинстве вигских колледжах Оксфорда. При новом правлении никто не сомневался в том, какой из университетов праздновал волнующее возвращение. Как ни странно, Оксфорд дал более чем одного премьер-министра даже для правительств времен первых Георгов. Однако Пелэм сделал очень мало, чтобы предотвратить стремление своего брата покровительствовать в церковных делах Кембриджу, а Питт лишь однажды снизошел до того, чтобы извлечь пользу из якобитских связей в своем родном университете. При Георге III Оксфорд дал еще одного премьер-министра, лорда Норта, который одновременно был канцлером (Chancellor), весьма подходящим образом представляя старинные семьи тори из роялистских графств. Если в возвращении тори ко Двору не было ничего удивительного, то это едва ли можно сказать о других новых мероприятиях Георга III. Правление началось в смутной атмосфере добрых намерений и возвышенных устремлений. Вскоре все утверждения о том, что новый «король-патриот» может попытаться найти возможность усилить свои прерогативы, были опровергнуты. Принятие Акта о престолонаследии (Crown Act), в котором оговаривалось, что судьи больше не должны оставлять свои посты после смерти суверена, как это делалось в прошлом, устранило любые подозрения относительно того, что короли могут использовать свои законные права для устранения юридической верхушки, состоящей из вигов. В то же время Акт о цивильном листе (Civil List Act) предполагал, при условии жесткого контроля, выделение на королевские нужды 800 тыс. фунтов стерлингов в год. Столько же выделялось и Георгу II, однако в новом законе содержалось важное дополнительное условие, согласно которому любой доход, полученный сверх этого в рамках сборов, предусмотренных цивильным листом, в будущем будет направляться в государственную казну, а не Короне. С учетом инфляции данное условие серьезным образом ограничивало возможности Короны справляться с ростом расходов на нужды Двора и, в чем состоит вся ирония, стало наиболее чувствительной уступкой, сделанной королем во имя патриотизма. В этом видна настоящая преемственность с партией из дворца Лестер-хаус во главе с принцем Уэльским Фредериком — не фантастический план создания нового варианта великодушного деспотизма, а скорее дальнейшее ограничение прав Короны.
Все эти вопросы, однако, были второстепенными по сравнению с самым важным приоритетом нового режима — достижением мира. Старые министры, Питт и Ньюкасл, ушли в отставку; первый сделал это в 1761 г., потому что Георг III и Бьют не стали расширять воину с Испанией, как он предлагал, а второй, в частности, в знак протеста против условий мира, заключенного в следующем году. Но большинство аргументов, приводимых ими, в ретроспективе выглядят легковесными. Мир не мог быть гарантирован без восстановления прав Бурбонов на часть потерянного ими в ходе войны. Возвращение основных островов Французской Вест-Индии и сохранение прав Франции на рыболовство в канадских водах не были чрезмерными уступками, да и Питт с Ньюкаслом при дипломатических обстоятельствах 1762 г. вряд ли могли достичь большего без продолжения воины до последней капли крови. Кроме того, громадные успехи предшествующих лет были достигнуты слишком дорогой ценой в финансовом отношении, что к 1761 г. вызывало широкое беспокойство. Доводы против дальнейшего продолжения войны, постоянно приводимые в газетах и памфлетах и наиболее четко сформулированные в работе Израэля Модуита «Размышления о германской войне», были очень серьезными. Война «до победного конца» (a outrance) могла закончиться банкротством. Кроме того, ее цель — продолжение поддержки Фридриха Великого и приобретение некоторых дополнительных колониальных владений — казалась все более сомнительной. Вполне возможно, что Георг III и Бьют, отчасти движимые осознанием того, что эта война, при всей ее победоносности, является не их войной, а также под влиянием необходимости скорейшего мира, уступили больше, чем следовало, особенно в отношении Испании. Но по существу дела мир, заключенный ими, являлся благоразумным и обоснованным шагом, он был горячо одобрен парламентариями и общественным мнением.
