История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы — страница 11 из 24

(1945–89)

В высказывании, ставшем для венгров крылатым как своего рода ошибочный пример суждения, Ласло Немет заявил на конференции в Балатонсарсо в августе 1943 г., что в конце Второй мировой войны Венгрия «чувствует» себя значительно лучше, чем в конце Первой мировой. Действительно, это так и было на текущий момент. Несмотря на воронежскую трагедию, военные потери Венгрии были значительно меньше, чем за четверть века до того, и, хотя в тылу люди терпели лишения, последние не шли ни в какое сравнение с тем, что стране пришлось пережить в Первую мировую. Но даже самые мрачные пессимисты не могли предсказать, что после четырех лет войны конца ей еще не было видно, что воевать предстояло еще двадцать долгих месяцев, в течение которых облик Венгрии будет изменен насильственно до неузнаваемости. Немецкая оккупация, сопровождавшаяся широкомасштабным разграблением страны и венгерским холокостом; период террора, организованного партией «Скрещенные стрелы»; ожесточенная борьба на землях, ставших на восемь месяцев театром военных действий, и последовавшие реквизиции и жестокости со стороны советских войск — все это превратило Венгрию в одну из стран, наиболее серьезно пострадавших во Второй мировой войне. По потерям и материальному ущербу она уступала только Польше, Советскому Союзу, Германии и Югославии. Сорок процентов всего национального достояния страны было уничтожено. Но это — в среднем. По ряду ключевых позиций, например, по промышленному оборудованию, поголовью крупного рогатого скота, по протяженности железных дорог и подвижному составу цифры потерь были значительно выше. Национальный доход за 1945–46 гг. не составлял и половины дохода за 1938–39 гг. Кроме того, Венгрия могла ждать предъявления огромных репараций со стороны Чехословакии, Югославии и СССР. Все мосты через Дунай и Тису были взорваны отступавшими немецкими войсками, четверть жилого фонда (а в столице гораздо больше) разрушена во время бомбежек и обстрелов. Число человеческих жертв оказалось не менее ужасным. В результате пересмотра границ в 1938–41 гг. население Венгрии достигло 14,5 млн. человек. Война унесла жизни более 1 млн. жителей, причем половина из них пали жертвами холокоста. В стране, перед которой стояла задача восстановления, катастрофически не хватало рабочих рук. По приказам нилашистов[36] об эвакуации и из-за страха перед Советами 1 млн. венгров убежали из страны на Запад зимой 1944–45 гг., причем 100 тыс. из них уже никогда не вернулись. В то время как 300 тыс. военнослужащих, находившихся в плену у западных союзников, были отпущены в течение 1946 г., половина из почти 600 тыс. пленных (более 100 тыс. из них — гражданские лица), депортированных в основном в лагеря принудительного труда на территории СССР, вернулись только в 1947 г. и позднее.

С точки зрения геополитики то состояние поразительного разорения, почти tabula rasa,[37] в котором Венгрия оставалась после войны, могло бы сыграть даже благотворную роль для будущего страны. Войну проиграл в основном тот анахроничный, полуфеодальный социально-политический строй, который рассыпался в прах на рубеже 1944–45 гг. Если исход Первой мировой войны серьезно его дискредитировал, то крах во Второй мировой войне означал, что этот режим вырван с корнем, что в принципе должно было упростить переход к либерально-демократической системе политического устройства, основанного на рыночной экономике. Казалось, что именно таким образом и начинается новая история Венгрии, а также других стран Центральной Европы: институт свободных выборов и право экспериментировать с многопартийной демократией должны были обеспечить выработку таких политических и административных форм, которые наиболее соответствовали особенностям развития того или иного народа, как и было провозглашено в итоговом документе Ялтинской конференции союзных держав, подписанном 11 февраля 1945 г. Ялтинская декларация имела единственный, но чрезвычайно серьезный недостаток: нарушение ее условий нельзя было ни предотвратить, ни исправить. Руководство западных держав официально не согласилось ни на Ялтинской конференции, ни где-либо еще с необходимостью раздела освобожденных территорий на сферы интересов. Тем не менее, именно то, что случилось со странами Центральной и Юго-Восточной Европы после войны, отражало неформальную сторону переговоров — «процентную сделку», которую Черчилль в октябре продемонстрировал Сталину, сохранив часть Балканского региона под британским влиянием, или же особую сталинскую точку зрения на современную войну как на инструмент, с помощью которого всякая держава распространяет свою социально-политическую систему на захваченные ею земли. В любом случае разрабатывавшиеся первоначально англичанами и американцами планы относительно создания в регионе более справедливой в социальном и этническом отношении политической системы с помощью демократических коалиций, федераций и уточненных границ в основном остались на бумаге. Черчилль и Рузвельт, возможно, сознательно не отдали большую часть региона Сталину, но эти территории автоматически оставлялись ими на произвол судьбы решением открыть второй фронт не на Балканах, а в Нормандии. Это позволило Советам реализовать свою стратегию экспансии, непосредственно поглотив те земли, которые признавались сферой их жизненных интересов еще по советско-германскому договору 1939 г. На этих территориях и был создан к западу от СССР защитный пояс, состоявший из зависимых вассальных государств.

Венгрия входила во внешнюю зону этого пояса, где новые завоеватели допускали краткий переходный период от капитализма к советскому строю, хотя с самого начала было ясно, что именно советизация и является их конечной целью. Неспособность Хорти вывести страну из состояния войны, принесшей множество разрушений и лишившей ее правительство даже видимости законности, означала, что срок переходного периода может быть значительно сокращен. Вакуум власти и экономический хаос играли на руку коммунистам. Их уверенность и энергия, их всегда готовые и очень простые решения, а также несомненные организаторские способности казались притягательными, как магнит, людям, вылезающим из своих укрытий и убежищ, возвращающимся с фронтов — будь то военный или трудовой фронт, или из лагерей для военнопленных и жаждущим убедительных программ, с помощью которых можно было бы вновь построить гражданское общество. Лучше всего это желание было выражено словами одной жизнеутверждающей песни, которая завершалась уверенным предсказанием: «Мы назавтра перевернем весь мир». Именно притягательностью этой энергии, которую люди ошибочно восприняли как признак духа времени, объясняется то обстоятельство, что в ряде стран, расположенных к западу от Венгрии, местным коммунистическим партиям не понадобилось присутствия Советской Армии, чтобы блестяще выступить на выборах в первые послевоенные годы. Там же, где она была расквартирована, ее присутствие сыграло роль силы, определяющей развитие стран, разделивших судьбу Венгрии: в них так или иначе уничтожался политический плюрализм, вводилась плановая экономика, полностью сменялся состав правящей элиты, а всем остальным был предуготован избыточный эгалитаризм. И все это обосновывалось господством марксизма-ленинизма.

По сути дела, в Венгрии оказалось немало людей, готовых добровольно и сознательно сотрудничать с Советами. Но еще больше было тех, кто совершали это вынужденно или неосознанно, не отдавая себе отчета в том, что они участвуют в создании в Венгрии тоталитарного режима, зависящего от Москвы. Период советизации стал временем болезненного испытания венгров на наличие у них социальной и политической ответственности. Это испытание отягощалось тем, что и в межвоенный период венгры жили в атмосфере сложных моральных противоречий, утратив на время четкие ценностные ориентиры. Тем не менее, они прошли эти испытания с переменным успехом. И если не лучше, то уж во всяком случае, не хуже, чем народ любой другой страны, подвергшейся советизации. Суть вопроса, однако, в том, что при сложившихся обстоятельствах нежелание народа сотрудничать под любым видом очень мало могло что-либо изменить. Вместе с тем следует иметь в виду, что любые виды, формы и даже степень коллаборационизма, прежде всего, обусловливались ограниченностью государственного суверенитета Венгрии. Поэтому наиболее вероятным представляется предположение, что, будь Венгрия свободным и суверенным государством, ее история в послевоенный период сложилась бы иным образом. Те демократические начинания, которые имели место в 1944–48 гг., при всем их очевидном разрыве с традициями консервативного и националистического авторитаризма межвоенного периода, тем не менее, были вполне органичны для венгерского общества в отличие от большевистского тоталитаризма. Не в первый раз в венгерской истории отсутствие подлинной государственной независимости, вызванное либо иностранной военной оккупацией, либо враждебной международной обстановкой, либо сочетанием обоих этих факторов (как бывало в 1849 и 1918 гг.), не давало возможности развиваться ее собственным тенденциям, тому внутреннему потенциалу, который был заложен в социально-политической жизни самой страны. Говоря о том, что венгерское общество очень быстро советизировалось, подчас считают, что это — наглядное свидетельство того, что Венгрия являлась социально отсталой, типично восточноевропейской страной, в которой идеи всемогущества государства и однородность массы подданных перевешивали любые понятия, связанные с гражданским обществом и его идеями частной инициативы, плюрализма ценностей и мнений, потенциала личности. Многообещавшие демократические инициативы первых послевоенных лет, предпринятые несмотря на неполный государственный суверенитет, а также тот факт, что в 1956 г. Венгрия была единственной страной, поднявшей знамя антитоталитарной революции, свидетельствуют как раз об обратном: не только большевизм, но и консервативный авторитаризм межвоенного образца был для Венгрии уже неприемлемым режимом.

В 1956 г. повторилась политическая ситуация 1849 г., 1918–20 гг., а также 1944–48 гг., возможно, еще более драматическим образом. Международная ситуация была весьма сложной, и иноземные вооруженные силы вновь лишили Венгрию возможности обрести независимость и выбрать собственный путь. После 1956 г. в стране начался период, в общих чертах воспроизводящий ту ситуацию, которая складывалась после 1849 г. (или после 1867) и после 1920 г.: режим, порожденный неприкрытым террором, консолидировался благодаря мерам, одобренным широкими слоями венгерского населения, которое быстро овладевало нехитрой наукой прагматизма после суровых испытаний на прочность. Если революцию 1956 г. рассматривать под другим ракурсом, то, как и революция 1848–49 гг., она не была напрасной и не завершилась полным разгромом, ибо она заложила основы новой системы взаимоотношений. Венгров она научила более реально оценивать свои возможности, а Москву заставила признать, что ее власть не безгранична. Именно последнее обстоятельство открыло перед новыми венгерскими лидерами некоторую свободу маневра, благодаря чему они не только сумели завоевать симпатии части венгерского общества к своей власти, но и сделали ее вполне терпимой для большинства, так как люди стали обладать такими правами и привилегиями, которые и не снились гражданам других стран советского блока. Тщательно взвешиваемая свобода слова и мнений, доступ к культурным ценностям, внимательно отслеживаемые процессы социальной мобильности широких слоев населения, прежде не допускавшихся к сознательной общественной жизни, и в особенности стремление создать общество потребления, ранее также незнакомое значительной части граждан, — все это примирило народ с властью партийной бюрократии, с коммунистической «номенклатурой», подотчетной стране Советов. Общество также восприняло определенный набор табу типа запрета многопартийной системы или альтернативной трактовки событий 1956 г. (официальная версия — «контрреволюция»). Однако ни либерализация, пределы действия которой всегда устанавливались в зависимости от нюансов внутрипартийной борьбы венгерских коммунистов, а также ветров, дующих из Москвы, ни все возраставшие иностранные займы, которые брались для поддержания режима власти, не помогли удержать, а тем более превзойти жизненный уровень, который был достигнут в начале 80-х гг. А это, что бы ни говорили и чего бы ни хотели добиться власть имущие, значило, что режим уже был не способен исполнять свои обязательства по негласной сделке. И тем не менее, очень немногие из венгров, для которых неуверенность в собственных силах стала второй натурой и которые при этом были убаюканы до состояния политической спячки, поскольку минимум конформизма с их стороны обеспечивал им скромную, но вполне безбедную и даже комфортную жизнь, оказались морально готовыми к решительному повороту событий. История четвертый раз в XX в. предоставила им шанс, как в 1918, 1945 и 1956 гг., создать демократическое государство, причем на этот раз в качестве абсолютно полноправных хозяев своей судьбы, целиком отвечающих за все свои успехи и неудачи.

Период восстановления, демократия и «народная демократия»

Советская Армия, поведение которой на оккупированных территориях подтвердило ожидания пессимистов и быстро лишило иллюзий тех, кто встречал ее как освободительницу, еще не успела организовать блокаду Будапешта, когда в восточных районах Венгрии «национальные комитеты» взялись за перестройку местной системы управления и бывшие оппозиционные партии приступили к созданию собственных отделений во всех регионах. Четыре старые партии (мелких сельских хозяев, коммунисты, социал-демократы и Национально-крестьянская партия — НКП), а также недавно образованная Буржуазная демократическая партия и представители профсоюзов объявили 2 декабря 1944 г. в Сегеде о создании Венгерского национального фронта независимости (ВНФН), который обратился ко всем союзным державам с просьбой оказать помощь в создании демократической политической системы, основанной на частной земельной собственности и свободном предпринимательстве (при национализации нескольких крупных компаний). В этом обращении заверялось, что Венгрия откажется от политики двустороннего пересмотра границ со своими соседями, распустит все фашистские организации и призовет к ответу всех лиц, ответственных за преступления, совершенные во время войны.

Союзники признали ВНФН в качестве организации, предпринимающей политические усилия для улучшения ситуации в стране и дали согласие на то, чтобы Фронт независимости начал подготовку к выборам во Временное национальное собрание. Члены этого невыборного органа власти назначались самими партиями или же выдвигались на импровизированных собраниях. Первое его заседание состоялось 21–22 декабря 1944 г. в Дебрецене и на нем было сформировано Временное национальное правительство (состав его был ранее подготовлен в Москве). Кабинет возглавил Бела Далноки Миклош — один из немногих служивших Хорти генералов, который перешел 15 октября на сторону советских войск. Состав правительства являлся коалиционным, в нем в равной мере были представлены все основные перечисленные выше венгерские партии. На деле, однако, официально беспартийный Эрик Молнар и Ференц Эрдеи из НКП, назначенный на ключевую должность министра внутренних дел, обеспечивали перевес прокоммунистических сторонников в правительстве.

Этот расклад по-своему отражал соотношение политических сил в тот период. Партии мелких сельских хозяев по своим традициям и авторитету не уступала только Партия социал-демократов, хотя по связи с массами и по количеству членов последняя с ней равняться не могла. Летом 1945 г. ПМСХ достигла впечатляющей численности — 900 тыс. человек. Это весьма разнородная партия выступала в защиту частной собственности и буржуазной крестьянской демократии в целом. В частности, она требовала проведения справедливой земельной реформы, которая привела бы к более равноправным отношениям собственности, не теряя при этом экономической целесообразности. Вождями этой партии были весьма уважаемые люди: председателем партии являлся священник-кальвинист Золтан Тильди, а секретарем — популярный политик, выходец из крестьян Ференц Надь. Они рассчитывали опереться на поддержку западных держав, но были готовы сотрудничать с любой политической силой для достижения указанных выше целей. Они поняли, что при сложившихся обстоятельствах дружеские отношения с Советским Союзом отвечали интересам Венгрии. Однако эти политические деятели слишком поздно осознали, что Советский Союз был заинтересован отнюдь не в дружеских отношениях с Венгрией. И действительно, Сталин, похоже, решил временно закрыть глаза на то, что в конце войны в Венгрии и в Чехословакии формируется парламентская демократия. Это было нужно для того, чтобы западные державы смирились с его уже спланированными действиями по скорому уничтожению парламентаризма в Польше, Болгарии и Румынии. В Венгрии, однако, Сталин настоял на том, чтобы власть была разделена между правительством, советскими оккупационными войсками и только что созданным департаментом государственной безопасности (АВО), или же политической полицией, которую возглавил коммунист Габор Петер.

Несмотря на свою первоначально небольшую численность (около 3 тыс. членов партии в конце 1944 г.), коммунисты начали доминировать на политической сцене с самоуверенностью людей, сознающих, что сила на их стороне. Поскольку долгие годы они были вне закона и поэтому не имели тесных связей с населением, они сумели выработать сильный esprit de corps,[38] несмотря на то, что среди партийных вождей были часты случаи персональной вражды. Личная неприязнь дополнялась противостоянием группировок в руководстве, где за власть боролись «москвичи», пережившие годы войны в Советском Союзе, «доморощенные коммунисты», работавшие в условиях подполья до и в течение всей войны, и «западные иммигранты» (среди которых были и ветераны гражданской войны в Испании). Деятели первой группировки, разумеется, играли роль основного звена для передачи намерений советского руководства. Среди них был человек, которого Сталин выбрал для руководства партией венгерских коммунистов, — Матьяш Ракоши, командующий Красной армией в Венгерской Советской Республике в 1919 г. В свое время, в 1925 г., он был приговорен к пожизненному заключению, когда вернулся на родину из своего первого изгнания. Лишь в 1940 г. его отпустили в Москву в обмен на знамена гонведов, захваченные русскими войсками в 1849 г. В эту группировку также входили: Эрне Герё, несколько дольше проживший в СССР, но поработавший и в Западной Европе на Коминтерн вплоть до его роспуска в 1943 г., идеолог партии Йожеф Реваи, эксперт по сельскому хозяйству Имре Надь и многие другие деятели. Из иных группировок среди тех, кто быстро добился известности, следует отметить Ласло Райка, бывшего учителя, который сражался в составе интернациональных бригад в Испании, а затем стал одним из организаторов антифашистского сопротивления в самой Венгрии, как и Янош Кадар, верно служивший делу коммунистического движения с первого дня вступления в партию в 1931 г.

К выборам 1945 г., состоявшимся в ноябре, коммунистический авангард сумел сколотить массовую организацию, насчитывавшую полмиллиона членов партии, в результате совершенно беспринципной кампании по вербовке сторонников. В своей риторике они лукаво избегали малейших намеков на свои реальные долгосрочные цели (и в отличие от социал-демократов, вообще не упоминали социализм как стратегический пункт назначения), уделяя основное внимание неотложным задачам по восстановлению страны, по проведению реформ, так что оглашавшаяся ими программа, в целом, совпадала с программой Фронта независимости. При этом они не чурались и поигрывания время от времени на национально-патриотических струнах. Ряды партии пополнялись теми рабочими и беднейшими крестьянами, которых коммунистическим агитаторам удавалось убедить. Интеллигенция вливалась в ряды компартии в силу своего идеализма, а государственные служащие — из-за своего оппортунизма и страха перед властью. Люмпены видели в этом возможность улучшить свое материальное положение, а евреи вступали в партию из чувства благодарности к освободителям и желая вновь испытать чувство принадлежности к общности, тогда как рядовым членам партии «Скрещенные стрелы» предлагалась амнистия, если они соглашались менять свои зеленые членские карточки на красные партбилеты. Помимо усиления своего собственного влияния, компартия проявила способность манипулировать другими левыми партиями. Социал-демократическую партию, в рядах которой насчитывалось 350 тыс. членов, обладавших силой пролетарской сознательности и солидарности, в то время возглавлял Арпад Сакашич. Коммунисты вскоре выяснили, что он вполне управляем, поскольку не способен устоять перед их призывами к единству рабочего класса. Что касается Национально-крестьянской партии, председателем которой являлся Петер Вереш, а руководство в основном состояло из таких же, как он, интеллигентов, вдохновлявшихся идеями писателей-«народников» и считавших себя выразителями взглядов и интересов деревенской бедноты, то они в основном были озабочены реализацией радикальной земельной реформы. И в руководстве партии, и среди рядовых членов, насчитывавших 150 тыс. человек, было немало людей, симпатизировавших коммунистам. Не было ничего удивительного в том, что НКП сопротивлялась попыткам Партии мелких сельских хозяев установить с ними более тесные и деловые отношения, предпочтя вместе с социал-демократами примкнуть к коммунистам и создать 5 марта 1946 г. Левый блок.

В начале 1945 г. в Венгрии сложилась коалиция политических партий, которая, несмотря на все различия их политических взглядов и предпочитаемых тактик, тем не менее, пришла к консенсусу относительно наиболее насущных, не терпящих отлагательства действий. Прежде всего, они считали необходимым подписать мирный договор с союзниками, что и было сделано 20 января 1945 г. По условиям этого договора Венгрия возвращалась к границам 1938 г., посылала свои войска против Германии, выплачивала 300 млн. долл. репараций Советскому Союзу, Чехословакии и Югославии, ликвидировала все пронемецкие и фашистские организации и принимала на своей территории специальных наблюдателей, которые должны были отслеживать процесс выполнения ею этих условий. Поскольку Союзная контрольная комиссия подчинялась непосредственно маршалу Клименту Ворошилову, последний пункт договора, по сути, послужил основой для легализации советского влияния, прежде всего, потому, что эта Комиссия была наделена правом запрещать партии, арестовывать людей и осуществлять цензуру.

Одновременно началась смена кадров правоохранительных органов на всех уровнях управления. Были созданы специальные комитеты, которые должны были устанавливать, «нарушала или нет интересы Венгрии» деятельность того или иного сотрудника в период войны. Жандармерия была расформирована, а ее обязанности передали реорганизованной и усиленной полиции. Поскольку оба эти мероприятия проводились под контролем министерства внутренних дел, в котором заправляли коммунисты, результаты были вполне предсказуемы. Одновременно с запретом деятельности 25 партий и ассоциаций, отнесенных к крайне правым, АВО начало проводить аресты, а «народные суды», состоявшие из профессионального судьи и нескольких рядовых граждан, занялись судебными преследованиями лиц, обвиняемых в военных преступлениях. В определенном смысле повторилось то, что уже происходило в 1919–20 гг.: из 60 тыс. обвиняемых и 10 тыс. приговоренных в ускоренном порядке по стандартным обвинениям многие были жертвами обычной политической борьбы. Бывало и так, что лиц, признанных persona non grata, полиция арестовывала без всякого шума и проволочек и содержала под стражей, не предъявляя никаких обвинений. Тем не менее, большинство приговоренных были действительно виновны в преступлениях против человечества. Из венгерских политических деятелей военного времени Хорти был пощажен благодаря его заступничеству за евреев Будапешта и за попытки, правда, неудачные вывести Венгрию из войны (он так и умер в изгнании, в Португалии). Каллаи и Лакатош не подвергались преследованию, поскольку проводили антинемецкую политику. Однако среди 189 казненных были Бардошши, Имреди, Стояи, а также Салаши и его министры.

Третьим важнейшим шагом Временного правительства стала земельная реформа. Все партии, входившие в коалицию, были согласны с «тем, что латифундизм как систему следует ликвидировать, а Венгрия должна превратиться из страны с 3 млн. нищих (безземельных батраков или малоземельных крестьян, имевших наделы от 7 акров и менее) в государство аграрно-индустриального типа. Основу сельского хозяйства такого государства составляет процветающая крестьянская ферма наряду с отдельными крупными коллективными или же государственными агропромышленными предприятиями холдингового типа. Из двух альтернативных программ план, подготовленный НКП (а также одобренный двумя рабочими партиями), на взгляд членов Партии мелких сельских хозяев был излишне радикальным, однако под давлением Ворошилова, стремившегося избежать дальнейших проволочек, и в связи с растущим волнением среди деревенской бедноты он был утвержден практически без дебатов 17 марта 1945 г. По этому закону перераспределялось 8 млн. акров земли, т. е. 35 % всей пахотной земли в стране. Все земельные владения ультраправых, военных преступников, а также лиц, обладавших имениями свыше 1,5 тыс. акров, подлежали полной конфискации. Преимущественно мелким землевладельцам «из благородных» позволялось иметь не более 150 акров, а крестьянам — не более 300 акров. Компенсация за изъятую собственность носила чисто символический характер. Освобожденные таким образом 40 % земель стали государственной или коллективной собственностью, тогда как все остальные были перераспределены между 640 тыс. крестьянских семей.

Земельная реформа имела далеко идущие социальные, экономические и политические последствия. Аристократия и дворянство, в течение нескольких столетий господствовавшие на венгерской общественно-политической сцене, утратили традиционные для них источники существования и исчезли как социальные классы. Осуществилась «многовековая мечта венгерского крестьянина». И пока основные массы партийной коалиции и подавляющее большинство широкой общественности высоко оценивали земельную реформу как деяние, исправившее историческую несправедливость, Партия мелких сельских хозяев по существу была озабочена ее экономической обоснованностью. Средний размер участков, подлежавших раздаче, составлял 7 акров. В результате уменьшалась доля «классических» карликовых наделов, однако при этом сокращалась также и доля ферм, имевших площадь от 50 до 100 акров. А по современным европейским понятиям, это минимум, необходимый для создания эффективного, конкурентоспособного фермерского хозяйства. Цель реформы была самоочевидной: она выполняла задачу безжалостного истребления влиятельной элиты с тем, чтобы можно было утвердить принципы эгалитаризма даже за счет экономической эффективности хозяйственной деятельности, а также укрепить авторитет коммунистической партии как организации, утолившей земельный голод венгерского крестьянства. Министр земледелия коммунист Имре Надь так и остался в народной памяти как политический деятель, «распределявший землю».

Земельная реформа при резком сокращении капиталовложений, машинного парка и орудий труда, распределение которых также вызвало ряд проблем, усилила временный эффект разрухи и дефицит продуктов питания, с которым столкнулась страна. На паек, особенно в городах, практически было невозможно прокормиться. Даже норма для рабочих, занятых тяжелым физическим трудом, значительно превышавшая обычный паек горожанина, составляла всего 1 тыс. калорий в день. Тяготы и лишения послевоенной жизни усиливались также в связи с присутствием в Венгрии советских войск. В стране, несшей бремя репарации, выплата которой началась сразу, была расквартирована полуторамиллионная оккупационная армия (полмиллиона солдат даже в 1946 г.), чьи потребности в продовольствии, топливе, транспорте и в иных видах обслуживания должны были обеспечиваться за счет страны их пребывания. Все, что уцелело после немцев и представляло собой движимое имущество, теперь демонтировалось и вывозилось советскими войсками: промышленное оборудование, предметы искусства и т. п. В дополнение ко всему венгерские долги Германии (30 млн. долл.) теперь следовало выплатить Советскому Союзу, который также собрал почти 300 млн. долл. того долга, что Германия должна была Венгрии. Это не могло не вызвать инфляции, которая началась уже во время войны, набирая обороты: на «черном» рынке доллар в июле 1945 г. стоил 1320 пенге, 290 тыс. в конце того же года (и 4 600 000 квадриллионов к концу июля 1946 г. — самый высокий уровень гиперинфляции в истории). Венгерская валюта все более и более вытеснялась золотом, иностранной валютой или же бартером в качестве средства товарообмена. Правительство попыталось «задушить» «черный» рынок путем принудительного изъятия у крестьян сельскохозяйственной продукции во все возраставшем количестве и ассортименте. И все же, несмотря на все лишения и трудности, народ взялся за восстановление страны с поразительной энергией. Благодаря правительственной инициативе и помощи международных благотворительных организаций система здравоохранения и образовательные учреждения, как ни странно, вскоре стали нормально функционировать. Постепенно восстанавливалась система транспортного обслуживания.

Таким образом, подготовка ко всеобщим выборам осенью 1945 г. происходила в стране, народ которой по-прежнему сильно нуждался, но смотрел в будущее в основном с надеждой. Проведение свободных выборов было предусмотрено соглашениями, выработанными на Ялтинской конференции. Кроме того, их необходимость обусловливалась тем фактом, что все подлинно революционные преобразования в общественной и политической жизни Венгрии в 1945 г. происходили по воле правительства и законодательного собрания, которые сами были созданы весьма радикальным для страны способом, не имевшим исторических предпосылок. Откровенные сомнения в строгой законности многих аспектов наблюдавшихся перемен вскоре подтвердились выяснением того обстоятельства, что задолго до подписания мирного урегулирования, в сентябре 1945 г., между Москвой и Будапештом уже были установлены особые отношения в виде договоренностей о тесном экономическом сотрудничестве и даже о восстановлении всех дипломатических отношений в полном объеме. Это побудило западные державы настаивать на проведении свободных выборов в Венгрии и воздерживаться от признания законности Временного национального правительства до тех пор, пока Советский Союз не даст согласие провести выборы.

Тайные всеобщие выборы, состоявшиеся 4 ноября 1945 г., были самыми демократическими и свободными из всех венгерских выборов вплоть до начала 90-х гг. Голосовали все, за исключением руководителей распущенных правых партий, добровольцев, служивших в СС, и лиц, находившихся под арестом или же осужденных по приговорам народных судов. Коммунисты также поддержали идею свободных выборов. Их не насторожил даже тот факт, что выдвинутое ими предложение выступить на выборах с единым списком кандидатов от партийной коалиции, который бы заранее гарантировал победу левых сил, не получило поддержки со стороны остальных партий. Они были опьянены темпами роста численности своей партии и неверно оценивали политическое значение проведенной ими земельной реформы, ожидая «оглушительного успеха» (Реваи предсказывал не менее 70 % голосов). К их глубокому разочарованию, результаты оказались почти противоположными: Партия мелких сельских хозяев, победившая во всех 16 районах, набрала 57 % голосов. За социал-демократов проголосовало чуть более, а за коммунистов — чуть менее 17 % избирателей. Национально-крестьянская партия получила всего лишь 7 % (остальные голоса достались Буржуазной демократической партии, а также новой Венгерской радикальной партии, состоявшей в основном из сторонников Яси).

Среди многих причин, обеспечивших успех ПМСХ и поражение коммунистов, одна представляется вполне конкретной: глава Венгерской католической церкви кардинал Йожеф Миндсенти, возмущенный тем, что его организация без всякой компенсации потеряла большую часть своих земель и что по инициативе коммунистов священники были лишены права голоса, в специальном пасторском послании осудил «марксистское зло» и призвал верующих поддержать на выборах ПМСХ. Тем не менее, приговор почти 4,8 млн. избирателей, т. е. 90 % всех граждан, наделенных избирательным правом, однозначно свидетельствует, что они остановили свой выбор на парламентской демократии, основанной на частной собственности, предпочтя ее социализму с его системой государственного управления и планирования в экономической сфере. Они надеялись, что их выбор победит, несмотря на присутствие в стране советских войск, которые, как они ожидали, уйдут сразу же после подписания мирного договора. Руководствуясь аналогичными соображениями и не желая до поры до времени создавать конфликтную ситуацию, руководство ПМСХ приняло условия Ворошилова, который дал ясно понять, что Советский Союз признает только такое правительство «большой коалиции», в котором коммунисты сохранят уже завоеванные ими позиции (а именно руководство министерством внутренних дел и полицией).

На первых же заседаниях Национального собрания, когда встал вопрос о форме государственности для послевоенной Венгрии, разгорелась дискуссия. Несмотря на энергичную кампанию монархистов во главе с примасом Венгрии кардиналом Миндсенти и определенные колебания мелких сельских хозяев, большинство все же высказалось за республику. После этого был сформирован кабинет министров. Президентом страны 1 февраля 1946 г. был избран Золтан Тильди, а Ференц Надь стал премьер-министром правительства, в котором представители ПМСХ получили половину министерских портфелей. Коммунисты же, помимо поста министра внутренних дел (Райк), получили пост вице-премьера (Ракоши), а также министров транспорта и социального обеспечения. Заручившись поддержкой министров из СДП и НКП, коммунисты тактически умело и очень жестко противостояли большинству из ПМСХ в аппарате, которое все не решалось проводить твердую линию против левой группировки, поддерживаемой советскими штыками. Особенно ярко это проявилось после того, как левые, подчеркивая необходимость обострения классовой борьбы и неизбежность социалистической революции, формально объединились 5 марта 1946 г. в Левый блок.

В тот же день Уинстон Черчилль выступил со своей знаменитой речью, в которой он говорил о необходимости установить «железный занавес», призванный отделить территории, оккупированные советскими войсками, от остальной Европы. И хотя прошел еще целый год до публикации доктрины Трумэна, в которой говорилось об оказании американской помощи всем государствам, сражающимся против коммунизма, и на основании которой был разработан план Маршалла по ее реализации, в 1946 г. мир уже вплотную приблизился к началу холодной войны. Это побудило Сталина ускорить процесс советизации оккупированных территорий с целью как можно лучше приготовиться к началу «горячей войны». На этом фоне в 1947 г. коммунисты Венгрии также ускорили процесс расправы над своими соперниками, которых они убирали по очереди, одного за другим. Этот метод Ракоши называл «тактикой нарезания салями». Однако борьба началась сразу, как только кабинет Ференца Надя приступил к работе.

Коммунисты опирались не только на советскую поддержку. Они использовали факт соперничества в других партиях, зная, что их вожди не будут особенно возражать, если кто-то начнет убирать с дороги их конкурентов в других группировках или даже в их собственных рядах. Премьер-министр с изумлением обнаружил, что любая выдвинутая им инициатива служит поводом для его партнеров по коалиции выяснять отношения, заостряя внимание на существующих между ними различиях, и проверять, насколько далеко он сам способен пойти во имя достижения своих политических целей. Его попытки изменить состав государственного аппарата по партийной принадлежности и политическим симпатиям его кадрового состава, который за 1945 г. очень сильно полевел, приведя его в некоторое соответствие с результатами состоявшихся выборов, наталкивались на противодействие Райка. Шеф силовиков составлял все новые и новые списки «правоэкстремистских элементов» среди госслужащих, а также инициировал тщательно подготовленные «собрания коллективов» (пользуясь ими как инструментами «примитивной демократии»), на которых «враги» изобличались и изгонялись из учреждений. Таким образом, с мая по октябрь 1946 г. более 60 тыс. сотрудников органов управления уволились с работы. Когда Надь решил проверить сигналы о злоупотреблениях и нарушениях, которые имели место в ходе реализации земельной реформы (во многих местах экспроприация производилась без соблюдения установленных законом нормативов), левые партии начали организовывать демонстрации под лозунгом «Землю не возвратим», обвиняя ПМСХ в том, что она якобы хочет повернуть вспять колесо истории. Вскоре они начали шуметь, скандируя, как на митинге, собранном Левым блоком 7 марта 1946 г., требование «изгнать из коалиции реакционеров», угрожая при этом, что «железный кулак пролетариата знает, куда нанести удар». Чувствуя, что за всеми этими акциями стоит просоветская Союзная контрольная комиссия, ПМСХ дрогнула и лишила депутатских полномочий 20 «реакционных» членов парламента, которые под предводительством Дежё Шуйока позднее основали Венгерскую партию свободы. Последней акцией политического наступления коммунистов в течение 1946 г. стал роспуск под предлогом обеспечения мер безопасности после того, как был убит один советский офицер, «реакционных ассоциаций», таких, как Общество католической молодежи, и 1500 других союзов в июле 1946 г. Сменилось и руководство движением бойскаутов, а в 1948 г. его вообще запретили.

Многие люди были встревожены подобным ходом событий. Кардинал Миндсенти заявлял, что один тип диктатуры сменился другим ее типом. Иштван Бибо, позднее ставший одним из ведущих теоретиков демократии и этнических проблем в Центральной Европе, писал о кризисе венгерской демократии. А Д. Секфю, приняв очень трудный пост посла Венгрии в Москве, конфиденциально предупреждал друзей о возможности наступления нового «века оккупации» (проводя аналогию со временем турецкого ига). И действительно, «тактика нарезания салями» продолжилась и в 1947 г., когда объектом травли стал Бела Ковач — энергичный секретарь ПМСХ, антикоммунистические убеждения которого были широко известны, друг премьер-министра. Предлогом стало судебное разбирательство по делу так называемой «Общины венгерского братства». Это была группа консерваторов, мечтавшая о политической перестройке после ухода советских войск. АВО раздул это дело, превратив его в «заговор против республики» и выбивая из арестованных показания против членов ПМСХ. Когда парламент отказался лишить Ковача его депутатской неприкосновенности, советское командование просто-напросто арестовало его 25 февраля 1947 г. и переправило в Советский Союз по обвинению в шпионской деятельности в пользу западных разведслужб. В этот момент от Партии мелких сельских хозяев откололась еще одна группа депутатов парламента, насчитывавшая 50 человек (частично из чувства протеста, а частично — по принуждению). Несколько месяцев спустя они основали под руководством Золтана Пфейффера Партию венгерской независимости, выступавшую с программой создания объединенной консервативно-буржуазной оппозиции. Этот раскол означал, что ПМСХ утратила абсолютное большинство в парламенте, не говоря уже о том, что она сама оказалась ослабленной мощью нанесенного ей удара.

Бурные события первых месяцев 1947 г., завершившиеся показательным процессом и вынесением смертного приговора лидерам «Общины венгерского братства», вызвали волну эмиграции. Страну стали покидать крупные политические деятели. Помимо тех, кто еще оставался со времен правления Хорти, и лидеров Партии мелких сельских хозяев, ряды эмиграции пополнили видный деятель социал-демократического движения Карой Пейер и секретарь НКП Имре Ковач. Но что было еще важнее, заставили уехать даже премьера Ференца Надя. Он находился на лечении в швейцарском санатории, когда 30 мая 1947 г. ему позвонил по телефону его заместитель Ракоши и сообщил, что советские власти обнаружили свидетельства личного участия премьера в «заговоре». Кроме того, Ракоши добавил, что семье Надя будет разрешено приехать к нему в изгнание, если он подаст в отставку. Что и было сделано. Под аккомпанемент не слишком громких протестов со стороны западных держав, озабоченных в тот момент критической ситуацией в Греции — стране, значительно более важной для них, чем Венгрия, Надь был замещен Лайошем Диньешем, одним из лидеров ПМСХ, давшим согласие сотрудничать с коммунистами.

Непосредственно перед отставкой Надь отправил советскому правительству меморандум, требуя освободить Ковача (который был освобожден лишь 8 лет спустя), а также высказался, как раз накануне отъезда в Швейцарию, против отмены частной собственности в целом и планировавшейся национализации крупных банков и промышленных фирм в частности. Даже до войны в Венгрии существовали государственные компании. Среди партий, входивших в левую коалицию, было выработано соглашение о том, что к этим государственным предприятиям следует добавить угольные шахты и, возможно, еще несколько индустриальных гигантов. Однако, коммунисты, муссируя идею управления экономикой, имели в виду нечто иное. Организационная основа для осуществления их замыслов в экономике была заложена в январе 1946 г. с созданием Верховного экономического совета, который мог в обход министерства экономики (не попавшего в руки коммунистов) выделять кредиты, распределять сырье и непосредственно влиять на процессы принятия решений в крупных компаниях. Рабочие комитеты крупных заводов и фабрик активно захватывались членами компартии, что оказывало все большее влияние на уровень зарплат и цен. Разумеется, необходимость борьбы с инфляцией использовалась как еще один повод для более серьезного вмешательства государства в дела экономики. Замена пенгё форинтом (в названии которого ожил средневековый «флорин») 1 августа 1946 г. была поддержана программой строгой экономии с целью стабилизировать цены и создать доверие к новой денежной единице. При установлении нового соотношения цен серьезно пострадал аграрный сектор экономики. Форинт обрел устойчивость, хотя он и не был принят на международном валютном рынке в качестве свободно конвертируемой валюты. Кроме того, правительству удалось достичь пусть минимального, но увеличения реальной заработной платы рабочих, подняв ее примерно до уровня, составлявшего 50 % от довоенного. Национализация угольных шахт, объявленная 26 июля 1946 г., также не вызвала особых возражений. Вслед за этим 1 декабря 1946 г. последовала национализация пяти больших предприятий индустрии (электротехнического и вагоностроительного заводов — Шалготарьянского акционерного общества стальных изделий, акционерного общества «Ганц», металлургического завода фирмы «Манфред Вайс», предприятий Римамурани, вагоностроительного и механического заводов в Дьёре). В результате численность рабочих на государственных предприятиях достигла 43 % от всех занятых в промышленности. Эта цифра уже превосходила те нормы, которые большинство членов ПМСХ считали приемлемыми. Тем не менее, дело этим не могло ограничиться, как было предсказано в резолюции III съезда ВКП в октябре 1946 г., на котором коммунисты потребовали подготовки и осуществления плана первой трехлетки.

Но это уже все происходило после снятия Ф. Надя. Последней акцией кабинета под его руководством стало подписание 10 февраля 1947 г. Парижского мирного договора. Исход войны заранее предопределил ситуацию, в которой Венгрия мало на что могла рассчитывать при рассмотрении вопроса о границах участниками мирной конференции. Причем если ПМСХ и НКП считали возможным некоторое уточнение границ, установленных Трианонским мирным договором 1920 г., с учетом этнического состава населения, проживающего на той или иной территории, две рабочие партии даже этот подход считали нереалистическим. С другой стороны, все партии, входившие в левую коалицию, признали, что поддержание культурных и экономических связей с венгерскими меньшинствами в соседних странах, обеспечение их прав и даже, по мнению членов ПМСХ, территориальной автономии венгерских «анклавов» являлись основными задачами внешней политики Венгрии.

В последние дни войны и сразу после нее эти меньшинства подверглись обращению не менее жестокому, чем словаки, румыны и сербы на территориях, реаннексированных Венгрией несколькими годами ранее. Осенью 1944 г. сербы как бы расплатились массовыми убийствами венгров за резню в Уйвидеке (Нови-Сад). Немногим меньше пострадали и венгры секейского региона Трансильвании, когда туда вернулись румынские войска. Из этих двух стран в Венгрию устремились более 200 тыс. беженцев венгерского происхождения, пока их правительства не определились со своей внутренней национальной политикой — в Румынии временно при администрации Петру Грозы и на более длительный период в Югославии при Иосипе Броз Тито. Вновь открылись венгерские учебные заведения (включая университет Бойяи в Коложваре/Клуже) и театры, стали выходить журналы и газеты, заработали культурные общества и ассоциации, хотя некоторые из последних просуществовали недолго в Румынии, где венгры также были подвергнуты дискриминации и при проведении земельной реформы. На закрытие школ и других культурных учреждений в основном жаловались и почти 40 тыс. венгров, покинувших Чехословакию даже прежде того, как ее президент Бенеш выступил с планом коллективного наказания венгров подобно тому, как повсюду в Центральной и Восточной Европе наказывались немцы за то, что они служили Гитлеру в качестве «пятой колонны». Когда великие державы выступили против плана насильственной депортации всего венгерского меньшинства, между чехословацким и венгерским правительствами в феврале 1946 г. был подписан двусторонний договор, предусматривавший переселение 70 тыс. венгров из Чехословакии в обмен на примерно такое же число словаков, добровольно согласившихся покинуть Венгрию. Многие из венгерских беженцев возвращались на места, брошенные 185 тыс. немцев, которым пришлось оставить Венгрию во исполнение условий, диктуемых Союзной контрольной комиссией. Масштабное переселение народов в Центральной Европе, происходившее после Второй мировой войны, в значительной мере, так или иначе задевало и Венгрию, крайне обостряя межнациональные отношения в этом регионе в то время, когда идеология интернационализма и здесь стала завоевывать господствующее положение.

Что касалось проблемы границ, то венгерские участники мирной конференции всей делегацией посещали столицы держав антигитлеровской коалиции в течение всего 1946 г. с предложениями незначительного уточнения границ, установленных по Трианонскому договору, и с просьбой дать автономию секейскому региону в Трансильвании. В мирном соглашении ни одна из их просьб не была удовлетворена. По отношению к Чехословакии западные державы после Мюнхена не были склонны настаивать на каком-либо этническом принципе, тогда как Советский Союз, не собираясь уступать Бессарабию, считал необходимым задобрить Румынию, отдав ей всю Трансильванию. Венгрия оказалась вновь зажатой границами, установленными по Трианонскому договору, даже потеряла еще несколько деревень, отошедших Чехословакии. Подобный итог, показавший, что Венгрия не только не может обладать своей исконной территорией, но и добиться справедливого решения территориальной проблемы, вызвало у нации глубокое чувство горечи, но это было трезвое, сдержанное чувство, нисколько не напоминавшее совершенно истерическую реакцию неприятия двадцатипятилетней давности. Из всех остальных условий договора, предусматривавших сокращение венгерской армии, репарации и роспуск фашистских организаций, был один пункт, явно выгодный для Венгрии: по договору оккупационные войска союзников должны покинуть страну в течение трех месяцев со дня его подписания. Однако в дополнительном соглашении Советскому Союзу разрешалось сохранять здесь войска, необходимые для обеспечения связи с его оккупационной зоной в Австрии. А это полностью перечеркивало пункт основного договора.

Летом 1947 г. страна вновь стала готовиться к всеобщим выборам. На всем лежала тень реального присутствия советских войск. Коммунисты намеревались использовать ситуацию смятения в стане их главного соперника, чтобы завоевать большинство в Государственном собрании (новое наименование Национального собрания). В течение подготовительного периода произошли два события, четко показавшие, насколько глубоко политизированными стали чисто экономические проблемы и сколь серьезные экономические последствия могли иметь чисто политические решения. Под давлением Москвы 10 июля венгерское правительство заявило, что оно отказывается от участия в конференции, на которой должен был обсуждаться план Маршалла по послевоенной реконструкции Европы, и который, как понял Сталин, являлся попыткой Соединенных Штатов оказать противодействие советскому военному и политическому господству в Центральной и Юго-Восточной Европе с помощью экономических махинаций. Чуть ранее в Венгрии был создан орган государственного планирования, и с 1 августа началась реализация трехлетнего плана, необходимость которого весь предыдущий год отстаивали коммунисты. После принятия этих мер, все дальше уводивших страну от демократии западного типа по направлению к советской системе государственного устройства, выборы состоялись 31 августа. Причем на основе нового избирательного закона, который удалось протащить коммунистам и по которому около полумиллиона граждан были лишены права голоса на основании их политической неблагонадежности. С целью обеспечить себе успех коммунисты пошли на серьезные подтасовки и фальсификацию результатов. И, тем не менее, они увеличили свое присутствие в Государственном собрании лишь до 22 % депутатских мест. Даже вместе с другими участниками партий Левого блока они не получили квалифицированного, т. е. абсолютного, большинства. И хотя деморализованная ПМСХ тоже набрала всего 15 % голосов, хорошо выступили те группы, которые недавно от них откололись: Демократическая народная партия Иштвана Баранковича заняла второе место на выборах, да и Партия венгерской независимости Пфейффера тоже ненамного отстала от социал-демократов. Однако левое крыло ПМСХ отвергло возможность вступления их партии в коалицию с двумя основными оппозиционными партиями. Благодаря этому сохранилась старая коалиция со вполне управляемым Диньешем, которого коммунисты держали в качестве главы кабинета, состоявшего из их сторонников от различных партий на министерских постах во имя сохранения парламентского представительства.

Но очень скоро сохранение подобного представительства оказалось совершенно не нужным. Как только план Маршалла был введен в действие, и Москва решила, что страны, находившиеся в зоне ее интересов, не примут в нем участия, началась полномасштабная холодная война. Сталин отбросил тактику постепенного захвата власти коммунистами в регионе. Он дал новые указания, пояснив их суть, представителям коммунистических партий, собравшимся на встрече, приуроченной к открытию Информационного бюро коммунистических партий (Коминформ) в конце сентября 1947 г., через несколько дней после формирования нового правительства Диньеша. Ход событий в Венгрии, а также в соседних странах быстро набрал обороты: за полтора последующих года от бывшей партийной коалиции остались лишь воспоминания, коммунисты сконцентрировали в своих руках абсолютную власть, а короткая демократическая интерлюдия 1944–47 гг. стала казаться периодом безвременья.

Теперь «тактика нарезания салями» заработала безостановочно и быстро. Уже не нужны были показательные процессы. На этой стадии для достижения своих целей коммунисты вполне обходились методами запугивания. Из оппозиционных партий — после окончательного разгрома ПМСХ и тех обвинений, которые коммунисты выдвинули против лидера Партии свободы Дежё Шуйока, эмигрировавшего за границу, — еще до выборов о самороспуске объявила Венгерская партия свободы. Аналогичная модель сработала и в октябре 1947 г., когда, как ни поразительно при сложившихся обстоятельствах, Партия венгерской независимости была обвинена в мошенничестве во время выборов, ее депутаты лишены мандатов, а ее вождь Золтан Пфейффер вынужден был эмигрировать, чтобы избежать ареста. 20 ноября 1947 г. и эта партия была запрещена. Демократическая народная партия почти утратила политическую активность. А ПМСХ после изгнания Ференца Надя фактически больше уже не функционировала как самостоятельная партия. Ее легко можно было контролировать особенно после того, когда даже Диньеш был замещен леворадикалом Иштваном Доби в конце 1948 г. К этому времени страна уже осталась без президента: Тильди заставили уйти в отставку и даже взяли под стражу, когда в июле 1948 г. его зятю (позднее казненному) были предъявлены обвинения в коррупции и шпионаже.

В качестве номинального главы государства Тильди был заменен Арпадом Сакашичем, который уже доказал свою почти коммунистическую политическую гибкость, согласившись со слиянием двух рабочих партий, когда левое крыло Социал-демократической партии фактически оказалось поглощенным Коммунистической партией. Это могло произойти лишь после того, как некоторые лидеры СДП, противники данного шага, например, Карой Пейер, были вынуждены эмигрировать, а другие, как Анна Кетли и десятки тысяч рядовых социал-демократов оказались исключенными 12 июня 1948 г. из партии непосредственно перед тем, как начал свою работу I съезд Венгерской партии трудящихся (ВПТ), теперь уже насчитывавшей 1,1 млн. членов. За эту услугу Сакашич был награжден почетным, но совершенно бессмысленным постом председателя партии. Реальная власть находилась в руках ее генерального секретаря Ракоши и его заместителей: еще одного «москвича» Михая Фаркаша, левого социал-демократа Дьёрдя Марошана и Яноша Кадара. В программе партия объявила о своей приверженности идеологии марксизма-ленинизма как учения о построении социализма, о своей готовности продолжать борьбу за очищение общественной жизни от «реакционеров», о дружбе и сотрудничестве с Советским Союзом и с другими странами народной демократии, о полной национализации и всеобъемлющем экономическом планировании. 1948 год вошел в историю как «год перелома».

К этому времени коммунисты уже выиграли основные битвы за умы людей, т. е. подчинили себе всю систему образования и культурную жизнь в целом, трансформировав не только их структуры, но и содержание. Здесь, как и в политике или в экономике, разрушения, принесенные войной, желание побыстрее создать хоть что-то из ничего, и состояние вакуума, которое возможно было заполнить, оказались на руку наиболее организованной силе в обществе. Разрушенные здания школ, уничтоженные учебные и научно-исследовательские центры, разграбленные публичные и частные библиотеки, над опустошением которых поработали и немецкие, и советские войска, — все это по масштабу воздействия на культуру можно было сопоставить только с числом погибших учителей и работников интеллектуального труда, особенно писателей, среди которых десятки стали жертвами холокоста. Однако, как только позволили тяжелейшие условия, и в культуре тоже утвердилась коммунистическая стратегия постепенного овладения ситуацией, духовная жизнь страны с самого начала ознаменовалась победой в ней «коалиции» сил, почти полностью преданных идеям свободы и демократии. Они стремились покончить со старыми монополиями на образование и культуру, не создавая новых. Первый Национальный совет общественного образования был создан в апреле 1945 г. Его президентом стал Альберт Сент-Дьёрдьи. В Совет вошли совершенно разные по своим политическим и культурным представлениям деятели, как, например, Дьюла Секфю, Золтан Кодай, Петер Вереш и Бени Ференци. Основной инициативой Совета стала программа перехода к восьмилетнему обязательному начальному образованию (впервые предложенному в 1940 г.), которое могло бы давать учащимся не только грамотность и элементарные математические познания, но и основы знаний по общественным и естественнонаучным дисциплинам. В новой программе обучения тот материал, в котором обнаруживалось влияние консервативного, националистического мировоззрения, был заменен текстами, отражающими так называемую прогрессивную традицию, часто произвольно набранными из работ авторов, к ней относимых. Переход к новой системе обучения был завершен к концу 40-х гг., хотя реальному улучшению качества преподавания мешали такие факторы, как отсутствие в половине школ деления на классы, и то, что, несмотря на интенсивную переподготовку, 70 % учителей не имели квалификации, достаточной для преподавания специальных дисциплин. В системе высшего образования, к счастью для тех социальных слоев, которые прежде были от него отлучены, впервые была применена либеральная практика открытых дверей. Высшие учебные заведения объявили о свободном приеме, и количество студентов быстро удвоилось. Но это не могло не привести к снижению требований и уровня научно-образовательной подготовки, чему способствовало также и введение программы образования для взрослых, рассчитанной на подготовку из рабочих и крестьян преданных граждан режима народной демократии. Еще одним инструментом ускорения перемен в области образования стал Альянс народных колледжей, давший возможность десяткам тысяч молодых людей из низов получить образование. Среди них впоследствии оказалось немало ведущих деятелей венгерской культуры и науки (и, по меньшей мере, один из них — кинорежиссер Миклош Янчо — получил международное признание).

В этот очень краткий начальный период, когда радость, возбуждение и надежды, связанные с окончанием войны, еще не сменились апатией и отчаянием, культурная жизнь Венгрии бурлила весенним половодьем. Энергичная, яркая периодика представляла все течения общественной мысли, сумевшие пережить суровые испытания войны; публика, наполнявшая театральные и концертные залы, с удовольствием аплодировала во время удачных выступлений; в кинотеатрах шли все лучшие фильмы мировой киноиндустрии. Однако дебаты по поводу эстетических и идеологических аспектов литературы и культуры, неизменно поднимавшиеся кругом Д. Лукача — верховного коммунистического судьи в делах эстетики и искусства, помимо их непосредственной связи с конкретной политической ситуацией в стране, со временем все чаще стали принимать форму охоты на ведьм против «аполитизма» и «декадентства» писателей, публиковавшихся в журнале «Нюгат», или же против писателей-«популистов», которых обвиняли в симпатиях правым или в том, что они были слишком далеки от народа. Венгерская Академия наук также подверглась нападкам Лукача уже на съезде компартии в октябре 1946 г. как «оплот реакции», а изъятие и уничтожение нескольких тысяч томов произведений «фашистской, антисоветской и шовинистической литературы» из фондов академической библиотеки, осуществленные силами политической полиции несколько месяцев спустя, показали, что ждет в скором времени всю культуру. Как и в политике, 1948 год стал переломным для судеб венгерской культуры, когда началось закрытие некоммунистических печатных изданий и когда коммунисты одержали, возможно, свою самую значительную победу в Kulturkampf против своего наиболее грозного противника — католической церкви, установив государственный контроль над всеми ее учебными заведениями. Введение программы восьмилетнего образования и национализация издательств, выпускавших учебники, вызвали яростные протесты общественности, особенно среди многочисленного и иерархически организованного духовенства. Письма священников, их проповеди и демонстрации протеста, отвергавшие планы по национализации школ, — все оказалось напрасным: парламент 16 июля 1948 г. утвердил этот законопроект, касавшийся 6,5 тыс. школ, из которых половина принадлежала католикам.

Подобно национализации в области искусства и культуры, национализация и огосударствление промышленного сектора почти полностью завершились к концу «переломного года» — именно так воспринимался 1948 год в истории страны. Национализация крупных банков и контролировавшихся ими компаний, ставшая решающей проверкой для ПМСХ, была санкционирована 29 сентября 1947 г. Добыча бокситов и алюминиевая промышленность были национализированы два месяца спустя. 25 марта 1948 г. все промышленные предприятия с числом рабочих свыше 100 перешли в государственную собственность на основании указа, который готовился и принимался в режиме особой секретности. Даже для вновь назначенных «директоров из рабочих» он явился полной неожиданностью. С собственностью ряда совместных предприятий, прежде всего, с «Венгерско-американской нефтяной компанией» и «Бритиш стандард электрисити компани», разобрались с помощью правоохранительных органов: против их руководства и инженеров были выдвинуты сфабрикованные обвинения в шпионской деятельности и в саботаже, что весьма подкрепило весомость законодательных аргументов властей. К моменту обретения коммунистами безраздельной власти более 80 % всей промышленности в Венгрии находилось в государственном управлении.

Летом 1948 г. коммунисты отказались от своего первоначального плана постепенного осуществления национализации в сельском хозяйстве. И хотя с самого начала они стремились, в конечном счете, создать здесь крупные кооперативные предприятия, они знали, особенно по собственному опыту, обретенному ими в 1919 г., что симпатии крестьянства напрямую зависят от проведения земельной реформы, и поэтому поддерживали самые радикальные шаги в данном направлении. Однако в июне 1948 г. Коминформ опубликовал резолюцию, в которой осуждалась слишком «терпимая» политика югославских коммунистов по крестьянскому вопросу. Ракоши тотчас потребовал ускорить процесс национализации и коллективизации в аграрном секторе, отведя на это всего несколько лет.

Наконец, не было ничего удивительного в том, что серьезные перемены произошли также в области внешнеэкономических отношений Венгрии в послевоенные годы. Роль Германии во внешнеторговом обороте Венгрии перешла к Советскому Союзу, ставшему самым крупным зарубежным партнером Венгрии, на долю которого в 1949 г. приходилась четвертая часть всех экспортно-импортных операций. Это положение было подкреплено Договором о дружбе и взаимопомощи между Венгрией и Советским Союзом, подписанным 18 февраля 1948 г. Вскоре аналогичные, весьма жесткие соглашения были заключены Советским Союзом со всеми другими странами региона. Это привело к формированию разветвленной сети товарообмена под эгидой созданного 20 января 1949 г. Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). Кроме того, советское государство очень скоро осознало, особенно по мере того, как усиливался его контроль над Венгрией, что оно может сэкономить на демонтаже и вывозе здешнего оборудования, что выгоднее использовать венгерскую рабочую силу, одновременно усиливая свое экономическое влияние в стране путем создания или реорганизации ключевых компаний (пароходство и воздушный транспорт, добыча бокситов и алюминиевая промышленность, добыча и переработка нефти) в виде совместных или смешанных концернов.

Трехлетний экономический план, который должен был завершить период восстановления (т. е. вернуть страну к довоенному уровню производства), был выполнен досрочно, к концу 1949 г. Одной из основных его задач являлась перестройка транспортной инфраструктуры. Количество локомотивов и подвижного состава на железной дороге незначительно превысило уровень 1938 г., тогда как автомобильный транспорт вырос в три раза; на окраине Будапешта было завершено строительство большого аэропорта, начатого еще во время войны. В связи со стремительной эскалацией холодной войны в промышленность, прежде всего, в тяжелую индустрию, были направлены огромные инвестиции, предназначенные для наращивания выпуска стратегической промышленной продукции. Плановые задачи в этих отраслях были существенно перевыполнены за счет сельского хозяйства, страдавшего из-за недостаточного финансирования несмотря на то, что его доля в национальном доходе не уступала доли промышленности. Реализация совершенно неразумного замысла превратить Венгрию с ее незначительными запасами руды в «страну железа и стали» началась именно в годы первой трехлетки. Одним из естественных последствий подобного дисбаланса стала невозможность достигнуть довоенного уровня потребления, хотя, в целом, население, еще живо помнившее ужасную экономическую ситуацию 1945 г., было довольно даже весьма скромным улучшением жизненного уровня.

Еще один план, любовно вынашиваемый коммунистами, относился к методическому изменению социальной структуры общества. Он был непосредственно связан с ходом политической борьбы и с преобразованиями в экономике. Поскольку социальная мобильность внутри самой экономики — между ее основными отраслями — была еще незначительной и, следовательно, коммунистический идеал создания бесклассового общества, начисто лишенного частной собственности, был нереален, социальная политика партии была ориентирована на задачу-минимум, а именно: сформировать такое общество, в котором бы не было пропасти между классами, между его верхами и низами в отличие от крайне поляризованного венгерского общества в довоенный период. И, надо сказать, что широкие слои общественности отнюдь не возражали против такой социальной политики. В результате земельной реформы, национализации и массовой чистки госаппарата по политическим мотивам «благородная» Венгрия — эта особая амальгама постфеодальных, капиталистических и бюрократических структур, создавшая особые системы ценностей, обладавшая специальными привилегиями и занимавшая господствовавшее общественное положение, канула в Лету (или, как торжествующе заявил Ракоши, «была выброшена на свалку истории»). Магнаты, капиталисты и христианские средние классы, на раздиравшемся противоречиями союзе которых и держался еще старый мир, либо эмигрировали в Западную Европу или в Новый Свет, где попытались по-новому устроиться в этой жизни, либо постарались выжить в Венгрии, в гораздо более враждебной для них обстановке, становясь работниками сферы обслуживания, инженерами, механиками, даже заводскими рабочими или пастухами. Однако, в целом, они не только утратили свое политическое влияние, но и вообще перестали существовать как класс. Об этом свидетельствует статистика: их доля в национальном доходе, прежде составлявшая более 40 %, упала теперь до 10 %, придя таким образом в соответствие с их численностью. На другом социальном полюсе наблюдалась иная картина: деревенская беднота обрела теперь статус мелких хозяев, определявших в течение довольно короткого периода социальный облик венгерского общества. Однако после «года перелома» они напрасно надеялись, что смогут сплотиться как социальная сила перед натиском коммунистов, призывавших к «усилению классовой борьбы». На газетном новоязе это клише означало стратегию создания тоталитарного государства советского типа.