Тогда почему в этих условиях новое правление все-таки было таким противоречивым? Возможно, главная причина состоит в том, что новые люди привнесли в свою деятельность, в других отношениях способную принести только пользу, определенную долю личной вражды к старому режиму, что постоянно порождало проблемы. Исполнителем, избранным Георгом III для проведения реформ, стал его бывший наставник, лорд Бьют. Шотландский пэр, он был склонен скорее к интеллектуальным размышлениям и не обладал большим практическим навыком и опытом. Большая часть наставлений, с помощью которых он готовил молодого короля к исполнению его обязанностей, была скорее наивной, чем хитроумной. В них не было ни гигантского заговора против свободы и государственного устройства, ни какой-либо решимости установить новую авторитарную систему. Но не вызывает сомнений, что новый король и его министр испытывали глубокую неприязнь к людям, монополизировавшим власть во времена Георга II, и были готовы, а то и преисполнены решимости освободиться от них и даже унизить их. В Отношении «подлого» Питта, который, как они считали, предал двор принца в 1757 г., культивировалась настоящая ненависть, и с трудом можно представить, как Питт и Бьют могли бы сотрудничать в новых политических условиях. Но Питт страдал манией величия, и с ним мог бы долго иметь дело разве что святой. Однако великие семейства вигов — совсем другое дело. Их положение, вес и унаследованная ответственность могли обратить их в опасных противников. Несомненно, что они вели себя с новым королем с известной мерой снисходительности, Такие семьи, как Кавендиш, были склонны считать себя делателями королей, для них ганноверские курфюрсты были primi inter pares (первыми среди равных). Ньюкасла, после долгих лет на государственной службе, можно было простить за ожидание того, что его советы будут приняты всерьез чванливым и неудачливым шотландским пэром, который был известен главным образом своими бесформенными ногами и покровительством ботаникам. Короче говоря, имелись все причины для осторожности, прежде всего для обеспечения как можно более мягкой смены политики. Это было вполне возможно. Виги из «старой гвардии» хорошо знали, что основное содержание требований Бьюта должно быть удовлетворено. Большинство из них, при отсутствии в их рядах харизматического лидера, были согласны работать под изменившимся руководством. Типичная фигура в этом отношении — лорд Норт, двоюродный брат герцога Ньюкасла, будущий премьер-министр, а во время наступившего нового правления — пассивный наблюдатель при дворе Георга III. Даже высокопоставленные лица, которые считали себя жертвами нового порядка, колебались по поводу объявления ему войны. Хардвик, старейшина юристов-вигов и один из столпов политической системы, сложившейся при Пелэме, стремился лишь сохранить достойные условия для своих друзей и продолжать получать места при Дворе для своей семьи. Учитывая все это, Бьют и Георг III сделал весьма неудачный шаг, оттолкнув Ньюкасла и его друзей, Поступив таким образом под предлогом споров вокруг условий мирного договора весной 1762 г., они породили вражду, одну из самых длительных в британской политике Нового времени.
Возможно, что отдаление старой политической верхушки было бы вполне приемлемой ценой, в случае если бы новые планы удалось реализовать, Но сам Бьют, окружив своего молодого ученика сильными врагами, уже через год предпочел уйти со службы, самонадеянно намереваясь управлять делами с задней скамейки, или, точнее (так как это было очевидно), с черной лестницы. Таким образом, к безрассудному антагонизму со старыми семействами вигов была добавлена легенда о подковерных интригах и влияниях, которая только усилила и вдохновила их оппозицию. Эта оппозиция вигов, а также двусмысленное поведение Бьюта стали основным фоном политической жизни в течение последующих двадцати с лишним лет. В скором времени, в 60-х годах, установилась напоминающая дурной сон цикличность в правительственной нестабильности, так как Георг III искал премьера, который был бы близок ему по духу в личном общении и был бы способен возглавить Парламент. В процессе поиска такой фигуры в качестве претендентов выступали и виги, включая лорда Рокингема, Питта и герцога Графтонского, пока в 1770 г. выбор не остановился на лорде Норте как человеке, спо