Пятидесятые годы: сталинизм, «новый курс» и революция 1956 г

Как и его национал-социалистический, или фашистский, прототип, коммунистический тоталитаризм был больше, чем диктатура: он представлял собой всеобъемлющую идеологию и практику социально-политической организации общества. В отличие от проповедников нацизма и фашизма, ни под каким видом не приемлющих современную западную демократию, идеологи коммунизма, также отвергая многое из западных воззрений как декадентство, тем не менее, заявляли, что коммунизм является высшей точкой развития всего того, что было в западной культуре «прогрессивного», даже если оно не всегда правильно понималось. Например, понятие «демократия». Чтобы отличить подлинное содержание этого термина от буржуазно-либеральных его искажений, применялось уточняющее определение «социалистическая». Эта практика привела к тому, что начиная с 1970-х гг. интеллигенция в своих кругах с иронией отмечала, что прилагательное «социалистический», видимо, означает не что иное, как приставку «не». Тем не менее, основная идея коммунистического тоталитаризма тождественна идее тоталитаризма националистического. Обе эти теории в качестве аксиомы утверждали, что индивидуум способен реализоваться только как член коллектива, сообщества. Единственное различие состояло лишь в том, что национализм в качестве сообщества рассматривал нацию, а коммунизм — общественный класс. Последнее предопределило и особое отношение коммунистической идеологии к проблемам взаимоотношений между личностью и коллективом: людям не свойственно всегда правильно осознавать и оценивать свои классовые интересы и поэтому они нуждаются в особом авангарде просвещенных вождей, в совокупности своей и составляющих Партию — ум и совесть класса, обладающую самым глубоким знанием каждой личности, ее достоинств и недостатков, ее желаний, потребностей и даже инстинктов. В результате объявлялось, что спонтанные социальные взаимоотношения излишни, что граждане должны быть изолированы друг от друга и напрямую подчинены организованной структуре, созданной высшим коллективным разумом и отвечающей потребностям общества в целом. Для достижения этой цели от подданных требовались четкое самоотождествление каждого индивидуума с установленным порядком и полное принятие официальной идеологии. Всякая критика любой частности в этом «героическом новом мире» выявлялась и наказывалась как подрывная деятельность. Поэтому тоталитарное общество и нуждалось в огромной, разветвленной сети наблюдателей и информаторов, чтобы выявлять нарушителей, а также многочисленных силовых органах, чтобы подавлять любые отклонения от норм во всех сферах жизни, которые презренным Западом все еще считались как сугубо частные (мораль, хозяйственная деятельность, профессиональные или интеллектуальные искания). Это была мессианская система, порождавшая могучую энергию прозелитизма и временами очищавшаяся от инородных элементов в ритуалах самокритики и отлучения, а иногда даже с помощью инквизиции и аутодафе. Сбои и недостатки режима (которыми он по природе своей должен был изобиловать) объяснялись противодействием невидимых сил зла, происками внешних и внутренних «врагов». Необходимость борьбы с ними становилась дополнительным обоснованием строгой бдительности и репрессивности системы.

В общих чертах известно, каким образом и с какими результатами все это было использовано в России в 1920–30-х гг. с целью сохранить экономическую и политическую конкурентоспособность империи, заметно отстававшей с процессом модернизации от основных ее соперников и поэтому утрачивавшей в то время свой статус великой державы. Подчинив государственный аппарат и гражданское общество партийной диктатуре и заставив всех граждан соучаствовать в процессе модернизации промышленности, коммунисты достигли значительных успехов. На последних этапах и сразу по окончании Второй мировой войны Сталин сумел направить огромные, самым жестоким способом накопленные материальные и человеческие ресурсы на расширение пределов своей империи. Ему даже удалось подчинить себе все те государства, которые укреплялись в межвоенный период в качестве «пояса безопасности» против заразы большевизма. Успешно зарекомендовавший себя в России рецепт партийно-государственного строительства стал усиленно экспортироваться и в страны Восточной Европы, несмотря на то, что там ситуация была существенно иной. В течение предшествовавших столетий в этом регионе вырабатывались собственные стратегии преодоления отсталости, собственные способы ускоренного движения по пути развития. Эти способы и стратегии разительно отличались от тех, что им навязывались извне. Помимо безусловного подчинения государственного аппарата и всего общества партийной власти, вся логика перемен, происходивших в послевоенной Венгрии, как и повсюду в этом регионе, с неизбежностью вела к некритическому восприятию советского опыта, к превращению его в основополагающий принцип и даже в догму. Национальные особенности рассматривались как несущественные, а национальные интересы без всяких колебаний жертвовались местными вождями в угоду интересам Коммунистической партии Советского Союза в целом и лично товарища Сталина в частности. Подобный сервилизм национальных коммунистических лидеров обусловливался целым рядом причин: их преданностью и чувством долга, их высоким общественным положением и неуверенностью в завтрашнем дне, свойственной любой деспотической системе.

После «года перелома» венгерским коммунистам оставалось совершить исключительно косметические операции, чтобы придать своему de facto правлению внешний облик конституционности. С целью полного искоренения остатков системы многопартийности 1 февраля 1949 г. был возрожден Национальный фронт независимости (1944) под новым названием: Венгерский народный фронт независимости. Охвостья прежних партий, теперь состоявшие в основном из коммунистических попутчиков, слились в нем с Венгерской партией трудящихся (ВПТ) и присягнули подчиняться решениям Народного фронта, председателем которого был избран Ракоши, а Доби и Эрдеи стали его заместителями, Райк — генеральным секретарем. Они все дали торжественное обещание посвятить себя делу построения социализма, признав руководящую роль ВПТ в этом процессе. Личности, посмевшие поддерживать какие-либо иные программы, отныне должны были считаться не представителями какой-то «лояльной оппозиции», а конкретно — врагами венгерского народа. Организации, вошедшие в Народный фронт, также согласились выступить единым списком на всеобщих выборах в Государственное собрание, которые и состоялись 5 мая 1949 г. сразу после того, как были созданы местные отделения Фронта. Как заранее было ясно, 96 % избирателей голосовали за кандидатов Народного фронта, из которых 71 % принадлежал ВПТ. Примерно таким же было и соотношение рабочих и крестьян среди депутатов нового законодательного собрания, в очередной раз демонстрировался триумф диктатуры пролетариата.

Вскоре после создания Народного фронта организованная оппозиция монолитной власти коммунистов либо испарилась вообще, либо с помощью репрессий была приведена к покорности. В течение одной недели эмигрировал Баранкович, Демократическая народная партия перестала существовать, а кардинал Миндсенти был привлечен к суду по сфабрикованным обвинениям в шпионаже и подрывной деятельности. Ударив по двум основам церковного влияния конфискацией земельной собственности и национализацией школ, коммунисты давно уже вызвали гнев воинственного прелата, который, упорно защищая религиозную свободу, а также многие допотопные привилегии католической церкви, с 1947 г. сам превратился в объект грубой пропагандистской травли как глава «церковной реакции» и образчик мракобесия. Он был приговорен к пожизненному заключению на основании выбитых из него «признаний» и вопреки всем уликам и доказательствам. Это не сразу лишило церковь ее влияния, но, в значительной мере, подорвало ее реальные возможности особенно после того, как 5 сентября 1949 г. в школе отменили Слово Божие как обязательный предмет. Складывавшаяся обстановка не слишком поощряла родителей посылать своих детей на факультативный урок богословия: к 1952 г. не более четверти учеников изучали в школе Священное Писание.

Сбор разного рода сведений с целью фабрикации свидетельств и показаний против все возраставшего числа граждан на основании их подлинной, предполагаемой или же мнимой враждебности к демократии (точнее, к советизации), а также получение от них признаний собственной вины являлись стандартной практикой в деятельности политической полиции с самого начала ее создания (АВО с сентября 1948 г. была переименована в Службу государственной безопасности — АВХ). Однако первое время ее объектами и жертвами были противники не из коммунистической партии. По мере истребления многопартийной оппозиции органы безопасности, повторяя советскую модель, превратились в инструмент, с помощью которого, во-первых, можно было расправляться с соперниками внутри самой партии, а во-вторых, поддерживать атмосферу напряженности и страха, столь необходимую для оправдания террора. Когда в Советской России после почти десятилетнего перерыва без репрессий с конца 1948 г. вновь начались массовые показательные процессы, Ракоши, верный своему прозвищу «лучший венгерский ученик Сталина», преданно последовал примеру своего хозяина. Яростный конфликт, разгоревшийся между Югославией, ведомой маршалом Тито, и СССР, прозорливо увидевшим ту угрозу, которая таилась в независимой югославской политике vis-à-vis ее соседей на Балканском полуострове для советской гегемонии в этом регионе, предоставил Ракоши возможность продемонстрировать личную преданность Москве, а заодно расправиться с потенциальным соперником. Речь шла о Ласло Райке — идеальном кандидате на роль обвиняемого: неистовая безжалостность, проявленная им на посту министра внутренних дел, усиливала «эффект неожиданности» его дела, что должно было еще больше убедить людей в необходимости железного кулака власти. Тот факт, что Райк до войны работал в западном коммунистическом движении, придавал видимость правдоподобия фантастическим предположениям о том, что он был агентом империализма, в последнее время сотрудничавшим с отколовшимися югославами. Играя отведенную ему роль, Райк, которого Кадару и Фаркашу удалось убедить в том, что это необходимо для запугивания классовых врагов и что он сам не пострадает, выступил с ожидавшимся от него признанием. В июне 1949 г. против Райка были публично выдвинуты обвинения. В октябре того же года он был казнен вместе с двумя «сообщниками». Многие обвиненные по этому же делу были казнены или приговорены к тюремному заключению несколько позднее. Таким образом, была начата первая серия внутрипартийной чистки (в основном не задевшая «москвичей») и официально санкционировано проведение террористических операций против граждан, никакого отношения к партии не имевших. Операции продолжались вплоть до 1953 г.

К этому времени страна уже обладала новой конституцией, напоминающей ту, которая была дарована Сталиным народам Советского Союза в 1936 г. Венгрия стала «народной республикой», основанной на идее суверенитета народа, обеспечиваемого деятельностью Государственного собрания, имеющего контроль над органами исполнительной власти. Судебная власть страны была представлена независимыми судами. Хотя теоретически подобная структура вроде бы обеспечивала принцип разделения властей, на практике институты исполнительной власти, имевшие реальные властные рычаги, благополучно с этим принципом расправлялись. Но, что еще важнее, так это подчиненность самих органов государственной власти, всего аппарата, ответственного за решение конкретных практических задач, общему партийному руководству и контролю, осуществлявшемуся руками партийной элиты. Всеобщие выборы должны были проводиться через каждые четыре года, но они потеряли всякое значение, сохранившись лишь в виде чисто пропагандистского мероприятия, демонстрировавшего прочность режима: даже чисто символическое число беспартийных депутатов могло вернуться в парламент только по желанию Венгерской партии трудящихся и ее преемника. И позднее, с 1966 г., когда был вроде бы введен принцип альтернативности выборов, все кандидаты выдвигались Народным фронтом лишь после того, как они подписывались под его программными установками. Отсюда чудесная удовлетворительная статистика, которая за четыре десятилетия, особо не отклоняясь, повторяла результаты голосования в мае 1949 г. Затем, определив, что парламент должен работать ежегодно в течение двух коротких сессий, конституция почти на нет свела его значение в качестве законодательного органа. Он был превращен в своего рода резиновый штамп, механически визирующий все законы, подготовленные его Президиумом в составе 21 человека. Президиум играл роль коллективного государственного органа, наделенного широкими законодательными функциями. Независимость судов и права граждан также упоминались в конституции, только без какой-либо конкретики и гарантий. Система муниципального управления была реорганизована в советы — в сельсоветы, райсоветы, горсоветы и в советы комитатов, причем остатки местного самоуправления сохранялись не в сельсоветах, а в райсоветах, контролировать деятельность которых было не столь проблематично. Высшие должности в советах были не выборными, а номенклатурными. Руководство назначало их сверху по принципу строгой политической благонадежности. Выборы в муниципальные органы проводились по методике общенациональных и поэтому без вариантов также давали аналогичные показатели.

Большинство из более, чем 200 тыс. членов советов, избранных в 1950 г., никогда прежде не занимались подобной деятельностью и поэтому не имели никакого опыта. То же самое относилось и к другим категориям государственных служащих, представлявших новую бюрократию, а также и к военнослужащим, численность которых была увеличена до 200 тыс. человек (300 тыс. вместе с ВВС и АВХ). В войсках и в силовых структурах, где опыт старого офицерского корпуса переставал котироваться, ему на смену пришли советники из СССР. В гражданских сферах деятельности аналогичную роль помощников и старших друзей, способных дать «товарищеские советы», исполняли функционеры партийного аппарата, структура которого воспроизводила иерархию государственной администрации. Около 40 тыс. человек работали в партийных комитетах заводов, деревень, районов и комитатов. Комитеты возглавлялись секретарями, получавшими указания из центральных партийных органов и докладывавших о них соответствующим официальным лицам государственного аппарата.

Формально, как провозглашали принципы «социалистической демократии», высшим руководящим органом, определяющим политику партии, является съезд, созываемый один раз в три года. В реальности сбор тысячи или около того партийных делегатов стал в высшей степени торжественным, церемониальным мероприятием, на котором одобрялись доклады руководства партии о проделанной им работе и его же предложения относительно основных направлений деятельности на будущее. По сути, съезды превратились в безукоризненно отрежиссированную демонстрацию преданности партийных масс генеральной линии партии с непременной толикой «конструктивной критики» и бурей аплодисментов, постоянно прерывавших работу форума, особенно при всяком упоминании имен Сталина и Ракоши. Что же касалось органа, реально формировавшего политику, то даже ЦК, состоявший из 71 члена, не имел на это особых полномочий, будучи до ничтожности подавленным могуществом политбюро, пленум которого собирался на еженедельные заседания. Но и внутри этого высшего органа имелся еще более узкий круг «москвичей», наиболее приближенных к самому источнику принятия решений — к «триумвирату» (Ракоши, Герё и Фаркаш), который иногда принимал форму «квартета» (если приглашался Реваи). Именно эти деятели, благодаря их прямым связям с Москвой и постоянно получаемой ими информации о самых последних веяниях в политике советского руководства, обладали правом обсуждать и принимать решения, влиявшие на судьбы всей Венгрии. Но даже внутри этого триумвирата Ракоши, генеральный секретарь ВПТ, а позднее и председатель Народного фронта, был по иерархии выше остальных. Созданный им культ личности не имел себе равных во всем коммунистическом лагере того времени, если не считать Советского Союза.

Элита государственной партии, таким образом, взяла под свой жесткий контроль все органы однопартийного государства. Для того, чтобы удерживать это положение, и была запущена в ход машина террора и идеологической обработки населения. Основы этой системы были заложены еще в первые послевоенные годы, в период правления партийной коалиции, когда коммунистическое влияние должно было распространяться вширь и вглубь, проникая во все клетки общественной ткани. С 1949 г. эта машина была еще лучше отлажена и заработала на полную мощь. Масштабы и жестокость террора с трудом поддаются осознанию, хотя частично их можно объяснить стечением целого ряда случайных обстоятельств. Политика закрытости, избранная Советским Союзом как стратегия поведения во время холодной войны, неизбежно приводила к тому, что все ошибки и недостатки системы оправдывались активностью врагов и предателей. Психоз преследования и шпиономания стали инструментами, нагнетавшими атмосферу страха и неуверенности, в которой каждый чувствовал себя полностью зависимым от воли непредсказуемого начальства. Поскольку существовало подчинение Кремлю, даже люди, находившиеся на самой вершине партийной иерархии, не являлись исключением из правила, и во многих случаях их страстное желание доказать свою верность делу коммунизма заставляло их предугадывать в весьма преувеличенном виде пожелания Москвы.

Основной инструмент репрессий — АВХ в 1950 г. был выделен из министерства внутренних дел и сначала подчинен непосредственно Совету министров, а затем — Комитету обороны, став государственным органом, который подчинялся непосредственно тройке — Ракоши, Герё, Фаркаш, после начала войны в Корее. Постоянный штат АВХ насчитывал 28 тыс. сотрудников, расправлявшихся с непокорными личностями, с целыми группами или же с соперниками партийных лидеров по их прямым приказам. Информационным источником для них служили «показания» и донесения 40 тыс. информаторов, используемых также и политической полицией. В АВХ имелось около одного миллиона дел или досье на граждан, т. е. более, чем на 10 % населения страны, включая детей и стариков.

Массовый террор преследовал две основные цели: истребление классовых врагов в войне, которая должна была принимать все более ожесточенные формы, и очищение рядов самой партии от примазавшихся к ней элементов. Причем последнюю цель пытались достигать не только с помощью террора, но и массовыми кампаниями проверки политической благонадежности, т. е. чистками, как было, например, после слияния двух рабочих партий. Коммунистический ритуал публичного покаяния, добровольной самокритики перед собранием товарищей по партийной организации в тот период уменьшил численность объединенной партии на 350 тыс. членов. Причем из партии изгонялись преимущественно бывшие социал-демократы, которых по-прежнему презирали за соглашение, заключенное ими в 1921 г. с режимом Хорти, а также «мелкобуржуазные элементы». После того, как в процессе по «делу Райка» было покончено с «националистическим уклоном» или же с «наймитами Тито», жертвами следующей волны террора в 1950 г. стали социал-демократы (в том числе их руководство, например, Сакашич и Марошан), фигурируя во многих показательных судебных процессах. Вслед за ними меч террора в течение 1951–52 гг. обрушился на головы «доморощенных коммунистов» типа Яноша Кадара. Против большинства выдвигались стандартные и совершенно голословные обвинения в тайном сотрудничестве с полицией Хорти в межвоенные годы, в последующей шпионской деятельности в пользу Великобритании и США. К 1953 г. волна подобралась даже к таким специалистам, которые сами обслуживали машину террора, когда был арестован Габор Петер — первый шеф политической полиции. За это время было казнено, замучено до смерти, а также покончили жизнь самоубийством вследствие преследований около 80 руководящих деятелей коммунистической партии. Общее количество ревностных коммунистов, оказавшихся за тюремной решеткой, исчислялось тысячами.

Однако дело не ограничивалось тем, что революция по своему обыкновению пожирала собственных детей. Из одного миллиона граждан, состоявших на учете в органах, около 650 тыс. подверглись преследованиям и примерно 400 тыс. получили различные сроки тюремного заключения или же лагерей, отрабатывая их в основном в шахтах, в карьерах и каменоломнях. Таких шахт и разрезов было около сотни, на них работали более 40 тыс. зэков и на этих участках никогда не было недостатка в рабсиле. Кроме того, без всяких судебных процедур 13 тыс. «классовых врагов» (аристократов, бывших офицеров и чиновников, фабрикантов и т. д.) из Будапешта и еще 3 тыс. из провинциальных городов были выселены из собственных домов с минимальным количеством вещей и переселены в сельскую местность, где их заставили заниматься сельхозработами под строгим присмотром. Официальным оправданием, разумеется, стала их политическая ненадежность в период «подстрекательских происков империалистов» и «обострения классовой борьбы во всемирном масштабе». На деле, новому бюрократическому классу нравилось и вполне подходило освобожденное таким образом жилье.

Эти шокирующие цифры демонстрируют не только крайнюю бесчеловечность режима, но и его изнанку, его дегуманизирующее влияние, которое ломало судьбы и уничтожало человеческие отношения, заставляло людей переступать через себя и отрекаться от совести, разрушало гражданское общество и подлинные гражданские чувства. В атмосфере, создававшейся столь массовыми преследованиями, легко представить себе, как люди переставали доверять друг другу. И даже если они не испытывали страха в кругу семьи или среди близких друзей, то с коллегами по работе, с соседями, с одноклубниками или же с теми, с кем пели в одном хоре, да и практически с любым человеком, с кем им приходилось заговаривать или сталкиваться, они должны были проявлять крайнюю осторожность. Внезапные исчезновения знакомых порождали сомнения и вызывали страх по отношению к режиму. В результате многие начинали испытывать к нему едва скрываемую ненависть, тогда как страх заставлял их проявлять внешние признаки согласия и даже солидарности с ним. Из-за этого многие люди испытывали кризис личности и самоуважения, что лишь опустошало их и усиливало чувство горечи. Тот факт, что народная демократия, действуя якобы в интересах народа, совершала самые ужасные преступления против этого самого народа, и при этом никто не осмеливался задавать какие-либо вопросы, лишь усугублял те ощущения потерянности и боли, которые столь разительно противоречили официально распространявшемуся образу нового порядка как воплощения всего самого благородного в истории человечества. И, наконец, пропасть между официально провозглашаемой высшей формой демократии и реальной беспомощностью людей, не имевших возможности хоть как-то противостоять явным нарушениям ее элементарных основ, привила аполитизм всему народу в это в высшей степени политизированное время, отвратив людей от общественной деятельности в атмосфере напыщенного вранья о приоритетности коллективных, общественных ценностей.

Полная перековка человека как гражданина также была основной задачей образовательной и культурной политики государства. Самые важные шаги по обретению монополии в сфере идеологии были предприняты коммунистами в процессе национализации церковных школ и отмены обязательных уроков богословия. Тем не менее, коммунисты нуждались и в последующих шагах, чтобы сократить влияние церкви, которое, по их верным оценкам, было еще очень велико, и установить контроль над священнослужителями. Во-первых, от духовенства потребовали присяги на верность новой конституции. Когда же высшие чины католического духовенства отказались от подобной процедуры, началось новое наступление «на пятую колонну империализма» (очередное клише, означающее то же, что и «церковная реакция»). Благодаря вмешательству покорных режиму священников, которые высказались против «политики холодной войны», проводившейся папской курией, и которые поэтому приобрели известность как «мирные попы», Йожеф Грёс, архиепископ Калочи, по рангу уступавший только Миндсенти, согласился подписать в августе 1950 г. договор, признающий политическую систему Венгерской Народной Республики и гарантирующий, что религиозные чувства людей не будут использоваться духовенством в целях ослабления этого режима. Монашеские ордены были распущены, за исключением одного женского и трех мужских монастырей, монахи которых преподавали в нескольких школах начального и среднего образования, не подпавших под национализацию. Поскольку большинство епископов все равно не спешили присягать на верность режиму, Грёс и еще несколько человек были посажены в тюрьму после очередного показательного процесса в июне 1951 г. Был также создан специальный Комитет по делам религии, наделенный полномочиями назначать на должность и снимать всех церковных иерархов, а также осуществлять общий контроль над деятельностью духовенства с помощью министерских комиссий. После этих мероприятий церковь утратила всякую самостоятельность, осталось только глухое сопротивление со стороны отдельных священников всевластию «мирных попов».

Но еще до уничтожения автономии церквей была разрушена другая ключевая для интеллектуальной жизни организация — Венгерская академия наук. Октябрьский переворот 1949 г. смогли пережить очень немногие из ее членов, перенесших даже начальный период, когда власти пытались чинить им препятствия и всячески нарушали их права. В октябре штат сотрудников академии был сокращен вдвое. Поменялся состав и сократилось число отделений. Цель была ясна: создать карманную научную организацию, очищенную от политически проблемных и незрелых элементов. Три четверти из сокращенных сотрудников были членами академии, принятыми еще до 1945 г. Особенно пострадали отделения общественных и социальных наук, считавшиеся наиболее трудно воспитуемыми. Их сократили на две трети как по количеству сотрудников, так и по числу институтов. Верность учению марксизма-ленинизма стала главным критерием, на основании которого старым академикам дозволялось сохранять свои звания и должности, а новым — их приобретать, продвигаясь вверх по только что внедренной иерархической научной лестнице советского образца.

Основной задачей всей культурной политики нового режима, особенно его системы образования, являлось обеспечение учению марксизма-ленинизма господствующего положения в общественном сознании. На это уходили значительные финансовые средства, уступавшие разве что расходам на оборону. Количественные преобразования в этой сфере были налицо и они были существенными. В 1954 г. без учета тех, кто обучался в вечерних школах, число учащихся в Венгрии (130 тыс.) почти в два раза превысило максимальные довоенные показатели. А студентов вузов, в том числе и совершенно новых, стало в три раза больше (33 тыс.). Официально пропагандировавшаяся активная жизненная позиция порождала новые стимулы социального поведения в еще не сложившемся обществе. Молодые люди крестьянского или же пролетарского происхождения, перед которыми прежде были закрыты двери университетов, теперь составили более половины венгерских студентов. Рост студенчества не сопровождался столь же стремительным ростом преподавательского состава, и, наряду с другими факторами, это также стало причиной снижения образовательных стандартов. В результате в этот период высшие учебные заведения оказались вынужденными выпускать в массовом порядке полуобразованных специалистов, пополнявших ряды интеллигенции. Взрослое образование, нацеленное на воспитание собственной «рабочей интеллигенции», которая могла бы эффективно управлять общественными и производственными процессами, закрепило указанную тенденцию. Более того, сами участники этой акции весьма часто не выдерживали тяжести возложенных на них задач и новых обязанностей.

Программа обучения на всех уровнях усиленно внушала учащимся, что их главная задача заключается в том, чтобы вырасти достойными строителями социализма, твердо отстаивающими марксистско-ленинские взгляды и ценности от влияния реакционной, идеалистической, религиозной идеологии. Эта задача обусловила необходимость заменить все традиционные учебники. Причем подготовка новых учебных пособий происходила под пристальным вниманием соответствующих партийных органов. Наряду с изданием собственных учебников издавалось множество переведенных с русского брошюр, которые также рассматривались, особенно в вузах, в качестве учебных и научно-методических пособий (призванных заменить сугубо специализированные труды в списках рекомендованной литературы). Преподавание иностранных языков в школе ограничивалось изучением русского языка, причем ставшего обязательным с пятого класса начальной школы, несмотря на полное отсутствие подобной традиции и квалифицированных учителей. В университетах и колледжах были созданы кафедры и отделения марксизма-ленинизма, дабы донести до всех студентов свет «нового Евангелия», тогда как масса профессоров и преподавателей, не способных правильно его исповедовать, решительно изгонялись. В святая святых новой науки — в храм диалектического и исторического материализма, а также к истории коммунистических партий СССР и Венгрии, разумеется, допускались только слушатели высшей партийной школы — той кузницы, где ковались избранные, надежные кадры номенклатуры.

Партия не упускала из виду и досуга молодежи, направляя его в нужное русло даже во время отдыха и веселых забав. Она организовывала летние лагеря, турпоходы, спортивные соревнования, специальные городки и даже «Пионерскую железную дорогу». Пионерское движение было создано в 1946 г. в качестве альтернативы, а затем и замены движения бойскаутов для детей в возрасте до 14 лет. Для тех, кто был старше 14 лет, в 1950 г. организовали Союз рабочей молодежи. Задачей обеих организаций являлось воспитание здоровой, жизнерадостной молодежи, способной преодолевать те трудности, которые будут встречаться на пути построения социализма. По той же причине поощрялись и массовые занятия физкультурой. Ежегодно в соревнованиях на призы движения «Готов к труду и обороне», проводившихся по всей стране, принимало участие полмиллиона юношей и девушек. Что касалось самого спорта, то сенсационные результаты, достигнутые венгерскими спортсменами в некоторых видах программы на Олимпийских играх 1948 и 1952 гг., а также триумфальные победы «золотой футбольной команды» Венгрии на стадионах Европы, весьма различно воспринимались властями страны и самим населением. Для верхушки достижения в спорте обладали огромной пропагандистской ценностью, доказывавшей превосходство социалистической системы, и поэтому громко ею превозносились и щедро субсидировались. Народ видел в спорте возможность по-своему расквитаться за недавнее унижение нации, как способ хотя бы на время забыть об отвратительном настоящем и испытать подавляемое чувство подлинной национальной гордости.

Все остальные сферы культуры в широком смысле этого слова также были в высшей степени политизи- рованы: ежедневными политинформациями и политзанятиями с чтением статей из газеты «Сабад неп» — центрального органа печати ВПТ, и их обсуждением в свете проводимой партией политики на производстве официальная идеологическая обработка рядовых граждан отнюдь не ограничивалась. Все праздники, включая религиозные, были превращены в общественные мероприятия и «наполнены прогрессивным содержанием». События революции 1848 г. интерпретировались в качестве исключительно плебейского, народного движения, и 15 марта стал днем присуждения Премии Кошута — недавно установленной высшей официальной награды в Венгрии. 20 августа (прежде этот день связывался с именем Иштвана I Святого), был переименован в День Конституции и стал отмечаться как дата «основания нового венгерского государства». Санта Клаус стал Дедом Морозом, а Рождество — Праздником елки. Кинотеатры и кинозалы быстро растущих «домов культуры» показывали в основном советские воспитательные фильмы, а также подражания им, произведенные в других «дружеских странах». В этой массовой киноиндустрии бесследно растворился и венгерский кинематограф, несмотря на то, что он пережил столь многообещавший экспериментальный период неореализма в первые послевоенные годы и несмотря на то, что в его распоряжении имелось немало первоклассных актеров, заслуживавших совершенно иной участи. Ученики Кодая занимались сочинением маршей, сонат и кантат, в которых восславлялся новый строй. «Буржуазная» классика и произведения всяких других «ретроградов» были изъяты из библиотек и убраны с книжного рынка, который заполнился нескончаемым потоком учебно-воспитательной литературы, представлявшей собой в основном произведения оракулов марксизма, их интерпретации и другие агитационно-пропагандистские материалы. Периодика и издательства стали выпускать однородную продукцию. Кофейни были закрыты как пережитки декадентского буржуазного образа жизни. Осуждались и писатели, для которых кофейни были как бы вторым домом и которые теперь оказались обреченными на молчание. Среди них: Немет с его призывом идти «третьим путем», великолепные лирики Милан Фюшт и Шандор Вёреш, публиковавшиеся прежде в «Нюгат», и многие другие. Даже Лукач, когда он отошел от политики, потому что не смог смириться с подлостью и пошлостью показательных процессов, стал объектом официозной критики, равно как и романист Тибор Дери, исповедовавший социалистические убеждения, но сам создававший слишком мудреную прозу, чтобы она могла отвечать требованиям «социалистического реализма» в представлении Реваи — нового диктатора вкуса. Некоторые писатели предпочли делать то, что от них ожидали: схематические художественные произведения, в которых воспевалась борьба масс за триумф социализма, внушавшая читателям энтузиазм и оптимизм. Даже лучшие из литераторов, которым разрешали печататься, были вынуждены выдавать подобные поделки либо изредка, либо почаще, а многие их читатели ломали головы, пытаясь найти в их произведениях какой-то тайный смысл, который, как они были уверены, скрывался между строк. Некоторые из авторов создавали шедевры, которые, однако, оставались в ящиках их письменных столов, как и отдельные полотна первоклассных живописцев, хранившиеся в студиях, подальше от чужих глаз, в то время как проходные их работы могли украшать стены самых престижных и монументальных общественных зданий, также возводимых по проектам подчас очень одаренных архитекторов, об истинном масштабе таланта которых оставалось только догадываться.

Предполагалось, что искусство и культура должны отражать героические усилия и успехи рабочего класса в деле построения более совершенного общества и стимулировать его на достижение все новых и новых высот. «Предела нет — только звезды в небе» — таков был любимый лозунг Ракоши. После «года решительного перелома» у коммунистов практически не было проблем с доведением до конца национализации в промышленности и в сфере обслуживания. 28 декабря 1948 г. они объявили о переходе в государственную собственность всех предприятий с числом занятых свыше 10 человек. Теперь те предприятия, что оставались в частном секторе, полностью теряли рентабельность, за исключением отдельных мастерских по ремонту. Поскольку трехлетний план был выполнен, эта мера стала частью стратегического замысла, обеспечивавшего успех первой пятилетки, начатой в январе 1950 г. Эта пятилетка должна была «заложить основы социализма», ускорив процесс социалистической индустриализации и переход к кооперативным формам ведения сельского хозяйства. Обе эти задачи слепо копировали советский опыт 1930-х гг., когда (частично добровольная) международная изоляция Советского Союза подпитывала сталинскую одержимость создать солидную тяжелую промышленность как базу для модернизации страны. Трудности с селом, которое не так-то легко было подчинить своей воле, тоже породили маниакальное стремление разорвать плотную социальную ткань деревенского общества, безжалостно разломав сложившиеся здесь отношения собственности. Холодная война, особенно в связи с созданием НАТО и с началом войны в Северной Корее (1950–51), казалось, оправдывала обе цели, связанные с достижением экономической самообеспеченности, усилением оборонного потенциала и «переносом классовой борьбы в деревню», чтобы защитить ее от классового врага — кулака. В принципе «кулаками» называли более или менее зажиточных крестьян, владевших хотя бы немногим более 40 акров земли. Однако в действительности клеймили кого ни попадя, особенно тех, кто для партии представлялся политически нежелательным элементом.

С целью превратить Венгрию, по словам уверенного в своих силах министра экономики Герё, за пять лет в «страну железа и стали» беспрецедентная четверть, а быть может, и треть национального дохода была реинвестирована в производство, причем почти половина капиталовложений досталась тяжелой промышленности (горнодобывающая, энергетика, металлургия и машиностроение). В результате темпы роста в тяжелой промышленности (20 % годовых) превзошли все межвоенные показатели, и к 1954 г. объем выпускаемой продукции в три раза превысил уровень 1938 г., причем доля промышленности поднялась с одной трети до более, чем половины. Конечно, эти впечатляющие цифры серьезно не дотягивали до 200 % совокупного прироста, первоначально установленного партией в качестве цели (причем партия, очарованная магией чисел, в 1951 г. подняла эту планку до еще более нереальной цифры — 380 %). Однако основные просчеты этой чрезвычайно однобокой стратегии развития состояли в долгосрочном экономическом дисбалансе, который приходилось компенсировать даже в период перехода после 1989 г. Дело в том, что подобная стратегия в стране, довольно бедной по запасам природных ископаемых, привела к созданию отраслей промышленности, в буквальном смысле пожирающих ее энергетические мощности и сырье. Побочным эффектом такой стратегии стала также еще большая зависимость Венгрии от Советского Союза в тот период, когда все ее экономические связи с Западом были полностью нарушены, а новые со странами СЭВ еще не установились. В то же время производство в легкой промышленности, которая не нуждалась в привозном сырье, не развивалось, а позднее даже стало сокращаться; развитию же современных отраслей промышленности (электроника, точное машиностроение, телекоммуникации и т. д.), нуждавшихся не столько в сырье, сколько в квалифицированных кадрах, — отраслей, имевших в стране солидную традицию и приличную базу и переживавших повсюду период стремительного прогресса, не уделялось никакого внимания. Подобные технические мелочи, тем не менее, не могли сдержать могучей поступи Строителя социализма, шагавшего десятитысячными отрядами на «бои за уголь» и «битвы за сталь» в заводские ворота таких индустриальных гигантов, как Металлургический комбинат им. Ракоши (новое название комбината «Манфред Вайс»), или на предприятия металлургического комплекса в Сталинвароше (Городе Сталина) и на дюжины им подобных чудовищ, возведенных в течение буквально нескольких лет вместе с ужасными поселками, выраставшими вокруг них и называвшимися современными городами.

Военизированные понятия типа «битва», «отряды» не были чисто метафорическими: план производства расписывался по всем уровням сверху вниз вплоть до мелких производственных подразделений (сколь бы ни был этот план далеким от реальности). Им регулировалось даже внутреннее распределение рабочей силы. Это обусловливалось дефицитом рабочих рук в этот период, несмотря на то, что в течение первой пятилетки с безработицей было полностью покончено. Поэтому даже переход с работы на работу без официального разрешения мог наказываться как действие, «противоречащее интересам плана экономического развития» (по этому обвинению в 1951–52 гг. в судах было рассмотрено 15 тыс. уголовных дел). Искусственно раздутая тяжелая промышленность поглотила 120 тыс. бывших безработных и 160 тыс. прежде никогда не работавших женщин, не говоря уже о крупных стройках, на которых нашли работу около 350 тыс. селян, бежавших от насильственной коллективизации в аграрном секторе. И все же из-за низкой эффективности промышленность испытывала постоянный дефицит рабочей силы. Частично это вызывалось еще и тем, что страсть к грандиозным новым проектам ослепляла руководство, и оно совершенно не уделяло внимания таким видам деятельности, как ремонтные или реновационные работы. Кроме того, исключительно количественные параметры планирования привели к невероятным объемам выпуска низкокачественной продукции, выходившей из-под рук венгерских «передовиков производства», подражавших легендарному Стаханову в процессе заимствованного у СССР «социалистического соревнования».

К лету 1948 г., когда Ракоши, пользуясь военизированной лексикой, объявил войну крестьянам-собственникам, на селе было менее 500 коллективных хозяйств, созданных на добровольной основе. В целом, эти хозяйства владели всего 100 тыс. акров пахотных земель, так как вошедшие в них 13 тыс. крестьян были в основном малоземельными, рассчитывавшими путем объединения улучшить собственное материальное положение. Принимать и далее столь безрадостные, с точки зрения коммунистов, результаты они не могли и поэтому осенью 1949 г. была развернута массированная кампания по отчуждению крестьян от только что обретенной ими земли. Кампания эта велась с использованием всевозможных способов, причем самыми распространенными стали увеличение налогов и различных выплат, замена земельных наделов, а также принуждение к сдаче произведенной продукции, не считая административных и полицейских мер воздействия на оказавших сопротивление. Земельный налог с 1949 по 1953 г. вырос в три раза даже без тех дополнительных платежей, которые должны были платить примерно 70 тыс. крестьян, занесенных в кулацкий список. Попавшие в этот список подвергались не только беспрестанному поношению, но и социальной дискриминации: им не разрешалось заниматься общественной деятельностью и свободно пользоваться общеобразовательными учреждениями. И в добавление ко всему четверть всех пахотных земель в стране подлежала принудительному обмену. То есть для выравнивания владений кооперативов, чтобы их легче было обрабатывать, крестьяне были обязаны отдавать им свои земли, получая взамен равные площади в других местах. Это неизбежно приводило к потере крестьянами наиболее плодородных земель. В результате земля перестала быть надежной собственностью. Поэтому многие крестьяне либо вступали в кооперативы, либо вообще бросали сельское хозяйство. Однако в массе это приводило к пренебрежению землей: владельцы перестали вкладывать силы и средства в свои наделы, которые завтра возможно станут чужой собственностью, что не могло не отразиться на их урожайности. И, наконец, самое главное — крестьян обязали сдавать свою продукцию через систему централизованных поставок по ценам, которые значительно уступали не только ценам свободного рынка, но и были существенно ниже ее себестоимости. К тем, кто по той или иной причине срывал поставки, обязательно наведывались представители властей, и крестьян преследовали за то, что они «подвергли опасности общественное снабжение». В 400 тыс. случаев судебных разбирательств было установлено, что обвиняемые «прятали» запасы продовольствия. «Зачистка амбаров» под наблюдением сотрудников АВХ стала повседневной процедурой в жизни сельской Венгрии, особенно в 1951 и 1952 гг., когда низкие урожаи накалили обстановку до предела.

В годы запугиваний и репрессий количество кооперативов увеличилось до пяти с лишним тысяч хозяйств, а число их членов — до 380 тыс. человек к 1953 г. Однако даже с учетом тех, кто вообще ушел из деревень, большинство крестьян все же остались частниками. Они сохранили две трети всей пахотной земли, тогда как остальная была разделена между кооперативами и государственными сельхозпредприятиями. Крестьянство пережило трагедию, но не в тех масштабах, которые следовало ожидать исходя из действий партии. Хуже всего было то, что мучительные преобразования венгерского села имели ужасные последствия для развития аграрного сектора. Площади возделываемых земель сокращались год от года; производительность уменьшалась в результате неэффективного использования техники, собранной на специальных машинно-тракторных станциях, истощения почвы и бессмысленного расхода удобрений, а также массовой замены квалифицированных специалистов по агротехнике необразованными (или в спешном порядке подготовленными) крестьянами на ключевых должностях. После короткого периода свободной торговли Венгрия в 1951 г. вновь «подсела» на карточную систему распределения по широкому набору продуктов питания.

Поскольку дела в сельском хозяйстве шли, в лучшем случае, неблестяще, значительный рост национального дохода на душу населения в течение первой пятилетки в основном достигался за счет промышленного роста. При значительных объемах реинвестиций не было ничего удивительного в том, что наблюдалось уменьшение объемов потребления и снижение уровня жизни. Таким образом, уравнительные тенденции, свойственные режиму, проявлялись, прежде всего, в уравнивании по нищете, по нижнему пределу. Доходы новой элиты, например, руководства предприятий, всего в два раза превышали жалованье школьных учителей и в три-четыре раза зарплату самых низкооплачиваемых неквалифицированных рабочих, жизненный уровень которых, в свою очередь, был несколько выше или ниже установленного прожиточного минимума. И в эту последнюю категорию тружеников могла входить почти половина всего населения.

Как и во всех других сферах, развитие системы социального обеспечения (способы управления которой были идентичны любому другому подразделению в командной экономике, ставившей конкретные цели и разрабатывавшей планы) оценивалось также исключительно по количественным показателям: ею охватывалось постоянно возраставшее число граждан, получавших пенсию или же пользовавшихся бесплатным медицинским обслуживанием, несмотря на его качество. И хотя медицинская статистика показывала некоторое улучшение в области здравоохранения, жилищное строительство и система распределения жилья не могли справиться с наплывом людей в новые индустриальные центры. Квартплата в жилищном секторе, национализированном в 1952 г., была чисто символической, однако, при этом состоянию жилого фонда уделялось не больше внимания, чем состоянию оборудования на промышленных предприятиях.

Без всяких сомнений, партия, помимо всего прочего, выступала и как огромная машина для благодеяний, у которой можно было выслужить бесценные дары (в основном продвижение по службе и т. п.); члены партийной бюрократии пользовались различными услугами и привилегиями, соответствовавшими их рангу. Для высших эшелонов сюда входили проживание в просторных особняках на Холмах Буды, наличие пресловутого черного лимузина со шторками, спецшкола для детей, бесплатные предметы роскоши из спецмагазинов, отдых в закрытых санаториях. И все это в странном и явном противоречии с исповедуемыми идеалами равенства и постоянными призывами к еще более строгому аскетизму во имя славного будущего. Воистину, это было общество, в котором все были равны, за исключением некоторых более равных, чем все остальные.

Отвращение к культу личности и к идеологическому террору, ненависть к полицейскому насилию, недоумение, вызываемое абсурдностью экономического планирования, и гнев, рождаемый его аномалиями, непреходящее раздражение и полное разочарование в режиме правления — в целом, все это было эмоциями, иногда выплескивающимися в процессе забастовок, эмоциями, которые были характерны почти для всех слоев венгерского населения к тому времени, когда 5 марта 1953 г. умер Сталин. Эта смерть спасла Венгрию, да и весь регион от трагических последствий еще одной волны террора, которая поднялась в Советском Союзе за несколько месяцев до кончины вождя и которую компартии были бы должны «импортировать» в свои страны. Повсеместно начавшаяся борьба за власть и ее исход привели к очень важным изменениям в тоне и в методах, если не в содержании коммунистических режимов. Из двух основных соперников за сталинское наследие и наводивший ужас министр внутренних дел Лаврентий Берия, и Председатель Совета Министров СССР Георгий Маленков — оба ратовали за перемены. После того как первого расстреляли в 1953 г., а второго сняли с должности в 1955 г., их соперник Никита Хрущев при поддержке Анастаса Микояна продолжил антисталинскую линию в противовес министру иностранных дел Молотову. Борьба за власть в «центре империи», как камень, брошенный в воду, вызвала немедленное круговое волнение во всем политическом пространстве, в основном принявшее вид смены кадров в «провинциях», включая Венгрию. Но этим дело не ограничилось: с разрешения, а фактически по настоянию Москвы, во всем советском блоке начался процесс «десталинизации».

Новые хозяева Кремля исходили в основном из понимания того, что гонка вооружений заставляет Восток идти на неизмеримо большие жертвы и прилагать неимоверные усилия по сравнению с Западом, что, в конечном счете, подрывало внутреннюю стабильность восточного лагеря. При этом возраставшее недовольство народов террором и советской эксплуатацией создавало такую ситуацию, когда компартии, сами ослабленные бессмысленными чистками, уже не могли удержаться у власти, не подкрепив свой авторитет экономическими мерами, которые могли бы поднять жизненный уровень населения и обеспечить стране несколько большую самостоятельность. А этого, в свою очередь, было невозможно достичь без серьезного сокращения военных расходов и соответствующего изменения своей внешнеполитической доктрины. Было признано, что угроза прямого столкновения между «империалистическими поджигателями войны» и «миротворцами» из социалистического лагеря не является столь уж неизбежной, что возможно и их «мирное сосуществование». Ракоши, который с 1952 г. стал также и премьер-министром, не уловил новых веяний. Он думал, что скоро, как только завершится борьба за власть в Кремле, все станет «на свои места», и поэтому предпочел ничего не менять в Венгрии. Для ознакомления с «новым курсом» в середине июня 1953 г. его вызвали в Москву, и там в присутствии всех членов партийно-правительственной делегации в унизительной форме советскими руководителями ему был сделан выговор за ту политику, которую он проводил, не просто подражая их прежней манере поведения, но и вследствие их прямых наставлений. Ему указали на недопустимость культа личности, террора, бессмысленной индустриализации и насильственной коллективизации в сельском хозяйстве, а также ужасающе низкого жизненного уровня народа.

Наступила пора самому Ракоши и всему «квартету» выступить с актом ритуальной самокритики, что они и сделали на пленуме Центрального Комитета партии 27–28 июня 1953 г. В резолюции пленума отмечался вред, нанесенный культом личности, нарушениями принципа коллективного руководства и демократических норм в самой партии, и признавалась необходимость исправить это положение, которое получило столь критическую оценку в Москве. В соответствии с требованиями Кремля Ракоши сложил с себя полномочия премьер-министра. На этой должности его заменил Имре Надь, который из-за особого мнения по поводу коллективизации в 1949 г. попал в немилость и, хотя и смог постепенно вновь вернуться в руководство партии в течение последующих лет, остался незапятнанным кампаниями террора. Публикация новой программы правительства и отставка Ракоши вызвали всеобщее ликование, если не считать узких партийных кругов. Что касалось перемен в целом, то в сельской местности они праздновались широко, тогда как большую часть горожан одолевали смешанные чувства радости и неверия (сочетающиеся в разных пропорциях в зависимости от позиции конкретного человека). Среди «нового среднего класса» кадровых выдвиженцев царило немалое смятение, поскольку они не могли предсказать, куда повернет Москва: подержит она Надя или сохранившего за собой пост генерального секретаря ВПТ Ракоши в сложившейся ситуации раздвоения власти. В любом случае, как и обещалось в правительственной программе, Надь за 21 месяц своего пребывания в должности сумел многое исправить и улучшить по существу. Это вполне оправдывало то определение, которое закрепилось за этим периодом: «новый курс», или «оттепель».

Первый крупный блок поправок относился к инвестиционной политике. За счет сокращения капиталовложений в тяжелую промышленность восстанавливалась экономически более целесообразная структура производства, соответствовавшая национальной специфике Венгрии и приведшая к росту производства товаров народного потребления. Несколько очень крупных инвестиционных проектов были полностью отвергнуты; десятки специальных решений (в основном направленных на снижение цен до 40 % и повышение заработной платы в среднем на 15 %) были приняты во второй половине 1953 г. и в начале 1954 г. с целью повысить покупательную способность населения. И, самое главное, целый ряд решений относился непосредственно к положению дел в сельском хозяйстве: объемы обязательных поставок различных видов продукции были уменьшены для крестьян на 15–40 %; цена на них устанавливалась на три года вперед; практика принудительной коллективизации была прекращена, и, более того, крестьяне получили право свободно выходить из кооперативов. За год число таких крестьян, а также посевные площади уменьшились на одну треть.

«Оттепель» отчетливее всего проявилась в идеологической и интеллектуальной сфере. Хотя в стране и сохранялась практика частых собраний и митингов, они перестали быть формальными церемониями. Люди теперь не собирались принудительно через определенные промежутки времени для того только, чтобы скандировать имена Сталина и Ракоши и выражать всевозможными способами свою преданность партии. Стало складываться впечатление, что на этих собраниях можно было обсуждать реальные проблемы. Именно таким образом новая ситуация отражалась в периодике и в литературе. В редколлегии ежедневной партийной газеты «Сабад неп», в частности, появились соратники премьера И. Надя, которые обновили язык газеты и привнесли критически трезвый тон. Обреченные молчать писатели и поэты (Ласло Немет, Шандор Вёреш, Леринц Сабо, Янош Пилински, Миклош Месей, Геза Оттлик и Арон Тамаши среди прочих) могли вновь вернуться на литературную сцену, воссоединившись на ней со своими кающимися коллегами, которые пошли в услужение режиму (типа Золтана Зелка), а также с молодыми авторами (Ласло Надь, Ференц Юхас, Шандор Чоори, Ференц Шанта, Иштван Чурка, Эндре Фейеш), вместе с которыми они сумели сделать правдивость главным критерием художественности. Союз писателей и его еженедельник «Ирадалми уйшаг» («Литературная газета») стали одним из важнейших культурных центров, вокруг которых объединялась интеллигенция, стремившаяся еще более расчистить пространство, чтобы легче было дышать и чтобы достичь всестороннего осмысления подлинной ситуации в стране. С начала 1956 г. еще одним таким центром стал «Кружок им. Петёфи», состоявший в основном из молодежи. Члены этого кружка собирались для публичных осуждений всех злоупотреблений прошлых лет и для обсуждения вопросов обновления социализма. Большая часть сторонников «революции умов», начавшейся в 1953 г., были членами партии, верными тем идеалам, в которые они искренне уверовали после 1945 г. Идеализируя своих вождей, они никак не могли поверить в их измену этим идеалам, пока это не вскрылось силой изменившихся обстоятельств. Сильное разочарование и самоосуждение превратили их в самых яростных и бескомпромиссных критиков преступлений сталинизма. В то же время они были убеждены, что этих преступлений можно было избежать, если бы коммунистическая система базировалась на принципах, родственных инициативам Надя.

И действительно, в царстве террора начались послабления, как только Имре Надь стал премьером: лагеря и зоны были закрыты, депортированные могли вернуться в родные места (хотя и не в родные стены своих домов). Деятельность АВХ была строго ограничена. Но при этом указы об амнистии распространялись только на определенные группы репрессированных. Пересмотр приговоров коммунистам, чьи имена были опозорены показательными процессами, также начался, но стал мучительно медленным процессом: Кадар был освобожден лишь в июне 1954 г., Райк не был реабилитирован вплоть до ноября 1955 г., бывшие вожди социал-демократии вышли из тюрем весной 1956 г., а около 200 из более, чем 700 репрессированных политических деятелей левого толка были реабилитированы только в 1962 г. Причем все эти перечисленные выше категории товарищей считались более привилегированными, чем осужденные члены партий, никогда не сотрудничавших с коммунистами. С последних вина в предполагаемых преступлениях была снята лишь после 1989 г.

Разумеется, имелись могучие силы, заинтересованные в подобном затягивании дела, и не было ничего удивительного в том, что они сгруппировались вокруг Ракоши, чья персональная ответственность (в то время понятная только для очень узкого круга партийных лидеров) должна была вскрыться даже при не самом последовательном анализе показательных процессов. В определенной мере, признав свою вину, Ракоши, тем не менее, главные обвинения обрушил сначала на голову бывшего шефа АВХ Габора Петера, а затем, в 1956 г., на Фаркаша, в то время как он сам и вся его клика делали все что могли, чтобы заблокировать не только процесс реабилитаций, но и реализацию всего «нового курса». В отличие от И. Надя, который взялся за исправление ошибок, указанных Москвой, потому что сам был убежден в своевременности этих мер и хотел превратить их в несущие опоры реформированного и очеловеченного коммунизма, Ракоши неохотно подчинился приказам и терпел все, пока не почувствовал, что пришло время нанести ответный удар.

Глубокий раскол в партии по этим двум позициям стал совершенно очевидным к 1954 г. Не обращая внимания на то обстоятельство, что И. Надь во время своего визита в Москву в апреле 1954 г. получил одобрение на проведение избранной им линии, тогда как политика самого Ракоши постоянно отвергалась Кремлем, генеральный секретарь систематически занимался подрывом авторитета Надя, критикуя в основном его экономические решения. И действительно, в результате проводимых реформ и смены экономических приоритетов сократилось число рабочих мест, а также упала производительность труда. Дисциплина труда, державшаяся прежде исключительно на строгости, не способствовала формированию сознательности у трудящихся, и они стали хуже работать, как только исчезло принуждение. Ракоши сумел укрепить свои позиции в Центральном комитете и увеличил число своих сторонников в политбюро. Надь попытался противопоставить этому усилению реорганизацию Народного фронта с привлечением различных социальных слоев и объединений как общей платформы для всех приверженцев «коммунистических реформ». Под новым названием Отечественный народный фронт начал работать в конце октября 1954 г.

Вскоре, однако, позиция И. Надя ослабела, а затем и вообще оказалась проигрышной в связи с отставкой в Москве его покровителя Маленкова. В январе 1955 г. Надь был осужден Хрущевым и его коллегами за «радикализм» проводимых им реформ. Ему было приказано исправить допущенные «ошибки». Все это стало причиной болезни Надя, чем и воспользовался Ракоши, выдвинув против него обвинения в «правостороннем уклоне» и в «националистических тенденциях», на основании которых его и заставили уйти в отставку 18 апреля 1955 г. Преемником Надя стал Андраш Хегедюш — молодой человек, которого и Ракоши, и Герё считали вполне сговорчивым.

Новая волна насильственной коллективизации в сельском хозяйстве и резкое увеличение числа политических заключенных после некоторого их сокращения стали наиболее заметными признаками процесса ресталинизации, не считая волны партийной чистки, которая к концу 1955 г. коснулась и самого Надя. Не желая изображать раскаяние в акте самокритики, он отошел от общественной жизни и занялся мемуарами, пытаясь на бумаге запечатлеть свои мысли относительно реформаторского коммунизма. Однако полный возврат внутренней политики Венгрии к ситуации до 1953 г. находился в прямой зависимости от дальнейшей эскалации холодной войны. Для этого СССР должен был ужесточить свою позицию, как и рассчитывал Ракоши. Однако этого не произошло. И хотя в ответ на вступление Западной Германии в НАТО, а также с целью дать законные основания продолжавшемуся присутствию советских войск в Румынии и Венгрии после подписания неминуемого договора по Австрии 14 мая 1955 г. была создана Организация Варшавского договора о дружбе и взаимной помощи между государствами «народной демократии», этот шаг являлся, скорее, политическим, одним из способов добиться верности от его участников, нежели реальным движением к военной конфронтации с Западом, которой Хрущев хотел избежать. Его покаянный визит в Белград (а также его настойчивые просьбы, чтобы туда же приехали и венгерские лидеры) в конце все того же мая, женевские переговоры с западными руководителями в июне 1955 г. и в особенности резолюции XX съезда КПСС в феврале 1956 г. — все это свидетельствовало о том, что Кремль уже отказался от политики поддержания гонки вооружений в прежнем темпе, так как не видит возможности сохранить необходимый для этого метод террора. И хотя, приехав из Москвы со съезда, Ракоши заявил, что убедился в том, что нет никакой необходимости возвращаться к кампании «социалистической законности», те граждане, которые тайно слушали запрещенную властями радиостанцию «Свободная Европа», вещавшую из Мюнхена, знали об Отчетном докладе и «секретной» речи Хрущева, в которых он говорил о необходимости десталинизации, о терпимости по отношению к многообразию «национальных путей» к коммунизму, о мирном сосуществовании двух «мировых систем».

Подобный сценарий развития событий вдохновил коммунистов-реформаторов, которые, группируясь вокруг Надя, в это время сплотили свои ряды и создали «партийную оппозицию». Среди ортодоксов, напротив, начались разброд и метания, усиленные тем, что само партийное руководство никак не могло определиться со своей генеральной линией. Оно не осмеливалось бросить вызов Москве, но и не желало следовать за нею. В прессе вновь стали появляться откровенные материалы, подливая масло в огонь полемики, которая считалась провокационной, вызывала официальные упреки, предупреждения и даже угрозы, но не аресты. Дискутировали повсюду. Особое значение приобрели дебаты, организуемые кружком Петёфи весной и в начале лета 1956 г. перед многотысячными аудиториями. И хотя эти диспуты по идее должны были ограничиваться кругом специальных тем, в частности вопросами историографии, философии или свободы слова, они вызывали настоящую бурю. Участники решительно критиковали политику последних лет и требовали установить меру персональной ответственности за ее проведение. Также зазвучали требования о реабилитации Имре Надя, возврате к его программе и о снятии Ракоши. Власти на деле попытались осуществить некоторые из пунктов «нового курса»: они пошли на ряд материальных уступок, дали обещание соблюдать законность и освободить больше заключенных. Ракоши сдал Фаркаша и даже признал себя частично виновным за организацию показательных процессов. Это не помогло погасить недовольство, и тогда он обратился к давно испытанному методу: 30 июня был созван пленум ЦК и принята резолюция, осуждавшая подрывную деятельность кружка Петёфи. Ракоши также призвал к ликвидации «заговора» Надя и его последователей.

Однако без поддержки из Москвы он не решался действовать. Но, когда Москва сделала свой ход, оказалось, что она играет в пользу противника. Там, наконец, поняли, что Ракоши — помеха, что его стремление действовать старыми методами совершенно несвоевременно: всего через несколько дней до пленума значительно менее взрывоопасная ситуация в Польше завершилась бунтом рабочих Познани, который пришлось подавлять 28 июня с помощью армейских подразделений, устроивших настоящую бойню. Микоян быстро был направлен в Будапешт с инструкциями обеспечить снятие Ракоши, который 21 июля 1956 г. был освобожден от всех своих обязанностей «по состоянию здоровья» и отправлен на лечение в Советский Союз (где и умер в 1971 г.). Вместо него генеральным секретарем партии стал Герё, а недавно реабилитированные жертвы чисток, например, Кадар и Марошан, были введены в состав политбюро. Надю было предложено вернуться в правительство ценой признания собственных ошибок, но он не собирался этого делать.

В Кремле явно и весьма ошибочно полагали, что после снятия Ракоши все вернется на круги своя. Его замена другим ветераном-сталинистом нисколько не умиротворили ни венгерскую партийную оппозицию, ни югославских коммунистов, чье мнение после примирения между Москвой и Белградом стало кое-что значить. Дискредитировавшие себя партийные функционеры регулярно разоблачались в прессе, кружок Петёфи продолжал свои собрания с обсуждением самых острых проблем экономической политики, состояния сельского хозяйства, системы образования. Причем их требования совпадали с теми, на удовлетворении которых настаивали югославы: вернуть во власть Имре Надя. В конце концов, он был восстановлен в партии через неделю после публичных перезахоронений Райка и его подельников 6 октября, организованных партийным руководством под сильным давлением оппозиции и общественности. Церемония вылилась в 100-тысячную молчаливую демонстрацию, сопровождавшую останки безжалостного министра не из уважения к нему, а как протест против преступлений сталинизма, в которых он также принимал участие. После перезахоронений дело дошло и до Тито: он милостиво принял венгерских руководителей, которые приехали к нему извиниться за все, что делалось и говорилось ими против него.

Ко времени возвращения делегации из Белграда события в Будапеште достигли точки кипения: начавшаяся борьба реформаторов с ортодоксальными сталинистами внутри партии, которая проходила под влиянием событий в Москве, со временем вызвала брожение в рядах венгерской интеллигенции и теперь вылилась в национальную антисоветскую революцию. С 20 октября в университетах Будапешта и провинции прошли митинги, на которых зачитывались списки требований. В их числе имелись следующие требования: пересмотреть условия венгерско-советских отношений, вывести советские войска из Венгрии, создать новое правительство во главе с Надем, провести свободные, многопартийные выборы, обеспечить свободу слова, судить Ракоши, Фаркаша и других деятелей судом народа, привести экономическое планирование в соответствие с венгерской спецификой, положить конец дискриминации частного сектора в сельском хозяйстве, вернуть прежнюю государственную символику Венгрии. Получив известия о том, что в Польше ситуация начинает стабилизироваться после того, как 20 октября главой партии был избран Владислав Гомулка, лидер движения десталинизации, было решено, что 23 октября в Венгрии состоится демонстрация солидарности с Польшей, которая придаст вес требованиям, выдвинутым венгерским народом. Запрос о демонстрации явился неожиданностью для партийного руководства, которое сначала решило ее запретить, но затем дало зеленый свет. Массовое движение от статуи революционного поэта Петёфи к памятнику польскому генералу Йозефу Бему, сражавшемуся в 1848–49 гг., а затем к зданию парламента собрало толпу численностью около 200 тыс. человек, которые начали скандировать лозунги: «Надя в правительство, Ракоши — в Дунай!», «Венгры, шагайте с нами!», «Русские, возвращайтесь домой!» Некоторые остались у здания парламента послушать довольно откровенную речь И. Надя о необходимости вернуться к «новому курсу» и омолодить партию; другие занялись стаскиванием с пьедестала гигантской статуи Сталина неподалеку от городского парка, а третья группа направилась к штаб-квартире станции радиовещания, чтобы выступить со своими требованиями по радио. Здесь их встретили заслоны, и им было отказано в дальнейшем продвижении. Из приемников звучала речь Герё, клеймившего участников демонстрации как пособников «на- ционалистов» и угрожавшего ответными мерами. Именно в этот момент и прозвучали первые выстрелы.

Революция началась штурмом и взятием радиостанции. Герё, не теряя времени, попросил военной помощи у советских товарищей. Одновременно Надь был введен в состав политбюро и назначен премьер-министром, но и он сначала испытал чувство растерянности, охватившее все партийное руководство. На улицах завязались бои, в которых советским танкам противостояла преимущественно молодежь (многим из них не было еще и 20 лет) с пролетарских окраин, вооруженных бутылками с «молотовским коктейлем» и оружием, которое они принесли из своих бараков, с заводов или захватили в полицейских участках. Почти весь народ поддерживал повстанцев, однако на этом этапе восстания даже Надь называл их «контрреволюционерами», хотя их требования сводились к возвращению национального суверенитета и отказу от диктатуры. Ни в одном их списке требований не содержалось положений о пересмотре результатов национализации, не говоря уже о возврате к довоенным порядкам. Премьер-министр издал указы о введении законов военного времени и о комендантском часе. Однако он не решился поручить АВХ задачу борьбы с нарушителями последнего, как того требовали члены только что образованного Военного комитета в штаб-квартире партии.

25 октября на площади перед зданием парламента собралось еще больше народа, чем два дня назад. Началась стрельба. По всей вероятности, огонь вели сотрудники спецслужб, скрывавшиеся на крышах ближайших зданий. Было убито почти 100 демонстрантов. Эта бойня привела к новой вспышке страстей особенно после того, как из некоторых провинциальных городов пришли сообщения об аналогичных событиях (в то время как на селе обстановка оставалась относительно спокойной). Началась охота за лицами, служившими в АВХ, с пытками и судами Линча. Предпринятый в подобной ситуации шаг, который еще несколько месяцев назад мог бы умиротворить недовольных граждан, — замена Герё Кадаром в качестве главы партии (по инициативе советских советников Микояна и Суслова, прибывших 24 октября), остался почти не замеченным. Повсюду продолжались бои. Причем местные партийные органы и подчиненные им администрации начали разбегаться. Их функции брали на себя спонтанно создававшиеся революционные комитеты и советы; на заводах появились рабочие советы. Надю следовало сделать выбор: либо подавить мятеж с помощью советских войск, либо пытаться покончить с кризисом в сотрудничестве с революционерами.

К 27 октября он принял второй вариант решения. Он перетряс состав своего кабинета, включив в него несколько относительно надежных коммунистов типа Лукача и двух бывших лидеров партии мелких сельских хозяев — Тильди и Белу Ковача. 28 октября он отказался от термина «контрреволюция» и начал говорить о «национальном демократическом движении», объявив также о прекращении огня и о выводе советских войск из Будапешта. Он признал революционные организации, созданные за последние несколько дней, и пообещал амнистию, расформирование АВХ и изменения в сельскохозяйственной политике. 30 октября советские воинские части действительно начали уходить из столицы, а из групп восставших была создана Национальная гвардия. В ходе переговоров, которые Надь вел с советскими эмиссарами, речь уже шла о формировании многопартийной политической системы, отвечавшей требованиям времени, поскольку одновременно с преобразованием ВПТ в Венгерскую социалистическую рабочую партию — ВСРП (под предводительством Надя, Кадара, Лукача и выдающихся коммунистов-реформаторов типа Ференца Доната и Гезы Лошонци) вновь активизировалась деятельность партий старой коалиции. После начального периода колебаний и неуверенности премьер-министр стал шагать в ногу с событиями, разворачивавшимися на улицах. Более того, шаг за шагом он сокращал расстояние, разделявшее его с революционерами. Политика, которую он избрал 27 октября, завершилась созданием 2 ноября 1956 г. еще одного, нового правительства, теперь уже полностью основанного на принципе многопартийности (в него вошли министры из коммунистов, социал-демократов, представителей Партии мелких сельских хозяев и Национально-крестьянской партии). Эта политика сыграла немалую роль в нормализации ситуации, которая началась через неделю с небольшим после революционного взрыва. Рабочие комитеты приняли решения возобновить производство, стали открываться магазины, был наведен относительный общественный порядок. И хотя в атмосфере общего ликования еще сохранялось некоторое беспокойство, народный бунт был умиротворен чисто политическими средствами.

Однако сам метод общественной консолидации, приведший к уничтожению всей системы институтов и органов партийного государства, предопределявших целостность всей империи Советов, оказался, в конечном счете, неприемлемым для московского руководства, которое полагало, что оно не может допустить, чтобы страна, имевшая столь важное стратегическое положение, как Венгрия, выпала бы из обоймы сателлитов СССР. Правда, поначалу «финляндизация» Венгрии — обретение полной независимости во внутренней политике при сохранении тесного сотрудничества с СССР на международной арене — представлялась вполне вероятной. Об этом свидетельствовали вывод советских войск из Будапешта в последних числах октября и явная готовность Кремля провести новые переговоры относительно советского военного присутствия в стране. Однако эта возможность стала исчезать по мере радикализации революции и, кроме того, международное положение оказалось очень благоприятным для демонстрации военной силы. Британско-французско-израильская оккупация Суэцкого канала, совершенная 29 октября с целью помешать египетскому правительству Г. А. Насера, пользовавшемуся поддержкой СССР, национализировать это международное предприятие, поставила исход революции в Венгрии в прямую зависимость от тех торгов, которые начались в этой связи между сверхдержавами. Ни одна из сторон не хотела военной конфронтации, но каждая была заинтересована в защите своих стратегических интересов. Советы дали понять, что не активизируют своих усилий на Ближнем Востоке, если Запад не будет вмешиваться в дела Венгрии. 30 октября стороны на этом и договорились.

Обещания Запада оказать помощь, о которой повсеместно говорилось зарубежными радиостанциями и которые в немалой степени способствовали поддержанию оптимизма в рядах восставших, оказались, таким образом, пустыми, в то время как советские лидеры добились согласия Тито на планировавшуюся ими интервенцию. Когда Надю стало известно о том, что советские войска возобновили передвижения, он добился внесения «венгерского вопроса» в повестку дня заседания ООН (не давшего немедленного результата) и 1 ноября объявил Венгрию нейтральной страной, при этом пространно объясняя и подчеркивая, насколько важны и желанны для его страны гармоничные взаимоотношения с Советским Союзом. Это закончилось «переговорами» в штабе объединенного командования советских войск под Будапештом и арестом на них нового министра обороны в правительстве Надя — генерала Пала Малетера.

По этой причине венгерские вооруженные силы не оказали никакого сопротивления, когда на рассвете 4 ноября 1956 г. советские войска начали штурм столицы. Героическое сопротивление восставших продолжалось примерно неделю в Будапеште и в некоторых провинциальных центрах. На городских улицах развернулись яростные бои с превосходящими силами противника, унесшие жизни 2,5 тыс. человек в столице и примерно 3 тыс. по стране. Несмотря на безграничную веру и подлинное бесстрашие восставших, революция фактически потерпела поражение уже утром 4 ноября, когда по радио были переданы два объявления. Первое из них — это обращение Надя к мировой общественности от имени «законного и демократического правительства Венгрии», с которым он выступил перед тем, как ему и ведущим представителям бывшей партийной оппозиции было предоставлено убежище на территории посольства Югославии. Второе радиообращение транслировалось из Сольнока, находившегося под советским контролем, и в нем граждан призывали к борьбе против «контрреволюции» от имени только что созданного «рабоче-крестьянского правительства» при поддержке советского оружия.

Вторым оратором был Янош Кадар, который после заявления о создании ВСРП и о том, что его партия будет поддерживать политику неприсоединения, сделанного им 1 ноября, покинул здание правительства и, как потом выяснилось, поспешил в советское посольство. Оттуда его быстро переправили в Москву. Подобно своим предшественникам, теперь он был выбран руководством СССР с тем, чтобы проводить приемлемый для них политический курс. Приняв на себя эту роль, Кадар 7 ноября 1956 г. въехал в Будапешт вместе со своим кабинетом министров на броне советских танков.

«Самый длинный путь от капитализма к капитализму», или ограниченный характер реального социализма

Сопоставление Кадара с Францем Иосифом стало общим местом в восприятии венграми своей истории. Казалось бы, между ними не могло быть ничего общего: их пути прихода к власти были диаметрально противоположными. Однако со временем стали выявляться линии сближения и черты сходства. И того, и другого население в принципе приняло, хотя и не без оговорок. И тот, и другой сумели добиться социально-политической стабильности в обществе и хотя и ограниченного, но вполне конкретного материального благосостояния подданных. Причем последние вполне отчетливо осознавали личную роль правителей в деле повышения жизненного уровня народа. С некоторыми оговорками их компанию мог бы пополнить и Хорти, поскольку его политическая карьера в Венгрии также была связана с указанными выше ценностями и с попытками их отстоять. Из последних 150 лет венгерской истории 126 лет были связаны с этими тремя деятелями, причем соответствующие исторические периоды стали «эпохами», носящими их имена. Не в последнюю очередь, это было обусловлено тем, что их личности чрезвычайно полно и точно выражали «дух» своего времени. Франц Иосиф из кровожадного тирана превратился в первого бюрократа своей империи, который, несмотря на свое королевское, венценосное происхождение, все же питал склонность к вполне буржуазным нравам и образу жизни. Хорти — выходец из среды не очень крупных помещиков, консервативного христианского среднего класса, сам стал живым воплощением венгерского дворянина par excellence. Кадар (сын деревенского батрака, родившийся в портовом городе Фиуме (Риека) на берегу Адриатики и ставший механиком) появился на исторической сцене в образе пуритански воспитанного, стеснительного на людях и аполитичного «маленького человека».

Определение «аполитичный» может показаться неточным для характеристики государственного деятеля, хорошо владеющего тактикой политической борьбы, и все же его собственное поведение vis-à-vis с Москвой, то, что он сумел сохранить за собой определенную свободу действий, отказавшись подвергать сомнению фундаментальные догмы коммунизма, вполне соответствовали его излюбленному высказыванию относительно того, что интересы «маленького человека» ограничены его желанием нормально жить, что его мало волнуют великие политические проблемы современности. После несчастий, пережитых при диктатуре Ракоши, и шока, испытанного в 1956 г., не было ничего удивительного в том, что венгерское общество, в целом, склонялось принять подобную жизненную установку и, хотя и с некоторой неохотой, стало подыгрывать своему недавно назначенному лидеру. Кадар воспользовался ситуацией вакуума, порожденной самим восстанием, на руинах которого он и возвел здание своей власти с тем, чтобы купить сотрудничество венгров методами, довольно еретическими с точки зрения приверженцев коммунизма. Эти методы и легли в основу «венгерской модели» «реального социализма» 1970-х гг., при всем его очевидном отличии от теоретически «правильного» социализма. С характерной для него настойчивостью Кадар добивался признания законности своей модели «реального социализма» и твердо придерживался своих взглядов, пока в 1980-х гг. общественность с иронией не осознала, что нет никакого «реального социализма», поскольку сам социализм нереален, и что в действительности Венгрия просто шла «по самому длинному пути от капитализма к капитализму».

Конечно, поначалу Кадар был самым ненавистным человеком в Венгрии. Его предательство, возможно, основывалось на точности оценки международного положения и реальных возможностей, открытых для Венгрии. Он мог решиться на свою роль, желая спасти страну от еще худшего развития событий. Даже если так и было, в то время никто об этом не думал, да и, в любом случае, этого бы не оценил. Новое правительство оказалось в полной изоляции, управляя враждебно настроенной страной, оккупированной иностранными войсками. И хотя очаги вооруженного сопротивления к 10–11 ноября были подавлены, самые оригинальные порождения революции — рабочие советы после 4 ноября стали усиливать свое влияние, пытаясь создать единую общенациональную сеть. Сначала они возникли в виде стачечных комитетов для реализации основной идеи самоуправления на заводе или на фабрике, овладевшей в принципе самими рабочими. По инициативе рабочих советов волна массовых забастовок продолжалась вплоть до конца января 1957 г. Интеллигенция, группировавшаяся в основном вокруг Союза писателей, студенческих комитетов и Союза журналистов, основала единый Революционный совет венгерской интеллигенции, председателем которого стал Золтан Кодай. Их требования сводились к следующему: восстановление суверенитета страны и создание ответственного перед парламентом правительства. Иштван Бибо, бывший министром в последнем кабинете И. Надя, разработал предложения по компромиссному решению «венгерского вопроса». С 4 ноября этот вопрос стоял в повестке дня Генеральной Ассамблеи ООН, и в нем нашли отражение требования той части венгерского народа, которая выступала против нового режима, а римский папа (по инициативе Миндсенти, освобожденного из заключения во время революции, а затем скрывшегося на территории американского посольства) запретил священнослужителям вступать в какое бы то ни было политическое сотрудничество с марионеточным правительством.

У Кадара сначала не было четкой политики овладения ситуацией. Правительственная программа (набросанная в начале ноября, когда он был еще в Москве) включала положения о более эффективных мерах социального обеспечения, амнистию, рабочее самоуправление, терпимость по отношению к крестьянству и ко всему мелкому предпринимательству в целом. Там даже имелись туманные рассуждения о переходе к многопартийной системе и о необходимости вновь обсудить вопрос о присутствии советских войск (по восстановлении общественного порядка). Однако совершенно очевидно, что Кадар нужен был своим московским покровителям совсем по иным причинам. Пока существовала относительная неопределенность по поводу его истинных целей, он сам был занят созданием специальных полицейских отрядов, способных наносить ответные удары и поддерживать порядок. В феврале 1957 г. на смену этим отрядам пришла более постоянная Рабочая охрана — общевойсковое соединение численностью в 60 тыс. человек и прямо подчиненное ЦК партии. 3 декабря 1956 г. служба госбезопасности — АВХ была официально распущена, однако ничто не мешало ее сотрудникам вступать в вооруженные силы.

К этому времени стала четко вырисовываться политическая линия режима, по крайней мере, на текущий момент: с помощью запугивания добиться покорности. И хотя за ним постоянно наблюдали, ему советовали или приказывали советские лидеры из Москвы или во время своих визитов в Будапешт, Кадар прекрасно знал и сам, в чем заключается его работа, как и то, что он должен демонстрировать им свою преданность. Хотя Кадар 22 ноября провел переговоры с руководством Будапештского рабочего совета, за день до этого специальные полицейские отряды помешали созданию Национального рабочего совета, а в начале декабря 200 вожаков рабочего движения были арестованы. 22 ноября произошло похищение Надя и его соратников. Под гарантию, выданную Кадаром, они покинули югославское посольство, но были переправлены советскими военными в Румынию. Революционные комитеты к этому моменту также уже были распущены. В Шалготарьяне, Мишкольце и Дьёре полиция убила примерно 100 демонстрантов. Параллельно разрабатывались идеологические обоснования необходимости применения столь жестких ответных мер. На партийной конференции, проходившей 2–5 декабря, был дан анализ сложившейся ситуации и выявлены причины октябрьских событий: 1) ошибки, допущенные фракцией Ракоши — Герё; 2) чрезмерный, неконструктивный критицизм окружения Имре Надя, который подрывал единство партии; 3) капиталистически-феодальная контрреволюция сил хортистского фашизма; 4) поддержка международного империализма.

Несмотря на абсурдность этого диагноза, он идеально соответствовал замыслам Кадара. В нем была подчеркнута ситуация «борьбы на два фронта», которую вел некий доблестный центр, сражаясь как против сталинской ортодоксии, так и против ревизионистских уклонов (не считая классовых врагов внутри страны и за ее пределами). Он и стал обоснованием для запретов, арестов и преследований, начавшихся в январе 1957 г., когда, как и в 1919–20 гг., вновь была введена норма ускоренного судебного разбирательства. В соответствии с этим обоснованием понести наказание должны были обе стороны, однако подход к ним оказался совершенно разным. Действительно, некоторые лица, виновные в противозаконных деяниях, совершенных ими до 1956 г., были приговорены к тюремному заключению, но главные виновники (такие, как Ракоши, Герё или Реваи) так никогда и не предстали перед судом. Напротив, участие в Октябрьской революции считалось во многих случаях особо тяжким преступлением. Все союзы и ассоциации интеллигенции, упоминавшиеся нами выше, были запрещены или временно закрыты. Народные суды работали без передышки вплоть до 1959 г. В результате рассмотрения 35 тыс. уголовных дел 22 тыс. человек были приговорены к различным срокам тюремного заключения, а 229 человек — к высшей мере наказания. Фактически число расстрелянных было несколько большим — около 350 человек. Помимо этого, еще 13 тыс. человек были отправлены во вновь созданные концентрационные лагеря без суда и следствия. Из страны выплеснулась очередная волна эмиграции: за рубеж уехали более 200 тыс. человек, среди которых было много представителей нынешней и будущей интеллектуальной элиты, а также звезд первой величины. Поэт Дьёрдь Фалуди и пианист Дьёрдь Циффра покинули страну еще в 1956 г., как и легендарный нападающий «золотой команды» футболистов Шандор Пушкаш. Из известных деятелей, которые предпочли остаться и получить тюремные сроки, уже упоминались имена Бибо, Дери и Зелка, но среди них были еще и писатель Дьюла Хай, и писатель, переводчик и глава государства после 1989 г. Арпад Гёнц, и историк Домокош Кошари, и многие, многие другие.

Особое значение имел суд над Имре Надем и его соратниками. Это было закрытое, даже секретное судебное заседание, состоявшееся весной 1958 г. после того, как Йожеф Силадьи был уже казнен, а Геза Лошонци умер в тюрьме во время искусствен- ного кормления. Само собой разумеется, что обвиняемые были признаны виновными в предъявленном им обвинении, а именно «в организации заговора с целью насильственного свержения политического строя народной демократии». 16 июня Надь, его советник Миклош Гимеш и министр обороны Малетер были повешены, а остальные остались за решеткой. Смертные приговоры выносились в основном тем лицам, которые принимали непосредственное участие в боевых действиях. Лица, непроизвольно оказавшиеся во главе профессиональных или местных советов по причине своей авторитетности в глазах окружающих (свойство, делающее их потенциально опасными в глазах режима), как правило, приговаривались к тюремному заключению или к исправительным работам. И наконец, почти невозможно установить число тех, кто был уволен или смещен со своих рабочих мест в качестве меры наказания или же с целью уменьшения их влияния и сферы их контактов.

Несмотря на весь ужас происходившего, жестокость Кадара не была террором сталинского типа, которым позволял себя баловать Ракоши. Конечно, это тоже было проявлением насилия и произвола. Однако Кадар не выбирал в жертвы случайных людей и не терроризировал целые социальные группы во имя некоей политической стратегии. Он наносил точные удары, тщательно выбирая цели и просчитывая политические последствия, по конкретным персонам, которые представляли реальную опасность (или только казались таковыми). Изолируя это активное меньшинство с помощью административных и полицейских мер от большинства граждан, в массе своей политически пассивных, и одновременно делая все возможное для удовлетворения постепенно возрастающих потребностей последних, Кадар последовательно раскалывал нацию на две неравные группы. В зависимости от ситуации он мог подчеркивать различные аспекты своей политики, но, по сути, он оставался верен ее принципам практически с самого начала и до конца. И все его колебания, все взлеты и падения вызывались исключительно привходящими — как международными, так и внутриполитическими — обстоятельствами. Упрочение личного авторитета Кадара совпало по времени с окончательным решением Хрущева покончить со сталинизмом. Отсюда и дружеские отношения между двумя политическими лидерами, позволившие Кадару открыть новый период в истории Венгрии — период, в который страна вновь и на сей раз надолго вернулась к «новому курсу» Надя, а также к программе, созданной партийной оппозицией до 1956 г. Разумеется, избежав при этом шумной кампании и даже огласки.

В 1962 г. «учение Ракоши» («кто не с нами, тот наш враг») было заменено афоризмом из Нового завета («кто не против нас, тот с нами»), который Кадар и выбрал в качестве собственной «доктрины». В рамках этой «доктрины» оформилась текучая и бесформенная амальгама, состоявшая из, казалось бы, взаимоисключающих понятий: относительная доступность свобод при отсутствии общей свободы; сохранение умеренной репрессивности и предоставление некоторой самостоятельности в сферах экономической и культурной деятельности; официальное признание роли и значения политического самосознания и деполитизация повседневной жизни (что очень ее облегчало и вместе с тем раздражало граждан); и, наконец, что было важнее всего, наведение порядка в самых диких проявлениях системы командной экономики при постоянных попытках удовлетворять нужды обывателей в создании общества потребления. Эта амальгама, получившая название «кадаризм», в принципе была готова уже в начальный период. Ее кульминацией стал «новый экономический механизм», о создании которого было заявлено в 1968 г. С этого момента ресталинизация стала уже невозможна, несмотря на ту настороженность, с которой новое советское руководство во главе с Леонидом Брежневым относилось к реформам, особенно после чехословацкого кризиса 1968 г., что и привело к некоторому завинчиванию гаек после 1972 г. Однако, в целом, режим Кадара продолжал пользоваться тем политическим капиталом, который он сумел заработать в глазах мировой общественности, и даже экономический кризис конца 1970-х гг. не заставил его прибегать к ужесточению мер, а, напротив, позволил вернуться на путь реформ, ведущий к постепенному становлению экономики смешанного типа и к осторожной разгерметизации политической системы.

Народные суды еще не успели начать штамповку своих смертных приговоров, как Кадар в январе 1957 г. уже приступил к политике привлечения на свою сторону всех тех граждан, которые считались принадлежавшими к «пассивному большинству». Прямая помощь в размере около 100 млн. долл. (поступившая как с Запада, так и с Востока), огромные русские и китайские кредиты позволили быстро восстановить разрушения и проявить заботу практически обо всех социально значимых слоях венгерского общества. Были увеличены зарплаты промышленным рабочим, шахтерам и учителям, а также повышены пенсии; на заводах стали вводить систему участия трудового коллектива в получении прибыли, а также дифференцированные сетки оплаты труда; было объявлено о создании свободного рынка трудовых ресурсов. Существенно сократили дискриминационные налоги на частных ремесленников, сняли ограничения на частное предпринимательство в сфере торговли продуктами и общественного питания, причем условия аренды торговых точек стали вполне благоприятными и даже выгодными. Ликвидировали систему обязательных госпоставок сельскохозяйственной продукции. Крестьянам предложили более выгодные условия закупок на длительный срок. Кроме того, их также включили в систему социального и пенсионного обеспечения. Разрешили распустить 3 тыс. кооперативов (осталось всего 2 тыс.), несмотря на то, что Кадар не оставлял идеи полной коллективизации агропромышленного сектора. Сознавая неэффективность политики простого убеждения, он в 1958 г. запустил массовую кампанию по ускорению этого процесса.

Комплексная политика Кадара довольно скоро стала приносить свои плоды. К 1 мая 1957 г. после принятия тщательных мер предосторожности режим сумел вывести на улицы 400 тыс. граждан, принявших участие в демонстрации на Площади Героев и в народных гуляниях после официальной части. Этот марш стал подлинной демонстрацией не только политической силы новых хозяев страны, но также выражением если и не симпатии к ним, то уж во всяком случае, внутренней готовности жителей столицы смириться с новой властью. После ужасов военного вторжения и разрушительных боев гражданам очень хотелось верить, что грядет спокойное, безопасное время, о чем вроде бы свидетельствовало стремление представителей власти идти на уступки и компромиссы. Численность партии со всего лишь 40 тыс. членов в декабре 1956 г. за один год выросла до 400 тыс. Несмотря на усилия Реваи, вернувшегося в январе 1957 г. из Москвы и попытавшегося все вернуть к ортодоксальности, Кадар заручился поддержкой Хрущева и укрепил свои позиции на партийной конференции в июне 1957 г., избравшей «центристское» руководство, включая Марошана и других деятелей, не запятнавших себя участием в беззаконных акциях в период до революции 1956 г., таких, как Ференц Мюнних, Дьюла Каллаи, Енё Фок, Дежё Немеш и др. Тем не менее, реорганизованный Отечественный народный фронт, перед которым теперь встала новая задача — доносить до всего общества идеи и приоритеты, исповедуемые партией, оказался под властью его председателя Антала Апро, убежденного сталиниста. После роспуска Союза рабочей молодежи 21 марта 1957 г. был создан Венгерский коммунистический союз молодежи (ВКСМ), призванный заботиться об идеологической ориентации юношей и девушек и готовить будущие кадры. Чистки и добровольные отставки в офицерском корпусе, утверждение Кадара также в должности премьер-министра (позднее он передаст ее Мюнниху), одобрение его политики парламентом в мае 1957 г. и всеобщие выборы, состоявшиеся в ноябре 1958 г. по дореволюционному сценарию, завершили этап реставрации однопартийного государства. Его международной гарантией стало подписанное 27 мая 1957 г. соглашение относительно «временного нахождения» в Венгрии советских войск, численность которых была сокращена до 80 тыс. человек, поскольку после чисток венгерская армия также стала считаться политически благонадежной.

Тем не менее, несмотря на эту de facto стабильность, режим еще не обладал полной мерой законности: внутри страны сохранялось значительное сопротивление новому режиму, и мировая общественность по-прежнему отказывала ему в признании. В результате уступок, сделанных деревне в 1957 г., открытая враждебность крестьянства несколько притупилась, и лишь в ходе усиленной кампании, начатой в 1958 г., деревня отказалась от исконной привязанности к частной собственности. С помощью обещаний и угроз массе агитаторов, направленных в сельскую местность, удалось изменить отношение крестьянства к властям, тем более, что сама власть отказалась от применения жестокости и вместо обличения зажиточных «кулаков» попыталась привлечь их на свою сторону в первую голову, поскольку понимала, каким авторитетом экономически крепкие хозяева пользуются на селе и что многие последуют их примеру. К концу 1961 г. 75 % крестьян, действительно, стали членами кооперативов и лишь 6 % остались единоличниками (остальные были работниками государственных сельских хозяйств). Крестьянство пошло на это потому, что оно устало от десятилетнего упорного сопротивления коллективизации, которая теперь стала казаться неизбежной, а кроме того, поверило, что это улучшит их материальное положение. Одним из самых важных условий стало то, что 15 % обобществленной земли оставалось в личной собственности кооператоров в качестве приусадебного участка. Эти наделы обрабатывались индивидуально, с использованием интенсивных технологий, и вскоре они стали давать около 40 % всей продукции кооперативов (особенно по мясу, птице, молоку и фруктам).

Помимо крестьянства, имелась еще одна социальная группа, чья давняя вражда с режимом лишь ожесточилась в результате событий 1956 г. Это католическая церковь. Движение «попов-миротворцев» практически рухнуло во время революции, а остатки его руководства позднее были отозваны Ватиканом. Жестами доброй воли, призванными вывести ситуацию из тупика, стали трансляции религиозных служб по радио и, что было важнее, принятие партийной резолюции в июле 1958 г., в которой говорилось о различиях между «идейной борьбой» с религией как таковой и «антиправительственной деятельностью» самих священнослужителей, а также о том, что власть вправе применять силовые методы воздействия только во втором случае. Епископат ответил открытым письмом, в котором заявлялось, что задачей церкви является забота о душах людей, тогда как забота об их телесном существовании относится к компетенции государства. Последовавшая нормализация отношений была основана на уточнении тематики проповедей и присяге священников, в которой они давали обязательство проявлять лояльность к существующему политическому строю, на реорганизации Государственного управления по делам религии в 1959 г. и на соглашении 1964 г. с Ватиканом, в котором венгерское правительство признало право папской курии назначать и снимать католических священников по всей стране.

Третьей социальной группой, несговорчивость которой беспокоила власть, была интеллигенция. Те писатели, которые не сидели в тюрьме и не уехали за границу, без особого энтузиазма восприняли факты награждения премией Кошута дотоле властью не обласканных авторов, таких, как Ласло Немет и Леринц Сабо, а также несгибаемого Кодая или принципиального скульптора Миклоша Боршоша. Литераторы не спешили публиковаться в недавно основанных литературных журналах. Лишь после того как летом 1958 г. в печати появились известные материалы, разъясняющие культурную политику партии, которая признала достоинства «народнического» движения и гуманистическое значение «буржуазного» искусства и религиозного вдохновения, большинство писателей воспользовались возможностью более или менее свободно творить (при соблюдении определенных табу) и не подвергаться при этом необходимости самокритического изобличения. С целью закрепить состояние достигнутого согласия в апреле 1959 и в апреле же 1960 гг. была объявлена частичная амнистия, закрыты концлагеря, освобождены Дери и Хай, а также двое заключенных, которые были приговорены вместе с Имре Надем: его советник Ференц Донат и Золтан Тильди, бывший президент, министр в правительстве 1956 г.

Опираясь на твердую поддержку Хрущева, а также обеспечив себе, по меньшей мере, пассивное принятие проводимой политики большинством населения, включая даже самых яростных из прежних оппонентов, Кадар взялся за официальную и окончательную десталинизацию страны. В августе 1962 г. ЦК принимает резолюцию, в которой осуждаются культ личности и инсценировки показательных процессов и в соответствии с которой из партийных рядов исключаются Ракоши, Герё и еще несколько деятелей, повинных в указанных преступлениях. Все коммунисты (но не другие категории), ставшие жертвами террора, получают реабилитацию. На ближайшем съезде ВСРП (он проходил под номером VIII и, следовательно, считался прямым продолжением всей партийной деятельности), состоявшемся в ноябре того же года, Кадар торжественно и даже несколько напыщенно объявил, что в Венгрии уже заложены основы социализма. Однако самой существенной в его выступлении была мысль о том, что построение социализма является общенациональной задачей, выполнение которой зависит от сотрудничества коммунистов и беспартийных безотносительно личных убеждений граждан. Война классов закончилась. «Доктрина Кадара» стала давать эффект.

И наконец, амнистия предоставила Кадару возможность позитивного изменения собственной международной репутации. Участие Венгрии в ООН, членом которой она стала с 1955 г., в 1957 г. было приостановлено, особенно вследствие отказа правительства Кадара разрешить комиссии ООН произвести в стране проверку так называемого «венгерского вопроса». Лед начал таять после амнистии 1960 г., когда Кадар выступил с речью на Генеральной Ассамблее ООН. «Венгерский вопрос» был снят с повестки дня в 1963 г., и на основании данного правительством обещания провести более общую амнистию Венгрии в полном объеме были возвращены ее полномочия страны-участницы. Указ об амнистии был опубликован в марте 1963 г. Эта амнистия касалась всех, даже тех, кто были обвинены в нарушении законности до революции, но не тех, кто с оружием в руках защищали свободу и революцию в 1956 г. и были приговорены по обвинению в убийстве. Тем не менее, к 1963 г. Венгрия стала объектом невероятного консенсуса: и Хрущев, и правительственные круги США высоко оценили ее как образец коммунистической страны, особо успешно справившейся с демонтажем сталинизма.

Амнистия, развенчание сталинистов и косметическое обновление политических институтов после 1966 г. (замена голосования по партийным спискам голосованием за индивидуальных кандидатов по из- бирательным округам, возможность выдвижения нескольких кандидатов на одно место, конституционные поправки 1972 г.) — все эти демократические шаги Кадар мог позволить себе потому, что уже произошли другие, более фундаментальные изменения в основных структурах общества или в его «подсистемах», повлиявшие на качество жизни в самом широком значении этого понятия. По иронии судьбы, если не обращать внимания на жалкое состояние гражданского общества, эпоха Кадара наряду с fin-de-siècle была самым великим периодом обуржуазивания Венгрии; год от года постепенно, но неуклонно расширялся круг товаров и услуг, становившихся доступными для все более и более широких слоев населения. Прежде всего, это было связано с переоценкой стратегии и приоритетов экономического развития, а также с изменениями в области управления экономикой. Поскольку было ясно, что основной причиной социальной напряженности в 1950-х гг. являлся бессмысленно высокий уровень реинвестиций в промышленность, особенно в тяжелые отрасли, после 1957 г. доля национального дохода, предназначенная на реинвестиции, уменьшилась с одной трети до одной пятой, а доля капиталовложений, направляемых в тяжелую промышленность, упала почти с половины до чуть более одной трети. Таким образом, в целом, приоритет развития тяжелой промышленности сохранился, но увеличился и вес сельского хозяйства, что в большей степени отвечало характеру венгерской экономики и лучшим образом могло способствовать росту потребления в стране, а это, наряду с повышением жизненного уровня населения, стало центральной задачей правительства. И хотя им была сорвана довольно радикальная программа по реформированию системы командной экономики, оно придало этой системе больше гибкости путем реализации таких мер, как отказ от чрезмерного увлечения количественными показателями и от централизации рынка труда, а также использования принципа материальной заинтересованности. В 1959 г. утверждается новая, более реалистичная система ценообразования. В начале 1960-х гг. упрощается иерархическая лестница управления промышленностью путем упразднения такого звена, как главки, посредничавшие между предприятиями и министерствами, а также путем объединения предприятий в промышленные группы: в каждой отрасли создавались одна-две группы.

В аграрном секторе путем увеличения инвестиций, а также поощрения развития «приусадебных хозяйств» и долевого участия, что в совокупности давало почти треть всей продукции на селе, было достигнуто чудесное воскрешение сельского хозяйства, которое при тех условиях, т. е. с учетом уровня механизации и производительности труда, означало, что в 1960-х гг. Венгрия вернула свои позиции среди европейских аграриев среднего уровня, которые она занимала в течение межвоенного периода. Наиболее существенные изменения в этой области относились к увеличению доли трудоемких культур и животноводства в структуре ее производства, которые и составляли основу «приусадебных хозяйств»: виноградарство, выращивание фруктов и овощей теперь приносило более 20 % от общего дохода, тогда как доля животноводства достигла почти половины. Помимо сверхурочных работ в получастных сферах, улучшению общей ситуации также способствовали: распространение парникового и тепличного земледелия, усиленное применение химических удобрений, значительное увеличение объемов мелиорационных и ирригационных работ (вместе с окончанием работ по укреплению берегов Тисы). Все это обеспечивало стабильный ежегодный прирост сельскохозяйственной продукции на 2,5 %. Учитывая тот факт, что численность сельского населения упала с 50 % в 1950-х гг. до 30 % в 1960-х, и эта тенденция продолжала сохраняться, достигнув 25 % в 1970-х гг., можно сделать вывод, что рост производства достигался здесь за счет повышения производительности труда.

Совершенно иначе обстояло дело в промышленности, где средние темпы роста, ежегодно составлявшие 7 %, превосходили все прежние экономические бумы (за исключением, разумеется, 1950-х гг.). В то время подобные темпы роста были вполне нормальными для развитых стран, однако в Венгрии они достигались преимущественно не путем увеличения производительности труда, а за счет привлечения новых рабочих рук. Но и структура производства не оставалась неизменной. В 1950-х гг. машиностроение Венгрии производило в основном оборудование для шахт, тракторы, автобусы; в 1960-х в ассортименте основной его продукции появились также холодильники, пылесосы, мотоциклы и стиральные машины, что отражало усиление внимания к легкой промышленности, производящей потребительские товары.

В числе основных проблем венгерской промышленности оставались низкое качество и недостаточно широкий ассортимент выпускаемой продукции, особенно заметные в таких прямо ориентированных на потребителя отраслях, как текстильная или пищевая промышленность несмотря на то, что последняя имела в Венгрии солидные традиции. К серьезным проблемам относились также дефицит промышленного сырья и источников энергии. Из полезных ископаемых в Венгрии в большом количестве имелись только бокситы. Однако они в основном отправлялись в Советский Союз, где из них и выплавлялся алюминий, возвращавшийся частично в виде готовой продукции в качестве платы за сырье. В свою очередь, Венгрия точно таким же образом получала большую часть промышленного сырья и энергию, необходимую ей для производства. 95 % импортируемого Венгрией чугуна и более 50 % стали поступало из СССР. Часть угольных шахт была закрыта, когда с очень большим опозданием догадались, что они экономически крайне убыточны, в то время как добыча нефти и природного газа из недавно открытых месторождений на территории Среднедунайской равнины увеличивалась галопирующим темпом в 1960-х гг. Однако в 1970 г. потребности Венгрии в энергоносителях возросли более, чем на 80 % по сравнению с 1960 г. К 1970 г. венгерский импорт энергии превышал на 110 % объемы десятилетней давности, а доля СССР в его поставках возросла с четверти до половины. Венгрия расплачивалась автобусами «Икарус», оборудованием для телекоммуникаций, продукцией аграрного сектора, а также химической промышленности, особенно фармакологии, в которой Венгрии к 1970 г. удалось возродить утраченные было традиции и стать серьезным участником мирового рынка лекарственных препаратов. Та же самая продукция составляла значительную часть венгерского экспорта, поставлявшегося в рамках всеобъемлющих бартерных соглашений между странами СЭВ, отражая общую политику в производстве специфической продукции на базе узкой специализации каждой страны. В 1960-х гг. СЭВ, на который приходилось более двух третей всех внешнеторговых операций Венгрии (торговля с СССР составляла более 35 %), функционировала как закрытая экономическая система, имевшая для венгерской стороны целый ряд преимуществ. Поощряемая Советами индустриализация Венгрии по инерции все еще продолжалась и тем самым делала страну более зависимой от внешних ресурсов, хотя на текущий момент они имелись в избытке и доставались очень дешево, а «дружественные» страны представляли собой гарантированный рынок сбыта продукции, которая не всегда могла бы быть конкурентоспособной при свободной торговле.

Это двуликое развитие явилось результатом решения, принятого после 1957 г. в целях разработки более гибкой экономической политики и осуществленного в основном при выполнении задач, поставленных второй пятилеткой (1961–65) (подготовленной после выполнения предыдущего трехлетнего плана, что позволило покончить с проблемами, возникшими в канун 1956 г.). Ход развития подчеркнул дилемму, которая занимала еще головы тех деятелей, чьи гораздо более радикальные проекты по осуществлению реформ были отвергнуты в 1957 г.: существующая система не являлась наиболее благоприятной для стабильного роста производительности труда, а ограничения по ресурсу рабочей силы все настоятельнее требовали перехода от экстенсивного развития экономики к интенсивному. После политической консолидации режима в 1962–63 гг. началась работа над проектом более системных реформ, совершенно уникальных для социалистического лагеря. И даже замещение Хрущева более консервативно настроенным Леонидом Брежневым в 1964 г. не остановило процесса доработки этого проекта, хотя по просьбе нового советского руководителя Кадар снял с себя обязанности премьера в 1965 г. и передал эту должность Дьюле Каллаи, довольствуясь постом генерального секретаря партии. Основным разработчиком реформы был Реже Ньерш, бывший высококлассный типограф, который пришел в коммунистическое движение из Социал-демократической партии. С 1962 г. именно он стал секретарем ЦК, отвечавшим за экономическую политику партии.

В ноябре 1965 г. Центральный Комитет принял решение относительно ряда основных принципов, на которые должна была ориентироваться предстоявшая реформа, запущенная в действие в январе 1968 г. в качестве «нового экономического механизма». Во-первых, сохранялась регулирующая система годовых и пятилетних планов, но только на макроэкономическом уровне. Они не спускались вниз в виде «команд» по объемам производства для конкретных предприятий. Производство следовало стимулировать иными способами (субсидиями, налогами, кредитами и пр.), отдав самим компаниям значительную часть прав по принятию решений. Во-вторых, была внедрена смешанная система ценообразования. То есть 60 % продукции сельскохозяйственных кооперативов и более 70 % агротехнического сырья и полуфабрикатов, произведенных на приусадебных участках, по-прежнему должны были продаваться по фиксированным ценам, тогда как цены на готовую продукцию предприятий стали свободными. В-третьих, хотя безработица не признавалась как политически не совместимая с идеологией режима, система оплаты труда и вознаграждений стала значительно более дифференцированной и гибкой, чем раньше.

В результате подобной прививки некоторых механизмов рыночной экономики на древо административно-командной системы и был совершен значительный рывок. И вновь нагляднее всего прогресс проявился в сельском хозяйстве, где темпы роста за год удвоились, и в 1970-х гг. страна оказалась в первых рядах мировых лидеров по производительности труда в аграрном секторе: по урожайности зерновых Венгрия превысила средние показатели стран ЕЭС, по производству мяса, фруктов и овощей на душу населения она уступала теперь только самым развитым странам мира. Общий уровень развития агротехники Венгрии оценивался очень высоко: страна лишь немногим уступала восьмерке лидировавших держав Западной Европы. Этот прогресс обусловливался не только усиленным вниманием реформаторов к механизации (целый ряд операций по культивации почвы был полностью механизирован) и широким применением удобрений. Реформа также стала стимулом для внедрения интенсивных методик ведения хозяйства, свойственных приусадебному и маломерному земледелию, поскольку освободила их от многих ограничений. В крупных хозяйствах поощрялись разного рода инициативы и инновации, такие, как переход к промышленному способу производства молока и мяса (впервые апробированному в экспериментальном, получившем международную известность госхозе в Баболне), а также процесс укрупнения и слияния кооперативов (число которых при небольшом увеличении обрабатывавшихся ими площадей сократилось до чуть более 1300 к концу 1970-х гг., т. е. по сравнению с 1961 г. их оставалась всего лишь одна треть).

Успехи в промышленности были куда более скромными. Однако и здесь срабатывал принцип, впервые сформулированный в 1957 г. и получивший развитие в процессе подготовки нового экономического механизма: как можно больше производить высокотехнологичной, наукоемкой продукции и как можно меньше — сырья. Из товаров, которые считались отвечавшими самым высоким международным стандартам качества (их по-прежнему оставалась ничтожная одна пятая часть от всей продукции) наиболее известными были лекарственные препараты и иные виды товаров, выпускавшихся фармацевтической промышленностью, телевизоры «Видеотон», произведенные в Секешфехерваре, и холодильники «Лехел» — в Ясберени, автобусы «Икарус» (также из Секешфехервара) и грузовики «Раба» (Дьёр). В строительной индустрии, а также в различных отраслях легкой промышленности (прежде всего, мебель и одежда) главным достижением реформы стало преодоление дефицита, прежде достигавшего колоссальных размеров, помимо улучшения качества продукции, весьма существенного по венгерским меркам и относительного по международным стандартам. На несколько лет сократилось и отставание производства готового платья от основных направлений европейской моды. Особо модные в 1960-х гг. товары (болоньевые плащи или нейлоновые чулки) оставались самыми желанными подарками в посылках от родственников с Запада, а «настоящие» голубые джинсы можно было приобрести только во время загранпоездок, в комиссионных магазинах или же на черном рынке, пока в Венгрии в 1978 г. не открылся филиал фирмы «Леви Стросс». Половина из 3,5 млн. квартир, зарегистрированных в Венгрии в 1980 г., была построена после 1960 г. Причем 1,6 млн. человек, или 15 % всего населения, уже проживали в 500 тыс. отдельных (в основном двухкомнатных, со всеми удобствами) квартирах в новостройках. Для большинства венгров, прежде обитавших в старых домах без удобств, эти квартиры, средний размер которых составлял одну треть от современных западных стандартов, являлись источником радости и символом благополучной жизни, пока их обладатели не стали закономерно ощущать чувство изолированности и одиночества в мире «бетонных джунглей».

И, наконец, период реформ, начиная с 1968 г., принес значительные, хотя и неравноценные изменения в «третьем секторе», т. е. в инфраструктуре экономики. С одной стороны, система телекоммуникаций в Венгрии не удержалась на прежней высоте, намного отстав теперь не только от западных стран, но и от большинства своих партнеров по СЭВ. С другой стороны, в 1962 г. была полностью завершена электрификация всей страны, быстро развивались крупные и средние региональные центры, противостоявшие безраздельному господству столицы (часто утрачивая вследствие этого свою историческую уникальность), паровозы были заменены электровозами (хотя последний паровоз был снят с маршрута лишь в 1984 г.), постоянно улучшалась сеть автомобильных дорог. В 1963 и 1965 гг. соответственно началась реализация двух крупных проектов по обустройству района озера Балатон и территории вдоль излучины Дуная к северу от Будапешта. Частично эти стройки были предназначены для удовлетворения потребностей населения в отдыхе и приятном времяпрепровождении (на первой стадии в основном путем возведения семейных домов отдыха и пансионатов), но также и с дальним прицелом, с целью приобщения к быстро развивавшемуся, принципиально новому источнику национального дохода — к формирующейся в то время индустрии туризма. Уже в 1965 г. Венгрия приняла более 1 млн. интуристов, четверть из которых являлась любителями приключений, осмелившимися оказаться по эту сторону «железного занавеса»; в 1978 г. число туристов составило 12,5 млн. человек.

Рост туризма в Венгрии очень точно иллюстрирует сочетание политической открытости и экономической целесообразности, характерных для ментальности властей, равно как и другой аспект новой индустрии, а именно поездки венгерских граждан за границу. Количество разрешений, выданных на выезд в 1980 г., выросло до более 5 млн. (с 300 тыс. в 1960 г.). Причем в обоих случаях от 10 до 15 % граждан ехали на Запад. Эти факты подчеркивают и политическую терпимость режима, и растущее благосостояние населения. В разрешениях на загранпоездки иногда отказывалось по совершенно абсурдным мотивам, например, однажды не разрешили ребенку, не достигшему 10-летнего возраста, погостить у его тети, которая проживала в Западной Германии. Но, в целом, если человек был готов простоять на протяжении нескольких дней в очереди за визами (с 1960-х гг. визы были не нужны для поездок в страны Восточного блока, за исключением СССР и Югославии), не собирался выкупать «обеспечение в твердой валюте» по низкому курсу, имея возможность купить ее по тройной цене, то ему не надо было даже обзаводиться приглашениями от родственника или друга, чтобы выехать за «железный занавес».

Либерализация была осторожной, она не имела четких предписаний, но отличалась более или менее предсказуемыми и постоянными нормами. Руководители государства значительно реже стали прибегать к демонстрации безграничного и произвольного характера своей власти, заботясь теперь не только о прожиточном минимуме для населения, но и о том, как облегчить жизнь своим согражданам. Кто воздерживался от открытого неприятия или критики партийной линии, тот пользовался довольно широкой степенью свободы, необходимой для достижения своих целей или для устройства личной жизни. От человека никто не требовал участвовать в деятельности, доказывавшей его идейную преданность режиму (хотя такое поведение поощрялось, а подчас и ожидалось от него, о чем ему весьма прозрачно могли намекать). Людей начинали беспокоить и даже применять против них различные меры воздействия только тогда, когда их деятельность оценивалась властями как открыто подрывная. В 1960-х гг. практически единичные случаи политического преследования были связаны с теми священниками, которые выходили за рамки «конституционных» пасторских обязанностей, ведя неуставные беседы и вступая в неслужебные контакты с паствой. Членство в партии (а для юного поколения — в ВКСМ), за исключением очень ограниченного круга должностей, не являлось непременным условием, и еще в меньшей степени — гарантией социального роста или достижения определенных практических целей, хотя для большинства членов партии вступление в ее ряды становилось скорее частью их карьерной стратегии, нежели потребностью, порождаемой силой их убеждений. Соревнования между «бригадами социалистического труда» все больше были формальными, не имея почти ничего общего со стахановским движением 1950-х гг. Привычка ходить в церковь или слушать «вражеские голоса» часто осуждалась в печати и во время партийных дискуссий, однако, в целом, с этим мирились, если дело не касалось членов самой партии и, в какой-то мере, преподавателей.

«Мягкая диктатура» одновременно и порождала, и являлась отражением тех обстоятельств, при которых мог расцветать «гуляшный коммунизм» или «социализм холодильника» — эпитеты, в которых нотки легкого пренебрежения столь живописно сочетаются с признанием собственных достоинств, выражая, таким образом, самую суть системы. Сметы на загранпоездки в семейных бюджетах появились в результате радикальных перемен, произошедших в Венгрии в структуре расходов граждан в 1960–70-х гг. За этот период доходы населения удвоились в реальном исчислении, достигнув рекордного за всю историю страны максимума в 1978 г. Так как продолжительность труда на рабочих местах постоянно сокращалась вплоть до перехода на пятидневную рабочую неделю к началу 1980-х гг., люди все более активно стали заниматься «подработками» (трудиться сверхурочно по месту основной работы или же в других местах, что было узаконено реформой хозяйственного механизма). Поэтому повышение жизненного уровня часто происходило за счет дополнительных трудовых нагрузок; тем не менее, народ считал, что овчинка стоит выделки. Тот факт, что доля питания в расходах населения уменьшилась с более 40 % до менее 30, означал, что в стране достигнут такой уровень жизни, при котором почти все венгры, за малым исключением, впервые в истории могли удовлетворять не только самые насущные из своих потребностей, но и тратить излишки своих доходов на приобретение товаров народного потребления длительного пользования. Десяти- или двадцатикратное, а то и большее увеличение числа телевизоров, холодильников, пылесосов, стиральных машин, проигрывателей и магнитофонов стремительно выдвинуло Венгрию в лидеры среди стран Восточного блока и Южной Европы по обеспечению жилищ бытовой техникой. Число частных автомобилей возросло с 18,5 тыс. в 1960 г. до 220 тыс. в 1970 г. К 1980 г. машин было уже около миллиона, и Венгрия достигла среднего международного показателя по числу машин на 1000 жителей, хотя ее автопарк состоял в основном из «фиатов» советского производства (известных как «Лада») и из «трабантов» — изготовленной в ГДР модели «народного автомобиля», являвшихся довольно жалкими объектами особой гордости для новой венгерской «мелкой буржуазии». И наконец, сбережения, накопленные к 1980 г., позволили более, чем 116 тыс. венгерских граждан приобрести в личную собственность загородные «дачи» в районе Балатона, в курортных зонах вдоль русла Дуная или где-то в горах. И это без учета многих невзрачных лачуг, а иногда даже списанных автобусов, установленных на крошечных участках с той же самой целью: обеспечить недорогой отдых в тишине и на свежем воздухе.

Помимо заработков, сбережений и прочих примет материального благополучия, которые можно было на них приобрести, жизненный уровень во многом также зависел и от системы социального обеспечения, включавшего в себя и возможность приобрести субсидию на строительство жилья, и социальное страхование, и бесплатное образование наряду с бесплатным медицинским обслуживанием. В 1972 г. обязательное социальное страхование стало всеобщим, как только им охватили крестьян-единоличников, торговцев и ремесленников. Правила начисления пенсий стали единообразными. По количеству пациентов на одного врача Венгрия достигла выдающегося результата даже по международным меркам (хотя этот показатель скрывал все еще существующее различие между столицей и провинциями, и по количеству больничных койкомест Венгрия также пока отставала). В 1967 г. Венгрия первой в мире ввела пособие по уходу за ребенком, которое в течение трех лет выплачивалось работающим матерям. К 1980 г. число семей, воспользовавшихся пособиями, удвоилось, хотя это и не остановило процесс сокращения численности венгерского населения. Стремительно разрослась система дошкольного воспитания. К 1980 г. 90 % детей от 3 до 6 лет посещали детские сады, располагавшие высокопрофессиональными кадрами. Как и повсюду, в школьном образовании тоже произошли важные перемены: хотя официально по-прежнему подчеркивалось, что главной задачей является «формирование у учащихся коммунистического мировоззрения», на практике основное внимание уделялось реальным вопросам и специальным предметам, и постепенно школьная атмосфера становилась свободнее благодаря таким мерам, как разделение всех дисциплин на обязательный «минимум» и на широкий диапазон факультативных занятий, или же возврат к преподаванию западноевропейских языков. Именно эти языки и составляли значительную часть дополнительной программы, причем в 1970-х гг. английский начал вытеснять дотоле доминировавший немецкий язык (по числу дипломированных специалистов английский язык обошел даже русский, несмотря на то, что последний по-прежнему был в числе обязательных предметов, обучение которому начиналось с 10-летнего возраста и продолжалось до окончания школы).

После того, как вновь сократили число средних школ, необдуманно открывшихся в начале 1960-х гг., материальное обеспечение и профессиональная подготовка педагогов постоянно улучшались. В результате школьное образование вновь приблизилось к тем высоким стандартам, которыми оно отличалось в период fin-de-siècle, а также в межвоенное время. И хотя сохранялась та огромная пропасть, которая всегда существовала между отдельными престижными гимназиями Будапешта и новыми учебными заведениями в маленьких городах, в среднем все 200 тыс. или около того венгерских школьников вполне отвечали любым международным критериям подготовки. В высших и средних специальных заведениях, в которых обучалось порядка 65 тыс. студентов в середине 1970-х гг., уже не практиковали проведение облегченных вступительных экзаменов для детей «из рабочих» семей (хотя им по-прежнему оказывалось предпочтение, если абитуриенты набирали равное количество баллов). Привилегии для отпрысков номенклатуры также не влияли серьезно на состав студенческой аудитории, где, в целом, главенствовал принцип личных заслуг. Основным препятствием на пути повышения уровня обучения являлся процесс антиселекции, которая утратила, конечно, то всеподавляющее значение, которое она имела в 1950-х гг., но все же продолжала ощущаться при подборе преподавательского коллектива, особенно на факультетах общественных наук. В результате профессура, владеющая несколькими иностранными языками и имеющая международную известность, могла преподавать бок о бок с личностями (и часто была подчинена им), основное достоинство которых состояло в их политической благонадежности.

Расходы на социальное обеспечение составляли от 12 до 16 %, а на образование — 4–6 % национального дохода (в то время по обоим показателям Венгрия сравнялась со Скандинавией или несколько отставала от нее и от некоторых, но далеко не всех западноевропейских стран). Формируя свою политику в области культуры, режим стремился оказать еще более глубокое воздействие на внутренний мир граждан. Эта политика строилась с учетом того факта, что у людей начали появляться новые желания и потребности, обусловленные ростом материального достатка, несколько большим объемом дарованных им гражданских свобод и постепенным расширением доступа ко всему остальному миру. Режим считал своим долгом не только удовлетворять эти потребности, но и сам стимулировал их развитие, особенно в области культуры, используя, как правило, довольно сложные методы влияния и контроля. Эти методы на венгерском языке назывались «стратегией трех Т» (tilt, tũr, támogat). На практике это означало деление всей культурной продукции на три основные категории: запрещенные, дозволенные, поощряемые. Те деятели культуры, которым по каким-то причинам не был свойствен столь широко распространенный в те времена инстинкт самоцензуры и которые вследствие этого могли нарушать относительно немногочисленные, но твердо установленные табу (неприкосновенность однопартийной системы, признание руководящей роли партии в деле достижения общенациональных целей; советско-венгерские отношения, участие Венгрии в Варшавском договоре и, разумеется, события 1956 г.), а также личности, обладающие ярко выраженным антимарксистским мировоззрением, вообще не получали возможности общаться с аудиторией. Издательствам, киностудиям и т. д. было запрещено представлять публике те произведения, которые считались враждебными существующему политическому строю или же подрывавшими общественную нравственность. Перекрыть им кислород было не очень сложно, поскольку вся инфраструктура культуры также являла собой в высшей степени централизованную и огосударствленную систему учреждений и организаций. Следующую, дозволенную, категорию составляли произведения искусства или научные труды, которые считались безвредными, но не представлявшими особого интереса с точки зрения режима, его социально-политических целей и задач. Авторам этих работ давали возможность появляться на публике и даже подчас им доставались премии или субсидии, от которых столь сильно зависело функционирование всей культурной сферы. Однако их финансирование не шло ни в какое сравнение с той материальной поддержкой, которая обрушивалась на тех творцов культуры, чья деятельность в действительности или же только в представлении власть имущих воплощала «социалистическую систему ценностей».

Эта политика являлась последовательным применением принципа «тот, кто не против нас» к сфере культуры. Она почти официально была озвучена на IX съезде ВРСП в 1966 г. и в основном ассоциировалась с именем Дьёрдя Ацела, в то время заместителя министра культуры, а затем — секретаря ЦК по культуре. Эта система не была слишком жесткой, а категории не всегда имели четкое подразделение. И, естественно, особой нечеткостью отличались границы между «запрещенным» и «дозволенным», что нередко приводило к довольно нелепым проколам со стороны цензоров. Так было, например, с сатирической кинокомедией о 1950-х гг., которую сначала разрешили снять, но затем, спохватившись, положили на полку на несколько лет.[39] Аналогично обстояло дело и с несколько нетрадиционно написанной биографией Бела Куна — вождя венгерских большевиков в 1919 г. Книгу издали многотысячным тиражом, но потом по приказу были уничтожены все ее экземпляры.[40] Тем не менее, в целом, система работала очень эффективно. И даже если ей не вполне удавалось оградить население от «запрещенных» произведений, она ухитрялась выработать у большинства стойкий к ним иммунитет, манипулируя двумя другими категориями. Самым важным для венгерской культуры оказалось то, что власть не только дозволяла, но и сама поощряла развитие разнообразных литературно-художественных и научных течений, направлений и школ, не говоря уже о многообразии стилей, вкусов и настроений. Власть не упускала их из-под своего контроля, мешая обретать чрезмерную самодостаточность, но за отказ от соблазна вкушать запретные плоды она позволяла венгерскому обществу наслаждаться как высокохудожественной, так и не слишком художественной культурной продукцией по вполне сходной цене.

К 1970-м гг. первое поколение писателей-«народников», у которых со времени публикации их первых произведений в 1930-х гг. всегда возникали проблемы с режимами, получило наконец признание в качестве национальных классиков: были изданы полные собрания сочинений Ийеша, Вереша, Немета, Кодолани и Эрдеи. Из молодых представителей этой школы Шандор Чоори стал известным публицистом, автором социально-исторических очерков и эссе. Ласло Надь и Ференц Юхас вошли в историю современной венгерской поэзии. В их творчестве «народничество» очень своеобразно сочетается с поэтикой сюрреализма и даже авангарда. Юхас, кроме того, был главным редактором влиятельного литературного журнала «Уй ираш» («Новое письмо»). Остальные «народники» возродили традиции социологической литературы, переключив свое внимание с жизни крестьянства на положение венгерских национальных меньшинств за рубежом и на различные виды социальной неустроенности как на основную составляющую венгерской «проблемы судьбы». Выжила и «буржуазно-национальная» художественная традиция, обычно ассоциируемая с журналом «Ньюгат». К ней относят и поэта Шандора Вёреша, автора не только сборников философско-медитативной лирики, но и стихотворений фривольного характера, и христианско-экзистенциального Яноша Пилински, и часто очень абстрактного Дежё Тандори, и уже упоминавшихся прозаиков типа Гезы Оттлика, Миклоша Месея или Ивана Манди, чьи лирически ностальгические романы и рассказы невольно навевают воспоминания о творчестве Тибора Дери и fin-de-siècle, только лишенных конкретики и социальной конфликтности, переведенных в притчеобразные иносказания относительно порядка и свободы. «Одноминутные» рассказы и пьесы Иштвана Эркеня представляются лучшими образцами литературы гротеска в Восточной Европе. Ирония свойственна и в высшей степени экспериментальной прозе писателей, состоявшихся уже в эпоху Кадара, таких, как Петер Эстерхази и Петер Надаш. Помимо них, в числе классических представителей «урбанистической», «городской», литературы обычно принято называть Дьёрдя Конрада. После десятилетия вынужденного молчания (1946–56), когда большинство авторов старшего поколения, принадлежавших к тем школам и течениям, что сложились задолго до 1945 г., были фактически лишены всякой возможности общаться со своей аудиторией, они предпочли мирное сосуществование и даже диалог с властями в течение двух первых десятилетий правления Кадара. Основными литературными подмостками для них в этот период стали газета «Элет еш иродалом» («Жизнь и литература»), журналы «Уй ираш» («Новое письмо»), «Корташ» («Современник»), «Валосаг» («Реальность»).

Идеологические противоречия между ними и властью стали вновь вскрываться лишь во время политического кризиса, разразившегося в 1980-х гг. Даже в более неблагоприятной для литературы ситуации, сложившейся в соседних странах, где помимо репрессивных режимов, существовала еще и дискриминация по этническому признаку, писатели венгерских диаспор сумели сохранить довольно высокий художественный уровень творчества в Словакии, в Трансильвании и в значительно более терпимой Воеводине. Здесь венгероязычная литература была представлена произведениями таких знаковых фигур, как Золтан Фабри и Андраш Шютё, а также творчеством огромного числа более молодых авторов. Но это все были писатели интеллектуальной, так сказать, «высокой» литературной традиции. Кроме того, в этот период наблюдался бурный расцвет литературы, причем довольно высокого качества, более популярных жанров. Хотя тиражи книг Дери или Эркеня также достигали и даже превосходили стотысячный рубеж, были книги, продававшиеся тиражом 500 тыс. и даже миллион экземпляров (в стране с десятимиллионным населением). Помимо чисто символических цен на книги, издание которых теперь включало практически всю, за редкими исключениями, западную художественную классику (хуже обстояло дело с трудами по общественным наукам), большую роль играла также мода на чтение, что обрело статус социально престижной привычки. Более трети венгров регулярно читали книги, а также газеты и журналы, один из пяти являлся читателем, имевшим абонемент и бравшим книги на дом из общественных библиотек, число которых превысило 9 тыс., а фонды за этот период выросли более, чем в 7 раз, достигнув в результате 50 млн. томов.

Венгры также были заядлыми театралами и любителями концертов. В определенной мере, это обусловливалось тем, что они получали весьма качественный «товар» за цену своих билетов (дело в том, что более половины стоимости билета покрывалась за счет государственных дотаций). Кинотеатры стали несколько менее популярными, чем прежде, без сомнения, по причине сильной конкуренции со стороны ТВ, которое со времени своей первой трансляции, состоявшейся в 1957 г., стало оказывать большое влияние на досуг граждан. В то же время венгерское кинопроизводство переживало свой новый золотой век, создав, прежде всего, серию очень зрелищных и популярных исторических лент (многие из которых являлись экранизациями романов Йокаи и Гардони). Самым известным мастером исторического жанра был режиссер Золтан Варкони. Основой для второй категории прославленных венгерских кинофильмов послужил художественный анализ вечных для человечества тем, очень тонко связанный с болевыми точками прошлого и настоящего Венгрии и принадлежащий авторству таких режиссеров, как Золтан Фабри, Карой Макк, Миклош Янчо, Иштван Сабо, Андраш Ковач, Золтан Хусарик (высшим достижением среди этих картин, получивших широкую известность за границей, стала премия Оскар, которая в 1982 г. была вручена И. Сабо за фильм «Мефистофель»). Особую жанровую определенность обрели также и произведения венгерских «кинематографических веритистов», представляющие собой фильмы, в которых удивительным образом сочетаются элементы документального и художественного фильмов. Прежде всего, это работы Шандора Шары, Дьюлы Газдага, Пала Шиффера и других режиссеров-документалистов о наиболее сложных социальных проблемах современности и о трудных темах из истории Венгрии.

Также расцвели и изобразительные искусства, как только с них сняли смирительную рубашку социалистического реализма. Самыми оригинальными художниками этого периода стали конструктивист Енё Барчаи и никак не поддающиеся классификациям Игнац Кокаш и Бела Кондор. Выставки произведений крупнейших западных художников XX в., включая Пабло Пикассо, Генри Мура, Марка Шагала или же выходца из Венгрии Америго Тота, в эти годы были впервые представлены в оригиналах венгерским ценителям живописи. В музыке Барток, в конце концов, занял свое законное место, и воспитанное на его творчестве, равно как и на музыке Кодая, новое поколение музыкантов — среди них Эмиль Петрович, Шандор Соколаи, Жолт Дурко, Дьёрдь Куртаг и многие другие — создали выдающиеся музыкальные произведения. Исполнители-виртуозы (Золтан Кочиш), знаменитые оркестры и оперные певцы (Сильвия Шашш), позднее ставшие звездами мировой величины, начали свою карьеру в 1970-х гг.

Музыку также не обошли стороной те революционные преобразования, которые сильно повлияли на молодежную среду и на поп-культуру в целом. Возрождение интереса к таким традиционным жанрам, как оперетта и цыганский романс, лишь подчеркнуло тот взрывной эффект новизны, который был произведен в Венгрии в 1960-х гг. группой «Биттлз», хотя традиции джазовой музыки, появившейся еще в межвоенный период и пережившей все трудности послевоенного десятилетия, а также мода на твист на домашних вечеринках, в определенной мере, подготовили почву для восприятия этой прославленной группы. Они породили подлинный бум: все клубы быстро заполнились доморощенными леннонами и джаггерами, а также душещипательными синатрами, которые как бы самопроизвольно оказались в центре общественного внимания благодаря очень популярному в Венгрии песенному фестивалю, транслировавшемуся телевидением в 1966 г. Их подлинный или же чисто показной нонконформизм поначалу вызвал некоторое замешательство у властей и даже кратковременное противодействие, пока все не встало на свои места. Аналогичная реакция властей наблюдалась также в 1970-х и 1980-х гг. при каждом появлении новых течений в роке, развитие которых в Венгрии отражало творческие поиски рок-музыкантов всего мира. Таким образом, даже рок оказался интегрированным в музыкальную культуру Венгрии, хотя в самом роке также существовали различия между разными течениями (андеграунд, «новая волна») и теми вариантами, которые ближе собственным национальным традициям в музыке. Между тем современный интерес к национальной музыке нашел выражение и в клубном движении фольклорного танца, которое возрождало не только подлинное звучание крестьянской музыки и пластику движений, но и обряды и обычаи с этими танцами связанные. Это движение также привлекло к себе молодежь, хотя вызывало двойственное отношение со стороны власть имущих, по-видимому, в связи со сложным «националистическим» подтекстом, однако Марта Шебештьен и несколько танцевально-вокальных ансамблей к этому времени уже познакомили мировую общественность с этим художественным явлением.

«Три Т», между прочим, играли роль сигнальных огней и для представителей научной среды, которые, ориентируясь на них, предпринимали шаги в направлении, нужном властям. Основным координатором исследовательской деятельности и завершающей стадии подготовки научно-исследовательских кадров была Венгерская академия наук, сеть специализированных институтов которой за этот период очень сильно разрослась (отдельные новые ее учреждения, например, институт истории или институт философии, создавались почти открыто для того, чтобы предоставить в них «убежище» и возможность заниматься научно-исследовательской деятельностью ученым, которые оказались политически «ненадежными» в 1956 г., одновременно изолируя их от университетского студенчества). И хотя академическое начальство было тесно связано с партийным руководством страны и само проявляло инициативу, стремясь поставить науку на службу идеологическим задачам и приоритетам режима, исследовательская деятельность в Академии была более или менее свободной даже в сфере общественных наук (речь, разумеется, не идет о публикациях работ), и многие поступки и жесты властей недвусмысленно показывали, что они реально заинтересованы в поддержании имиджа Академии как учреждения, обеспечивающего свободное развитие науки в Венгрии. В 1977 г. выдающемуся беспартийному анатому-физиологу Яношу Сентаготаи было дозволено стать избранным Президентом Академии наук (пост, приравненный к министерскому). Еще раньше были вновь открыты филиал Венгерской академии в Риме и Коллегиум хунгарикум в Вене, вслед за которыми венгерские культурные учреждения стали открываться во многих странах (на Западе они также время от времени становились крышей для осуществления разведдеятельности, помимо поддержания культурных связей между народами).

Политические воззрения, конечно, не очень серьезно влияли на естественные науки. Особых успехов ученые Венгрии достигли в области теоретической математики: труды Липота Фейера, Фридьеша Риса, Пала Эрдёша и их учеников (хотя все венгерские физики, ставшие лауреатами Нобелевской премии, — Эуген Вигнер, Дьёрдь Хевеши, Дьёрдь Бекеши и Денеш Габор, — работали за границей). Также следует отметить достижения Кароя Новобацки в квантовой физике и то, что многие венгерские фармакологи, зоологи и специалисты по компьютерам тоже весьма высоко ценились за рубежом. В общественных науках возрождение социологии и психологии, искорененных в 1950-х гг. в качестве «пережитков буржуазной науки», и последующее развитие политологии (несмотря на ее соперничество с «научным коммунизмом») стали важнейшими вехами в истории венгерской научной мысли. Мировое признание как новаторские исследования получили труды экономиста Яноша Корнаи, в которых дан основательный анализ характеристик и недостатков командной экономики. Работы многих венгерских ученых в совокупности можно рассматривать в качестве коллективного многотомного исследования, высокий научный уровень которого невозможно скрывать даже под глянцевой пленкой марксистского жаргона, столь характерного для литературоведения, историографии, этнографии и искусствоведения данного периода.

Но и в этих сферах наблюдались интересные случаи, свидетельствующие о том, сколь губительно для науки прямое вторжение в нее политики. В 1960-х гг. власти сознательно открыли в печати дискуссию о проблемах национальной специфики. В ходе этой полемики они намеревались наглядно показать роль классовой борьбы как единственной движущей силы истории, на мощном фоне которой национально-освободительное движение должно было предстать как явление частное, несущественное, не идущее ни в какое сравнение с интересами и связями наднационального характера. Кампания, однако, привела к прямо противоположному результату, пробудив научный интерес к проблемам этноса и национального самосознания. Позднее этот интерес вылился в известные исследования Енё Сюча на основе его концепции исторических регионов Европы. Это также подстегнуло возрождение интереса к реальной оценке места Венгрии в империи Габсбургов, особенно после 1867 г., которая никоим образом не могла совмещаться с существовавшим в то время культом «революционной» или «прогрессивной» традиции (представлявшим собой совершенно нелепую попытку привести к единому логическому знаменателю события 1848, 1919 и 1945 гг. в качестве аксиомы официальной идеологии). В области философии в 1960-х гг. особо влиятельным было творчество Дьёрдя Лукача как внутри страны, так и за ее пределами. Его значение определялось тем, что это было масштабное обобщение, синтез эстетических, этических и онтологических воззрений своего времени, созданный рукой крупного философа. Кроме того, Лукач стал основоположником довольно многочисленной «будапештской школы» критического марксизма.

Судьба ученых «будапештской школы» (Ференца Фехера, Агнеш Хеллер, Дьёрдя Маркуша и Михая Вайды как представителей старшего поколения, а Дьёрдя Бенце и Яноша Киша в качестве молодой ее поросли) стала одним из симптомов общего похолодания политического климата в Венгрии в начале 1970-х гг. Участники школы выступали за пересмотр положения о прямой связи марксизма как философии с политическими целями пролетарского движения, они ратовали за плюрализм внутри философской традиции марксизма, критиковали теоретический догматизм, а также его практические воплощения, как, например, подавление в Чехословакии в 1968 г. попыток создать «социализм с человеческим лицом» — подавление, осуществленное силами войск стран-участниц Варшавского договора. В 1973 г. все участники школы были исключены из партии и уволены с работы, практически им запретили издаваться. Через несколько лет часть из них эмигрировали, а те, кто остались, оказались в полном забвении и были вынуждены пользоваться подпольными, самиздатовскими средствами для публикации своих работ вплоть до 1989 г. Судебное преследование, развернутое в 1973 г. против социолога-«еретика» Миклоша Харасти за «клеветнические измышления» в области социографии, изложенные в «Венгерском шедевре» (так назывался его обзор), дает понять, что «дело» философов не было случайным эпизодом, как и арест в 1974 г. Конрада и Ивана Селеньи, чья рукопись «Путь интеллигенции к классовому господству» считалась подрывной интерпретацией корней социалистической системы и перспектив ее развития. Этот арест дополнил общую картину репрессий. За год до этого, в 1973 г., полиция арестовала целую группу участников «националистической демонстрации», осмелившихся праздновать 15 марта (годовщину революции 1848 г.) независимо от официальных мероприятий и с лозунгами, которые если и не были альтернативными, то существенно отличались от юбилейных заготовок, прославлявших «юность венгерской революции» и вбивавших в сознание людей идею преемственности «прогрессивной традиции» 1848–1919–1945 гг., о чем говорилось выше.

Возобновление идеологической войны после десятилетия относительного мира (несмотря на спорадические боевые действия против религиозных нонконформистов и «уклонистов из новых левых») происходило на фоне общей блокады процесса реформ в Венгрии. Еще до того, как в 1968 г. в действие был запущен механизм реформ, предусмотренные в нем меры по превращению системы в более открытую политическую модель критиковались на разные голоса частью партийной и научной элиты страны как выхолащивание социалистичес- кой системы ценностей и идеи равенства, как нарушение процесса «воспитания нового человека — строителя социализма» (без уточнения конкретного содержания данного понятия) путем возрождения стихии «мелкобуржуазности», индивидуализма, всепоглощающей жажды наживы. Эта критика находила поддержку со стороны консервативных кругов в советском руководстве, которые стали усиливаться с момента избрания Леонида Брежнева в 1964 г., но обрели особый вес и влияние именно после 1968 г. — «года пражской весны». Кроме того, на своем первом этапе реформы довольно болезненно отразились на положении рабочих с промышленных гигантов, не отличавшихся особой конкурентоспособностью. Предприятия-гиганты почувствовали, что реформы мешают им жить по-прежнему и что они благоприятствуют (вполне справедливо) более гибким компаниям, отличающимся высокопрофессиональным подходом ко всем этапам производства и сбыта. Могущественное лобби, состоявшее из директоров и управляющих крупных предприятий и трестов, нашло выразителей своих взглядов в лице членов политбюро Белы Биску и Золтана Комочина.

Уже на конференции Будапештского горкома партии в феврале 1972 г. процесс реформ был подвергнут резкой критике со стороны «рабочей оппозиции» по причине того, что они разрушают монополию госсобственности, пренебрегают интересами рабочего класса при распределении материальных благ и терпимо относятся к возрождению «мелкобуржуазных ценностей». Вскоре после этого аналогичные упреки были высказаны Кадару лицами, гораздо более могущественными, во время его визита в Москву. Несколько позже, в том же году, Брежнев внезапно посетил Венгрию, и хотя рассказы о том, что, просмотрев предъявленный список венгерских реформаторов, которых следовало отстранить от руководства, Кадар будто бы просто ответил: «Здесь нет еще одной фамилии, моей», по форме очень похожи на апокрифический фольклор, по сути, они не так уж сильно противоречат тем событиям, которые последовали за этим визитом.

Массированная атака на новую систему хозяйствования сначала привела к восстановлению централизации экономического управления в результате осуществления целого ряда мер. Приусадебные наделы крестьян, вспомогательные перерабатывающие цеха при сельскохозяйственных кооперативах, вторые работы и подработки, особенно у профессионалов-специалистов, были подвергнуты довольно жесткому бюрократическому регулированию. Пятьдесят крупнейших промышленных комбинатов были вновь переведены в прямое государственное подчинение, а образовавшийся у них за это время финансовый дефицит был покрыт за счет прибыльных предприятий. Было возрождено также «ручное управление» компаниями, т. е. их прямое переподчинение главкам и министерствам. Среди критериев при подборе кадров вновь получил вес такой критерий, как политическая благонадежность, а лица, уже занимавшие крупные управленческие посты, были направлены на курсы марксизма-ленинизма (большинство этих курсов вели преподаватели Высшей партийной школы, получившей в 1968 г. статус университета). Завершающими штрихами кампании контрреформации стало снятие в марте 1974 г. Ньерша и Ацела, а в 1975 г. реформаторски настроенный премьер-министр Енё Фок был заменен консерватором Дьёрдем Лазаром.

Последствия подобной переориентации экономики, и без того носившей крайне противоречивый характер, несмотря на хозяйственную реформу 1968 г., оказались более негативными из-за разразившегося в это время мирового экономического кризиса. Пятикратный рост цен на нефть и почти такое же подорожание всех видов сырья в целом в течение нескольких лет после 1973 г. представляли собой крайне серьезную угрозу для венгерской экономики (зависевшей от поставок сырья) в тот самый момент, когда она менее всего могла с этой угрозой справиться. Рост цен на готовую продукцию, большая часть которой была невысокого качества и не обладала конкурентоспособностью, отставал на 30 % и более от темпов подорожания энергоносителей и сырья. Венгрия, получавшая почти половину своего национального дохода от внешнеторговых операций, потеряла почти 20 % своего зарубежного рынка за несколько лет. В 1980 г. Венгрии пришлось поставить в СССР в 8 раз больше автобусов за тот же самый объем нефти, что и в 1970 г. Хотя легенда о неисчерпаемости нефтяных запасов Советского Союза и о том, что они всегда будут играть роль солидной основы для венгерской индустрии, продолжала существовать, подталкивая власти на дальнейшие неразумные вложения в предприятия по нефтепереработке и в химическую промышленность, одновременно предпринимались шаги по созданию альтернативных источников энергии. Однако они в основном оказались безуспешными, если не считать АЭС в Пакше (начала работу в 1983 г.). Так, план построить совместно с Чехословакией целый каскад гидроэлектростанций долгое время не исполнялся, пока в конце 1980 г. не стал предметом жарких политических споров по причине его вполне предсказуемого катастрофического воздействия на экологию, а затем и вообще был отклонен.

Режим Кадара, легитимность которого определялась повышением жизненного уровня и полной занятостью населения, не мог, реагируя на кризис, оставлять без поддержки энергоемкие предприятия, сокращать производство, увольнять рабочих, вводить режим жесткой экономии и поощрять технологическое перевооружение, как поступали в наиболее развитых странах с рыночной экономикой. Кроме того, полагая, что кризис будет недолгим, правительство решило удерживать высокие темпы прироста производства. То обстоятельство, что объемы внешней торговли не только не вырастали на ежегодные 10 % (что было заложено в плане развития), а, наоборот, резко сокращались, привело к большим финансовым потерям. За 10 лет они составили сумму, равную одному годовому бюджету Венгрии или всем материальным потерям за период Второй мировой войны. Удар был страшный и имелся только один способ смягчить его: взять кредиты на западном финансовом рынке, необходимые для инвестирования в производство, восполнения острого дефицита и поддержания (речь уже не шла о подъеме) жизненного уровня населения.

Западные кредиторы с пониманием отнеслись к запросам Венгрии. В определенной мере, это отношение явилось наградой режиму Кадара за тот положительный образ, который он сумел создать себе на международной арене в течение десятилетия после консолидации 1962–63 гг. По иронии судьбы именно после 1974 г., когда реформа хозяйственного механизма сохранилась исключительно на словах, никак не влияя на реальное бытие граждан, международное признание режима само стало одним из основных факторов его внутренней прочности. Если на эту ситуацию взглянуть под другим углом зрения, то получается, что Венгрия, оказавшись с 1956 г. своего рода дипломатическим изгоем, вынужденным покупать каждый глоток внутренней свободы ценой безропотного служения интересам СССР на международной арене, была воспринята западными кругами как достаточно либерализованная страна с серьезным запозданием, т. е. тогда, когда внутри страны с либеральными реформами практически было покончено.

Внешняя политика Венгрии в 1960-х гг. отличалась безусловной преданностью «старшему брату» во всех отношениях, хотя и не обходилось без случаев его молчаливого осуждения. Эта политика подразумевала не только принятие, но и сотрудничество в Pax Sovietica (по-имперски властное подавление всех конфликтов и противоречий между малочисленными народами региона); признание необходимости мер, неблагоприятно отразившихся на судьбе венгерского меньшинства в Чехословакии и Румынии на рубеже 1950–60-х гг.; бездумное подражание СССР в установлении более тесных контактов с «третьим миром» и с неприсоединившимися странами, связи с которыми в то время имели преимущественно пропагандистское значение; точное, как у попугая, повторение всех высказываний и мнений по поводу различных тенденций внутри самого социалистического лагеря, например, во время разрыва с Китаем и Албанией после 1963 г.; постоянно согласованное с советским представителем голосование в ООН; и, несмотря на отчаянную попытку Кадара выступить посредником между Кремлем и Александром Дубчеком, чья концепция «социализма с человеческим лицом» по духу была близка идеологии реформ, которые в то время осуществлялись в Венгрии, внешняя политика режима также подразумевала безоговорочное участие венгерской армии во вторжении в Чехословакию вооруженных сил стран — участниц Варшавского договора с целью «предотвращения контрреволюционного переворота» в августе 1968 г.

В то же время под сенью ритуальных визитов руководителей стран социалистического лагеря друг к другу постепенно начала формироваться и «реальная» венгерская дипломатия. Первыми ласточками перемен стали переговоры венгерского руководства с канцлером Австрии Йозефом Клаусом в 1967 г. и с президентом Финляндии Урхо Кекконеном в 1969 г. Стороны исходили из того, что путь мирного сосуществования между «двумя мировыми системами» лежит через сотрудничество с теми нейтральными государствами, общественно-политическое и экономическое устройство которых коренным образом отличалось от социалистической реальности. Еще большее значение имели шаги по сближению Венгрии с Западной Германией, чему активно противодействовали Брежнев и венгерские догматики. Однако этому сближению в высшей степени способствовала та примиряющая Ostpolitik, которая с 1966 г. стала лейтмотивом деятельности Вилли Брандта — министра иностранных дел, а затем канцлера Западной Германии. К началу 80-х гг., благодаря быстрому развитию венгерско-немецких связей после возобновления дипломатических отношений в 1973 г., Западная Германия стала для Венгрии культурным и экономическим партнером, по объему торговых операций уступавшим только СССР. В том же 1973 г., после того как в 1966 г. восстановились отношения Венгрии и США на уровне посольств, был подписан и договор, предусматривавший компенсацию за американскую собственность в Венгрии, оказавшуюся национализированной после 1945 г. На фоне постоянного улучшения внешнеполитических отношений состоялось возвращение в страну Священной Короны св. Иштвана (она была вывезена в 1945 г. Салаши и захвачена американцами в качестве военного трофея), осуществленное в 1978 г. администрацией президента Картера. А в 1979 г. в Университете Индианы (Блумингтон) был создан Институт венгерских исследований. Соединенные Штаты сыграли свою роль и в деле нормализации отношений Будапешта с Ватиканом, найдя компромиссное решение проблемы, связанной с неуместно затянувшимся пребыванием кардинала Миндсенти на территории американского посольства в венгерской столице. Кардинал получил помилование, и ему было разрешено покинуть страну. Римский папа Павел VI, со своей стороны, освободил чересчур воинственного прелата от его должности. В результате этого появилась возможность восстановить всю иерархическую лестницу римско-католической церкви в Венгрии и в 1976 г. Ласло Лекаи стал архиепископом Эстергомским.

Начиная с середины 1970-х гг. взаимные визиты Кадара и высших руководящих лиц западного мира служили доказательством того, что Венгрия рассматривалась ими в качестве наиболее примерного дитяти Восточного блока и что сам Кадар получил их признание. Эта презренная в прошлом марионетка Кремля теперь предстала перед ними в совершенно ином виде: мудрый политический прагматик, сумевший обеспечить условия для развития экономической и культурной свободы, беспрецедентной по ту сторону «железного занавеса», и надежный партнер в деле поддержания условий мирного сосуществования. Правда, в это же время Румыния стала открыто противопоставлять свои интересы политике СССР, но положение с соблюдением прав человека внутри страны было ужасающим. Остальные страны Восточного блока (за исключением Польши, пока там в 1981 г. не было введено чрезвычайное положение) находились под властью закосневших пробрежневских режимов. Венгрия заслужила признание Запада и пользовалась этим для постепенного расширения свободы собственных действий и для утверждения известной степени независимости в своей внешней политике. Одним из наиболее показательных примеров подобной тактики служат неоднократные заявления Кадара по поводу того, что он высоко ценит «еврокоммунизм» западноевропейских компартий, признающих рыночную экономику и политический плюрализм. За это они, естественно, резко критиковались в СССР. Еще более взвешенно и осторожно Венгрия принялась проверять гибкость системы Pax Sovietica.

Условия жизни полумиллиона венгров в Югославии были наиболее приемлемыми по сравнению с условиями жизни в других диаспоpax, проживавших в соседних странах (впрочем, к 1980 г. там оставалось всего 430 тыс. венгров). Хотя однопартийная система мешала им, как и всем другим, представлять свои политические интересы, они пользовались преимуществами федерального устройства республики. Венгерский был одним из пяти официальных языков автономной области Воеводина. У венгров здесь были свои школы, собственное издательство и в высшей степени профессиональная периодика, а в 1969 г. первый Институт венгерских исследований в Центральной Европе был открыт именно в Нови-Саде (Уйвидек). После введения в 1966 г. безвизового режима между двумя странами казалось, что развитие интенсивных контактов в приграничных зонах служит полной гарантией реализации пожелания, высказанного Кадаром и Тито во время визита последнего в Будапешт в 1964 г., чтобы национальные меньшинства играли роль моста между обоими государствами. Лишь в конце 1980-х гг. в связи с ужесточением югославского режима по всем направлениям при Слободане Милошевиче стала проводиться политика массового притеснения венгров в Воеводине, которая и привела к лишению области ее автономии в 1991 г.

В других соседних странах в эпоху сталинизма Москва весьма сильно противодействовала проявлениям у них государственного национализма и духа соперничества, неохотно допуская также формирование разного рода автономий, в том числе и этнических. И все же положение венгров в Румынии (в 1960 г. их было там 1,5 млн. человек, а в 1980 г. — 1 670 тыс. человек), не вызывавшее особых проблем в первые послевоенные годы при администрации Грозы, правда, затем несколько ухудшившееся, изменилось в лучшую сторону после создания Венгерской автономной территории в секейском регионе, сплошь населенного по преимуществу этническими мадьярами, и будущее для венгров не представлялось столь уж мрачным. Однако с 1956 г. и здесь власти переходят к политике антивенгерских мероприятий: вводится запрет на венгерский язык вне пределов автономии; учиняется расправа над несколькими лидерами Венгерской национальной лиги, протестовавшими против этого запрета; многие венгерские образовательные учреждения объединяются с румынскими (включая Университет в Клуже/Коложваре в 1959 г.); осуществляется изменение административных границ в стране с тем, чтобы нарушить этническую однородность автономной территории. Но впереди венгров ожидало худшее, когда во главе румынской компартии оказался Николае Чаушеску, выдвинувший почти неприкрыто националистическую программу. В 1968 г. автономная территория была расформирована; «программа национальной ассимиляции» резко ограничила возможности обучения на родном языке, а с помощью различных административных мер власть попыталась свести к минимуму контакты между венгерской диаспорой и Венгрией. И, наконец, о положении венгров в Чехословакии. В первые послевоенные годы они были подвергнуты коллективным мерам наказания, но затем венгерская диаспора (в 1960 г. насчитывавшая 530 тыс. человек; в 1980 г. — 580 тыс. человек) вновь обрела гражданские права, ей было разрешено создать Культурную ассоциацию венгерских рабочих в Чехословакии и с 1949 г. также издавать собственную ежедневную газету. После периода относительной стабилизации обстановки с 1960-х гг. ситуация стала явно ухудшаться, когда начали вводиться новые принципы районирования, чтобы избавиться от административных территорий, где венгры оказались в численном большинстве, а также проводиться разного рода ограничения, связанные с обучением в школах на родном языке (а на университетском уровне — даже на словацком). Закон 1968 г. запретил любые виды культурной автономии.

К концу 1970-х гг. Кадар, когда представлялся подходящий случай, открыто говорил о положении национальных меньшинств в Венгрии (к этому времени прежние представления об автоматической ассимиляции этносов при социализме были уже преданы забвению), подчеркивая, что с 1960-х гг. они пользуются гораздо большей свободой в плане создания общеобразовательных и культурных учреждений и что их коллективные права признаны законными в конституционной поправке 1972 г. Он также выражал надежду, что и венгерские меньшинства, проживающие в других странах, будут пользоваться аналогичными свободами. Однако в 1960-х гг., когда положение венгерских диаспор в Румынии и Чехословакии постоянно ухудшалось, большая часть замечаний по этому поводу, сделанных самим Кадаром, его бессменным министром иностранных дел Яношем Петером или же другими венгерскими лидерами, выдерживалась в спокойном тоне. И та спорадическая критика в конце 1960-х гг. ассимиляторских тенденций в «определенных странах» (явным образом имелась в виду Румыния) в основном инспирировалась Москвой, которая полагала, что Чаушеску заслуживает порицаний и предупреждений за свои слишком независимые действия.

Этот весьма циничный подход «по ситуации» изменился в 1970-х гг. Кадар и его коллеги решили, что теперь они могут позволить себе более серьезно заняться проблемами венгерских диаспор, так как сами уже обрели определенную свободу внешнеполитической деятельности, а кроме того, они рассчитывали на полную поддержку в этом вопросе со стороны венгерской интеллигенции у себя дома, сочувственно относившейся к данной теме, а также на симпатии мировой общественности. Пробным камнем нового подхода стала Хельсинкская конференция по вопросам европейской безопасности и сотрудничества 1975 г., на которой Кадар выступил как твердый сторонник принципов сохранения нынешних европейских границ, соблюдения прав человека и свободного обмена идеями, что, в целом, весьма усиливало венгерскую позицию при любом потенциальном обсуждении вопроса национальных меньшинств. Венгерские делегации на всех последующих конференциях всегда демонстрировали глубокую заинтересованность в вопросах прав и свобод личности. С этих позиций Кадар даже попытался воздействовать (правда, безрезультатно) на Чаушеску во время их личных встреч в 1977 г. В 1980-х гг. отношения с Румынией стали напряженными из-за положения венгерского меньшинства в Трансильвании. Следует отметить, что эти запоздалые и не слишком искренние усилия Кадара не нашли поддержки даже внутри страны. По сути, вышло нечто прямо противоположное.

Несмотря на то, что признание Запада помогало режиму держаться на плаву довольно долго даже после того, как в стране стали проявляться неблагоприятные тенденции развития, масштабы экономического кризиса требовали структурных изменений. В 1978 г. венгерской экспортной выручки уже не хватило на выплату процентов по совокупным кредитам. В результате даже оплата процентов стала зависеть от получения новых кредитов. К этому году внешний долг Венгрии достиг 8 млрд. долл., т. е. с начала десятилетия увеличился десятикратно. В октябре 1977 г. ЦК ВСРП принял решение не просто вернуться к реформам, оставленным в 1972–74 гг., но и взять более решительный курс на создание рыночной экономики, на отказ от индустриализации за счет импорта и на стимулирование тех секторов экономики, которые способны производить экспортную продукцию для мирового рынка. Для того, чтобы придать вес этим решениям, в 1978 г. с руководящих постов были сняты основные противники реформ: Виску и Апро. Один комплекс мер относился к перестройке крупных промышленных предприятий, часть из которых являлись естественными монополистами в своей отрасли. С целью развития конкуренции между предприятиями была проведена их децентрализация. Причем это коснулось не только промышленности, но и сферы обслуживания. Вместо многочисленных отраслевых министерств, имевших право вмешиваться в непосредственную деятельность фирм и предприятий, было создано единое министерство промышленности, роль которого ограничивалась формированием общей промышленной политики. Была либерализована сфера внешней торговли: отныне фирмы могли получать специальные экспортно-импортные лицензии, стало поощряться создание совместных предприятий с участием западных партнеров. Полностью либерализованным стал и рынок рабочей силы. Радикальная реформа ценовой политики привела к тому, что государственное субсидирование сохранилось только на основные сырьевые товары (составляющие примерно 30 % от потребительских товаров) и на отдельные виды услуг, например, городской транспорт или услуги, связанные с работой учреждений культуры. Эти меры преследовали цель уберечь цены в этих сферах от ценовых колебаний. Введение системы долгосрочной аренды в сельском хозяйстве должно было способствовать дальнейшему развитию интенсивного земледелия и животноводства. Однако самой показательной и наиболее существенной частью новой волны экономических реформ, начатых в 1978 г., стал отказ от политики ограничений на развитие мелкого частного предпринимательства в целом, а также в области промышленного производства. В феврале 1980 г. ЦК признал, что «подсобная экономика» выполняет полезную роль во всех отраслях народного хозяйства. С этого момента новые «экономические сообщества» стали быстро развиваться как на самих предприятиях, так и за стенами производств, предоставляя работникам возможность подзаработать сверхурочно, помимо оклада за 40-часовую рабочую неделю.

Реформы, начатые в 1978 г. и не встретившие более сопротивления ни смертельно больного Брежнева, ни тех, кто один за другим стали приходить ему на смену, привели к глубоким изменениям в структуре экономики и в образе жизни сограждан. Было создано 400 новых государственных компаний, четверти из которых дали возможность вести самостоятельную внешнеторговую деятельность. Но еще важнее стало появление к 1985 г. (помимо 140 тыс. частных ремесленников-кустарей, т. е. примерно такого их количества, что и в 1948 г., прямо перед последней кампанией по национализации) около 300 тыс. новых «экономических товариществ» в промышленности и в сфере обслуживания, предоставивших возможность дополнительного заработка людям, имевшим самые разные специальности: от пекарей, каменщиков и парикмахеров до дизайнеров, электриков и преподавателей языков. Примерно две трети населения стали работать на второй (а многие из них и на третьей) работе, обеспечивая таким образом функционирование нового сектора экономики, состоящего из маленьких компаний с малочисленной администрацией, достаточно гибких и быстро приспосабливающихся к новым условиям, но и почти беззащитных перед постоянными изменениями и непоследовательностью законов и указаний — перед непредсказуемостью системы в целом. В результате формируется менталитет хищнического капитализма с его девизом — «Урви, сколько можешь, и как можно быстрее», определявшим очень многое на первоначальном этапе возвращения Венгрии к рыночной экономике. Тем не менее, или, быть может, благодаря этому частное предпринимательство дало не менее одной трети от всего объема сельскохозяйственного производства, а также предоставило не менее трети услуг в сфере обслуживания при значительном ежегодном приросте своей доли в промышленности. Не менее 40 %, а то и более всех доходов было также заработано в этом вспомогательном секторе экономики.

Реформы в целом, однако, не принесли ожидаемых результатов. После начального короткого периода развития производства вторая половина 1980-х гг. была отмечена почти полным отсутствием его прироста. Инфляция, практически неизвестная в Венгрии с 1946 г., стала ежегодно расти с официальных 8–10 % (в реальности цифры должны были быть значительно выше) до 15 % во второй половине 1980-х гг. Тем не менее, власти, верные принципу «кадаризма», в соответствии с которым реальные доходы населения должны сохраняться на прежнем уровне или даже немного повышаться, стали еще глубже увязать в новых заимствованиях. К концу десятилетия и, следовательно, к концу времени правления Кадара общая сумма внешней задолженности страны достигла 20 млрд. долл. Это был мировой рекорд в пересчете на душу населения. В 1982 г. страна чудом избежала банкротства благодаря краткосрочному займу, полученному от МВФ, членом которого Венгрия стала в том же году. Не могла Венгрия сократить и государственные расходы: ее административный аппарат был чрезвычайно раздут и малоэффективен, а тактику сокращения штатов и увольнений режим не мог себе позволить по идеологическим соображениям, поскольку безработица считалась абсолютно недопустимой. Неизлечимость финансового кризиса традиционными методами в рамках общественно-политической системы, в которой сохранялись хотя бы остаточные явления коммунистического подхода, убедила экономистов — сторонников реформ, а также те слои интеллигенции, которые были знакомы с ситуацией или же догадывались по слухам о тщательно скрываемой от общественности информации, что режим обречен. Однако и рядовые люди имели возможность оценить ситуацию, ориентируясь на собственный опыт. Та треть граждан, которая не могла или не желала работать на вторых работах, была разочарована тем, что их жизненный уровень снижался как в абсолютном, так и в относительном значении. Согласно данным Центрального статистического управления, в 1987 г. уровень жизни 1,9 млн. человек, или около 20 % населения, не превышал «социального минимума» или был даже ниже.

И хотя между финансовыми кризисами и маргинальностью не существует прямой связи, в стране в середине 1980-х гг. стали накапливаться проявления социального неблагополучия. Венгрия заняла первое место в мире по числу самоубийств на душу населения и второе место — по потреблению алкоголя. Система не располагала к проявлениям открытой социальной вражды или напряженности, однако они пронизывали повседневную жизнь венгерского общества. Извечное противостояние неевреев евреям сохранялось и в эту эпоху, но при всем при том оно все же ограничивалось интеллигентскими кругами столицы, тогда как презрительное отношение к членам партии, которых обычно считали карьеристами, проявлялось повсеместно среди беспартийных граждан. Широкое распространение получили также антицыганские настроения. В этот период цыганская диаспора переживала демографический взрыв, что еще сильнее подчеркивало их нежелание или неспособность полностью интегрироваться в нормальное венгерское общество. При этом их было слишком много в тех социальных группах, которые вызывали у граждан чувства опасности, презрения или зависти: среди попрошаек, преступников и новых бизнесменов. Во второй половине 1980‑х гг. многие из тех двух третей населения, что подрабатывали на дополнительных работах, вскоре начали ощущать, что овчинка не стоит выделки, что получаемые ими блага даются им ценой слишком больших усилий и жертв. Тот факт, что самоэксплуатация, несмотря на ее усиление, едва ли достаточна для поддержания уже достигнутого уровня жизни, не говоря уже о его подъеме, постепенно подрывал доверие граждан к режиму Кадара: требуя от них самоограничения, им обещали большее. Они уже не испытывали чувства удовлетворенности своей жизнью, а напротив, сильно раздражались, когда им напоминали, что они еще относительно хорошо живут, если сравнить их уровень жизни с существованием людей в других странах Восточного блока, где режимы более репрессивны, а население прозябает в нищете, где нечего читать, слушать или смотреть и откуда никуда нельзя выехать. В 1960-х гг. в миниатюре одного из советских артистов эстрады,[41] очень популярного в Венгрии, содержалась фраза, которая стала здесь крылатой: «Нет, кое-что, конечно, есть, но не то…» Этакий кисло-сладкий образчик самоиронии, четко выражавший легкое чувство malaise,[42] которое всякий гражданин эпохи Кадара испытывал при мысли о том, что он, в конце концов, должен быть счастлив, получив это «кое-что». Ко второй половине 1980-х гг. сладость обещаний растаяла, а во рту остались лишь кислота и горечь, и люди, не вполне осознавая, что же это такое, захотели иметь «то, что надо».

Недовольство широкой общественности стало явно ощущаться в атмосфере 1980-х гг., но оно не приводило к взрывному эффекту в Венгрии. Действительно, обстановка несколько накалилась благодаря показному оптимизму официальных заявлений во время партийных конференций или же на XIII съезде ВРСП в марте 1985 г., а два года спустя по причине чистосердечных признаний того, что реформы не принесли никаких улучшений. И все же это не вылилось в активное сопротивление или в массовое неповиновение властям, как это фактически произошло во всех остальных странах Восточной Европы в 1989–90 гг. (а в Польше несколько ранее). Недовольство вряд ли привело бы к переменам в 1989 г., и картина падения Кадара за год до этого была бы совершенно иной, не совпади экономический кризис в стране по времени с целым рядом привходящих обстоятельств. Прежде всего, очень сильно изменилась вся международная ситуация, и это вкупе с финансовым кризисом вызвало в стране развитие как морального, так и собственно политического кризиса, привело к борьбе за власть внутри партийной элиты. В противном случае небольшие и относительно изолированные группы внутрипартийной оппозиции никогда не смогли бы обрести статус альтернативной политической силы, желающей и способной заместить своего предшественника путем «переговорной революции».

После ослабления напряженности в 1970-х гг. советско-американское соперничество вновь вошло в фазу идеологической войны и гонки вооружений, бремя которой для Советского Союза было уже слишком велико. Нашелся и лидер, который оказался способен это признать и действовать соответствующим образом, однако он не понял (как, впрочем, и никто в то время), что избранный им путь ведет к развалу советской империи. Значительные денежные средства уже были потрачены администрацией Картера на поддержание организаций и движений, выступавших за права человека, с целью ослабить социалистический лагерь, на финансирование и консультирование его внутренних критиков; однако именно программа «звездных войн», запущенная в 1985 г. при Рональде Рейгане, оказалась тем вызовом, ответить на который адекватной мерой советская экономика уже не могла. Михаил Горбачев, избранный генеральным секретарем КПСС в том же году, не только рассчитывал «оживить» империю путем глубоких экономических и политических реформ, но и хотел избежать конфронтации. Чтобы не отвлекать силы и средства от решения назревших внутренних проблем империи, к концу 1988 г. он явным образом отказался от «доктрины Брежнева», в соответствии с которой СССР в случае возникновения критической ситуации в странах социалистического лагеря должен был применять вооруженные силы. Иными словами, М. Горбачев дал понять, что венгерские события 1956 г. и чехословацкие 1968 г. (сюда можно было бы отнести польские события 1981 г., во время которых вторжение удалось предотвратить только благодаря объявлению чрезвычайного положения) не повторятся.

Кадара, некогда первым в советском блоке вступившего на реформаторский путь, очень волновали устремления Горбачева, поскольку они снимали все ограничения по углублению реформ, тогда как сам Кадар не желал идти далее того, что уже было позволено до 1985 г. Осознав это, сторонники реформ среди рядовых членов партии, связывавшие свои надежды с «феноменом Горбачева», стали поговаривать о том, что высказывания советского партийного лидера подвергаются цензуре в Венгрии, как и в наиболее догматических из стран социализма. На этой последней стадии в 1983 г. был утвержден принцип альтернативности всеобщих выборов, давший шанс «независимым», т. е. беспартийным, кандидатам получать регистрацию. В результате в 1985 г. 10 % депутатских мест в Государственном собрании было отдано независимым кандидатам. Любой последующий шаг вперед, например, либерализация общественно-политической сферы, с неизбежностью должен был привести к отказу от тех табу, на которых, собственно, и держался авторитет самого Кадара. Именно по этой причине он, поддерживаемый безликим хором поддакивавших ему ровесников в руководстве партии, столь упрямо отрицал самоочевидный факт того, что Венгрия находится в состоянии глубокого кризиса. Когда в июле 1987 г. фальшь официальной оценки положения в Венгрии вскрылась во всей ее отвратительной наготе, Кадар решил снять Дьёрдя Лазара, длительное время пребывавшего на посту премьера, и заменить его кандидатурой из относительно молодых, энергичных деятелей второго партийного эшелона. Выбор пал на Кароя Гроса, наиболее характерного представителя нового, технократического типа руководителей, который считал необходимым реформировать экономику настолько, насколько нужно, не меняя политическую систему.

Политика перехода к рыночной экономике основывалась на признании различных форм собственности (государственной, кооперативной и частной), на отказе от практики субсидированных цен, на возврате (40 лет спустя) к двухуровневой финансово-банковской системе, на введении новой системы налогообложения, включая прогрессивный подоходный налог. Грос продолжил политику «открытых дверей» в отношениях с Западом, сняв все ограничения на зарубежные поездки и сумев при этом завоевать доверие Горбачева. К этому времени советский лидер уже не имел ничего против отставки Кадара, который был стар, болен, морально и физически изнурен. Его время прошло; все было готово к борьбе за его наследие.

Помимо Гроса, в числе основных претендентов были Ньерш, «отец» экономической реформы 1968 г., и Имре Пожгаи, чья преданность реформам, в отличие от позиции премьер-министра, не останавливалась даже перед дальнейшей демократизацией. Его поддерживали не только члены многочисленного крыла реформаторов внутри партии и группа ученых-обществоведов, подготовившая частично под его покровительством сценарий перехода страны к плюрализму в 1986 г. («Решительный поворот и реформа»), но и часть оппозиции, ведомая «народнической» интеллигенцией. Против него было начато партийное расследование, в ходе которого весной 1988 г. из партии была исключена четверка влиятельных сторонников реформ. Этими мерами Кадар и «старая гвардия» пытались ослабить партийную оппозицию. Однако они не достигли своей цели и лишь усилили недовольство. 22 мая 1988 г. политическая карьера Кадара завершилась: на партийной конференции он был избран на недавно учрежденный, чисто «декоративный» пост председателя партии. Генеральным секретарем партии стал Грос. Одновременно почти полностью был заменен состав политбюро.

Оставаясь при этом премьер-министром, Грос сосредоточил в своих руках огромную власть, и при иных обстоятельствах мог бы укрепить свои позиции, а также бастионы однопартийного государства, чтобы еще некоторое время в нем продержаться. Однако он столкнулся с крайне сложными проблемами: экономическая система была уже настолько прогнившей, что не подлежала залатыванию; непредсказуемость (или, напротив, чрезмерная предсказуемость) перспектив, которые открывались инициативами Горбачева; внутрипартийный раскол, в основе которого лежал конфликт поколений и несовместимость их политических взглядов; утрата партией авторитета в массах — все это постепенно подрывало уверенность организации в собственных силах, лишало ее способности встать на защиту этих бастионов. Как отмечали в то время многие люди, однопартийное государство переживало процесс самораспада, и даже когда премьер (он же генеральный секретарь) время от времени действовал, проявляя свою власть, он не мог победить малодушие и беспомощность рядовых бойцов партии. И это происходило в условиях, когда различные оппозиционные группы, дотоле медленно набиравшиеся сил в подполье «неофициальной общественной жизни» (которая в отличие от частного предпринимательства так и не получила признания властей), вышли на авансцену и начали оформляться в качестве политических партий, представлявших на суд публики свои версии анализа коммунистического прошлого и настоящего, проводивших диагностику общественных заболеваний Венгрии и предлагавших программы способов и средств их лечения, которые казались куда более убедительными, нежели версии официальных лиц.

С самого начала своего формирования в конце 1970-х гг. оппозиция, спустя десятилетие представшая в виде реальной политической альтернативы режиму, отличалась от диссидентства конца 1960-х гг. и своей идейно-политической ориентацией, и тактикой действия. Вместо того, чтобы пытаться привить плюрализм и демократию на ствол марксизма (по прошлому опыту совершенно бессмысленное действие), оппозиция возрождала либерально-демократические и христианско-национальные традиции; вместо столь же бесполезных попыток функционирования в сфере официальной общественной деятельности, когда все организации и институты были полностью подчинены партии, оппозиция создавала и поддерживала свои собственные автономные ассоциации. Сначала это были небольшие кружки или группы, состоявшие из нескольких десятков человек, поддерживавшие отношения с несколькими сотнями коллег-интеллигентов из научно-исследовательских институтов, с университетских факультетов, из издательств и студенческих кругов. Благодаря этому взгляды альтернативных групп начинали попадать на страницы литературных и общественно-научных журналов «официальной» общественной сферы, и, таким образом, проверялась степень легальности этих взглядов при сложившихся обстоятельствах, все еще определявшихся политикой «трех Т». С середины 1980-х гг. часть этих групп установила контакты также с реформаторами из самой партии. Во все времена режим обладал детальной, самой последней информацией о деятельности этой оппозиции и о связанных с ней группах. Однако, поскольку одной из главных составляющих его капитала (в буквальном смысле слова, обозначающем источники кредитов) являлся имидж страны на Западе, власти не могли позволить себе потрясать железным кулаком. Когда оппозиция заявляла о себе и выходила на улицы (на параллельное празднование 15 марта или на демонстрации 23 октября, в годовщину революции 1956 г.), то вплоть до 1988 г. это неизбежно заканчивалось арестами, задержаниями и избиением участников. Во всех остальных случаях режим удовлетворялся мелкими пакостями: спорадическими обысками, конфискацией незаконных печатных материалов, отказом в визах, замалчиванием писателей, сменой состава редколлегий «официальных» изданий, если считалось, что члены редколлегий зашли слишком далеко в их играх с запретным плодом.

Оппозиция отнюдь не отличалась однородностью. Напротив, с самого начала между ее группировками существовали серьезные разногласия, отражавшие старый раскол между городской («урбанистической») и сельской («народнической») традициями. Однако вплоть до начала перестройки они поддерживали контакты, пытаясь договориться о совместных действиях. Так называемая «демократическая оппозиция» основное внимание уделяла вопросу о правах человека и независимости гражданского общества. Участники этой оппозиции начинали свою деятельность в 1977–78 гг., они собирали рукописи авторов, критиковавших марксизм (для них он уже был неприемлем), таких как Бенце и Киш; протестовали против подавления оппозиции в Чехословакии (подобно движению Хартия-77, также ориентированному на защиту прав человека); проводили на частных квартирах курсы лекций «летучего университета» по наболевшим проблемам. В 1979 г. Оттилия Шолт создала первое независимое благотворительное общество «Фонд помощи бедным» и тем самым бросила вызов режиму, бездействовавшему и даже замалчивавшему это явление. В 1980 г. Габор Демски начал публиковать самиздатовскую литературу. Наибольшую известность получило периодическое издание «Беселё» («Спикер», выходивший с 1981 г.), которое всегда можно было достать в подпольном «магазине», организованном Ласло Райком (сын казненного министра-коммуниста).

«Народники» во главу угла ставили проблемы «национальной судьбы». Поэтому они живо интересовались положением венгерских меньшинств в соседних странах, маргинальной социологией и правонарушениями, демографическими проблемами, отношением государства к церковным организациям, распадом общественных связей между людьми и влиянием коммунизма на национальное самосознание в целом. Именно полное небрежение властей судьбами своих соотечественников за рубежом дало толчок к формированию этого движения также в конце 1970-х гг. Когда Дьюле Ийешу было отказано в публикации критических статей, посвященных этой теме, то группа его единомышленников собралась на свое первое заседание в 1979 г. в доме поэта и преподавателя Шандора Лежака. С 1983 г. (когда умер Ийеш) роль лидера «народников» перешла к Шандору Чоори, автору полемических работ, в которых анализировался весь комплекс интересовавших движение тем, и в особенности проблема негативного влияния социализма на нравственность народа.

Среди официальных организаций, тем или иным образом связанных с оппозицией, мы находим, как и следовало ожидать, Союз писателей, несколько академических институтов по общественным наукам; факультеты университетов (прежде всего, юридические и экономические); группы молодых художников; Кружок дунайских экологов; а также различные полуофициальные дискуссионные клубы. Литературная газета «Тисатай»(«Земли Тисы»), журналы «Форраш» («Исток») и «Мозго вилаг» («Мир в движении») печатали на своих страницах произведения «народников», в то время как новые общественно-политические периодические издания «Медветанц» («Танец медведя», вышел в свет в 1981 г.) и «Сазадвег» («Конец века», учрежден в 1985 г.) в основном научились обходить цензуру и обсуждать в довольно объективной манере целую обойму острых тем, иногда даже из запрещенных, например, сталинизм в Венгрии, советский блок, события 1956 г., антисемитизм и отношение к цыганам, нищенство, судьба экономических реформ, нарушения в системе социальной защиты и пр. И наконец, оба основных течения оппозиции, а также кучковавшиеся вокруг них группировки установили связи с лидерами венгерских меньшинств за рубежом, находя понимание и поддержку среди венгерской эмиграции, живущей на Западе. (В частности, поддержка оказывалась в виде стипендий и премий, назначавшихся Институтом открытого общества со штаб-квартирой в Нью-Йорке, основанным Джорджем Соросом — американским бизнесменом венгерского происхождения, в 1982 и в 1987 гг. он официально открыл свой филиал в Будапеште.)

Свобода совести (согласно опросам, около 50 % населения Венгрии в 1980-х гг. считали себя верующими, хотя только 20 % регулярно посещали церковные службы) составляла часть того фундамента, на котором создавалась оппозиция, особенно христианско-национального толка, бросившая вызов единовластию марксистской партии. Режим, в целом, досаждал церкви, хотя до открытого конфликта дело и не доводилось. Власти вмешивались в сферу религиозного наставления, мешали строить новые храмы, не разрешали возобновлять деятельность некогда запрещенных орденов. Однако церковные организации воздерживались от острокритических высказываний в адрес правительства. И протестантские церкви, и католическая рассчитывали упрочить свое положение, сотрудничая с режимом и воспитывая паству в духе лояльности существующей власти. Их надежды усилились особенно после того, как они были поддержаны Ватиканом в их неприятии «фундаменталистских конгрегаций», выраставших под руководством священников, остро интересовавшихся социально-политическими вопросами (например, некоторые из них выступали против всеобщей воинской повинности) и требовавших подлинной независимости для церкви.

В первой половине 1980-х гг. взаимоотношения между этими двумя лагерями оппозиции, столь различными по своим убеждениям, определялись взаимным желанием создать единый антикоммунистический фронт. Первой из таких акций стал опыт совместного издания в 1980 г. самиздатовского сборника статей, посвященных памяти недавно умершего политолога Иштвана Бибо, который для обеих сторон в равной мере был знаковой фигурой благодаря цельности своего характера, демократизму и патриотизму своих воззрений. Последней акцией стала конференция, созванная в июне 1985 г. в Моноре, на которой выступавшие подробно освещали и анализировали наиболее драматические аспекты углублявшегося и становившегося всеобщим кризиса. Однако, как только встал вопрос о трансформации системы, ответственной за этот кризис, и началась работа по созданию программ действий, пути «урбанистов» и «народников» разошлись. В июне 1987 г. Киш, Шолт и Ференц Кёсег опубликовали в «Беселё» программу демократической оппозиции под названием «Общественный договор». Хотя, учитывая геополитическую ситуацию, они призывали к созданию такого политического плюрализма, в котором находилось место и для коммунистов, и для имперских интересов Советского Союза, в одном вопросе они были бескомпромиссны: нынешнее руководство не способно управлять процессом. «Кадар должен уйти» — таков был основной вывод.

Для «народников» эта программа была слишком радикальной. Они (не создав цельной всеобъемлющей программы) процесс перехода представляли более плавным и постепенным и отводили в нем активную роль коммунистам — сторонникам реформ. В результате демократическую оппозицию не пригласили на конференцию «народников», которая вновь состоялась в Лакителеке, где 27 сентября 1987 г. в присутствии Пожгаи и еще нескольких коммунистов-реформаторов принимается решение о создании Венгерского демократического форума (МДФ) — легальной организации, явным образом нацеленной на последующее ее превращение в политическую партию. В свою очередь, «урбанисты» 1 мая 1988 г. провозглашают создание Сети свободных инициатив уже после того, как 30 марта 1988 г. бывшие студенты-юристы образовали свою собственную, третью, партию — Союз молодых демократов (ФИДЕС), по замыслу альтернативную Венгерскому коммунистическому союзу молодежи и предназначенную, в определенной мере, преодолеть раскол между «урбанистами» и «народниками». Они выдвинули программу, в которой подчеркивалась необходимость создания экономики смешанного типа, соблюдения прав человека, а также наличия политического плюрализма и сохранения национальных ценностей. При этом ФИДЕС не противопоставлял себя радикально-либеральным инициативам и в течение всего переходного периода и даже некоторое время спустя оставался самым близким политическим союзником демократической оппозиции первой волны. 13 ноября 1988 г. демократическая Сеть свободных инициатив была преобразована в Союз свободных демократов (СДС), когда стало ясно, что объединить на этом этапе оппозиционное движение никоим образом не удастся: партии, группы, псевдополитические и прочие организации (профессиональные ассоциации, независимые профсоюзы и др.) в течение всего 1988 г. вырастали, как грибы. Кроме того, вновь возродились и реорганизовались «исторические партии»: 18 ноября была учреждена Партия мелких хозяев, в январе 1989 г. организовались социал-демократы, а в апреле — христианские демократы.

И хотя к середине 1987 г. число тех, кто так или иначе был причастен к деятельности венгерской оппозиции, превышало уже не десятки, а тысячи людей, именно в этот период — с осени 1987 г. до весны 1989 г., — в который и произошло de facto восстановление многопартийной системы, начиная с публикаций первых оппозиционных программ и образования первых партийных организаций, — именно тогда действительно широкие слои населения стали относиться к ним как к реальным претендентам на политическую власть. Это произошло благодаря серьезному ослаблению контроля над средствами массовой информации. Частично были легализованы существовавшие самиздатовские органы печати, появились новые оппозиционные издания, но, самое главное, старые газеты и журналы значительно свободнее стали публиковать самые разные материалы на своих страницах. И дело не в том, что число членов МДФ, например, вскоре выросло до 10 тыс. человек. Ни одна из новых партий не собиралась стать и не стала массовой организацией. Не стремились они и к постоянной политической активизации народных масс. Тем не менее, достаточно большое число венгров были хорошо информированы о целях и задачах этих партий, и многим эти цели нравились. И поэтому они охотно принимали участие в их редких, тщательно продуманных мероприятиях, убедительно доказывая, что Грос был не прав, когда в конце 1988 г. заявил, что «улица принадлежит нам».

Массовых демонстраций состоялось немного, но все они были организованы оппозицией и произвели очень большое впечатление своей многолюдностью, а также четкостью выдвинутых лозунгов. В июне 1988 г. прошла демонстрация в защиту прав венгерского меньшинства в Трансильвании. Она была вызвана тем, что Чаушеску, обуреваемый гигантоманией, решил уничтожить здесь всю исторически сложившуюся систему городов, сел и деревень, согнав все население в единые «агропромышленные центры». Эта демонстрация напомнила правящей коммунистической партии, что она предала забвению национальные интересы народа. Марш протеста, состоявшийся в октябре 1988 г., против строительства на Дунае каскада гидроэлектростанций привлек внимание к хищническому характеру экономики социализма и к тем экологическим последствиям, которыми чреваты проекты по «преобразованию лика самой природы». Демонстрация 15 марта 1989 г. стала ярким эпизодом борьбы за историческое наследие, развернувшейся в годовщину революции. Причем оппозиция одержала убедительную победу, доказав, что основные требования восставшего народа, связанные с обретением гражданской свободы и правом беспрепятственного выбора собственного правительства, за 150 лет, к сожалению, так и остались невыполненными. И наконец, самой драматической акцией стало официальное перезахоронение останков Имре Надя и его сподвижников, состоявшееся в годовщину их казни (16 июня 1989 г.) и приведшее к публичному покаянию со стороны руководства и к официальному признанию того, что, несмотря на все свои последующие достижения (впрочем, оказавшиеся весьма сомнительного свойства), режим создавался с помощью террора и justiz- mord.[43]

Ровно за год до того, как представители прави- тельства отдали дань уважения (вместе с 300 тыс. своих сограждан) мученикам 1956 г., полиция прибегла к силе, разгоняя группу из нескольких сотен демонстрантов, вышедших на улицу почтить память «премьер-министра революции». Этот факт иллюстрирует стремительность, с которой администрация теряла политический ресурс своей власти, ее неспособность к середине 1989 г. серьезно сдерживать оппозицию. С одной стороны, правительство продолжило движение в направлении экономических преобразований. Оно девальвировало национальную денежную единицу, либерализовало импортные операции, официально отказалось от догмы полной занятости населения и легализовало процесс перевода государственных компаний и предприятий в различного рода акционерные общества, создавая таким образом законодательные предпосылки для начала приватизации. В скором времени была упрощена процедура передачи государственной собственности в собственность руководства компаний за цену чисто символическую, без всякого предварительного объявления торгов. Такая практика получила очень широкое распространение, став для партийной номенклатуры одним из способов сохранения ее привилегированного положения, теперь уже в качестве новой, чисто капиталистической, предпринимательской элиты. С другой стороны, Грос активно защищал концепцию политического плюрализма в рамках однопартийной системы, подрывая тем самым доверие к себе, которое и без того сильно пошатнулось после того, как ему не удалось добиться от Чаушеску предпринять какие-либо шаги по улучшению положения венгров, проживающих в Трансильвании, на их встрече в августе 1988 г. (Всю вторую половину 1980-х гг. венгры бежали на родину через границу десятками тысяч человек.)

В ноябре 1988 г. Грос передал пост премьера молодому Миклошу Немету, который, вопреки его ожиданиям, не стал послушным орудием, а, напротив, возглавил в числе других реформаторов движение за преобразование страны. Немет сумел укрепить свои позиции, воспользовавшись удачным политическим маневром Пожгаи, который стал вождем всех коммунистов-сторонников реформ, сознательно заострив идейные разногласия внутри самой партии. С конца 1988 г. Пожгаи выступил с целым рядом радикальных публичных заявлений, в том числе и с переоценкой событий 1956 г., превратившихся в его трактовке из «контрреволюции» в «народное восстание». Выступал он и в защиту многопартийной системы, которая наконец-то 11 января 1989 г. была утверждена парламентом страны, а ровно через месяц, 11 февраля, получила признание правящей партии. В результате аппаратной чистки, проведенной в мае 1989 г., почти со всех министерских постов были сняты сторонники Гроса. Их заменили такие же реформаторы-прагматики, как сам Немет. Главная задача обновленного кабинета состояла в том, чтобы заложить основы новой действенной общественно-политической и экономической системы до того, как старая будет полностью демонтирована. За несколько месяцев, что прошли с того момента, как компартия утратила свою диктатуру, до формирования новой многопартийной структуры власти, кабинет министров превратился в решающую политическую силу. К концу июня генеральному секретарю ВРСП пришлось довольствоваться тем, что он стал одним из четырех равных между собой лидеров партии. Квартет состоял из самого Гроса, Немета, Пожгаи и Ньерша. Этот шаг не принес партии большой популярности на данном этапе, но он, в значительной мере, подорвал позиции сторонников «жесткой линии» внутри самой партии и поставил ее на грань самораспада. Создатель партии до этого не дожил. В начале мая 1989 г. Кадар был освобожден от всех занимаемых им должностей. Умер он 6 июля — именно в тот день, когда Имре Надь был официально реабилитирован.

Все лето этого annus mirabilis[44] не спадало возбуждение, вызванное событиями, которые стали возможны благодаря успехам политики разрядки на международной арене: продолжался начатый в мае демонтаж «железного занавеса» — укрепленной границы между Венгрией и Австрией. В это же время в посольство Западной Германии в Будапеште уже обратилось около 20 тыс. немцев, бежавших из ГДР. Разрешив им переправиться в Австрию, Венгрия сыграла роль катализатора, ускорившего распад всего социалистического лагеря. Одновременно началось осуществление сценария, подготовленного оппозицией и прагматиками Немета, по плавному переводу страны в новую формацию. С июня по сентябрь 1989 г. представители ВСРП, оппозиционный Круглый стол (созданный в марте путем объединения восьми оппозиционных организаций с целью противостояния правящей партии) и «третья сторона» (Отечественный народный фронт, профсоюзы и др.) публично обсуждали центральные проблемы переходного периода на встречах так называемого Национального круглого стола. В договоре, который они все подписали 18 сентября 1989 г., подчеркивалась их приверженность принципу многопартийности, согласие содействовать созданию законодательной базы и политических условий перехода к демократии, к правовому государству, а также приложить все усилия для преодоления продолжавшегося экономического кризиса. Для этого необходимо было внести поправки в конституцию 1949 г., создать Конституционный суд, изменить правила избирательного процесса, разработать специальные законы о деятельности и финансах партийных организаций (вплоть до новых выборов ВСРП обязали финансировать деятельность других партий), а также изменить судебные кодексы. Две либеральные партии — СДС и ФИДЕС — в конечном счете, воздержались от подписания этого документа (который, тем не менее, обрел юридическую силу) потому, что в нем содержался пункт об избрании главы государства до начала всеобщих парламентских выборов. Либералы полагали, что в этом случае будет избран Пожгаи — наиболее честолюбивый и популярный политик из коммунистов-реформаторов. Они также надеялись вбить клин между МДФ и реформаторским крылом коммунистов, инициировав проведение в ноябре всенародного референдума по этому вопросу и одержав на нем победу.

Но даже до того, как стали осуществляться согласованные меры, рухнула одна из основных опор старого режима. XIV съезд ВСРП, созванный в начале октября 1989 г., оказался последним в истории этой партии. По инициативе реформаторов и прагматиков 7 октября подавляющее большинство делегатов проголосовали за создание новой Венгерской социалистической партии (МСП), заявившей о близости своих целей целям социалистов Западной Европы и избравшей своего первого председателя партии в лице Реже Ньерша. Бывшие члены партии не переходили автоматически в состав новой организации, и поэтому из ее 700-тысячного состава только 50 тыс. человек стали членами МСП за те полгода, что прошли до всеобщих выборов в марте 1990 г. Вскоре после этого была распущена и Рабочая охрана — самый боевой отряд бывшей партийной машины.

Тем временем правительство Немета разработало и провело через парламент законопроекты, направленные на реализацию условий договора Национального круглого стола. Самыми важными оказались конституционные поправки. Их диапазон был настолько велик — изменения затрагивали 80 % текста прежнего Основного закона, что фактически нужно говорить о временной конституции, заменившей Конституцию 1949 г. Она заложила законодательную базу мирного перехода страны к рыночной экономике и к правовому обществу как высшей цели венгерского государства, политической формой которого должна была стать республика (вместо «народной республики»).

Фундаментальными принципами будущего государственного устройства объявлялись «гражданская демократия» и «демократический социализм». Временная конституция гарантировала соблюдение гражданских свобод и прав человека, она утвердила принцип многопартийности, не только убрав пункт о «руководящей роли марксистско-ленинской партии рабочего класса», но и сформулировав запрет на политическую монополию в однопартийной системе. В конституции утверждалась необходимость абсолютно свободного выбора такого правительства, которое могло бы выражать интересы народа и нести прямую ответственность перед ним, наряду с введением принципа разделения властей. Она упразднила институт Президиума, заменив его президентской администрацией, очень ограниченной по объему своих властных полномочий и избираемой парламентом.

Текст конституционных поправок был опубликован 23 октября 1989 г. В тот же день спикер Государственного собрания Матьяш Сурёш, вскоре ставший временным президентом, объявил о создании Венгерской Республики. Система государственного социализма, таким образом, была упразднена в стране как на практике, так и законодательно. Вскоре с крыши здания венгерского парламента была снята красная звезда.

Эпилог