В пятницу днем я меньше чем за двадцать минут написала сочинение на тему экзамена по наукам о жизни: три абзаца о клеточной основе размножения. Потом нацарапала на лицевой странице свою фамилию, положила синюю тетрадку в стопку на столе у миз Лундгрен и вышла на улицу. Приятная полуденная погодка была сплошное наслаждение. Зашла в лавку и купила лакричных леденцов и сигарет, выкурила две подряд, шагая через заросли растущего на обочине шоссе молочая и наблюдая за пчелами и бабочками-монархами, а потом, сама не знаю почему, зашвырнула пачку с сигаретами в кузов проезжавшего мимо красного пикапа. И тут же прямо над моей головой появились три пеликана – словно в награду за мое хорошее поведение. Летите, летите, подумала я обрадованно. Они захлопали огромными крыльями в унисон и быстро скрылись за деревьями.
С четырех до шести в тот день я просидела с Полом на теплых досках веранды, глядя, как на озеро слетаются стайками утки и дикие гуси, спланировав на водную гладь, опускают под воду головы на длинных черных шеях. Я обратила внимание Пола на них, хотя сама в глубине души надеялась увидеть пеликанов. Или какую-то еще более редкую в наших краях птицу – например, сокола. Я грызла лакричный леденец, а Пол был занят возведением домов из камешков. Он передвигался по веранде на коленках и выкладывал улицы из кусочков коры. Теперь он полностью перестраивал, превращая его из средневекового поселка в современную столицу Европы – шестого спутника Юпитера.
– Не считая Марса, это место, где может быть жизнь, – объяснил он.
– Откуда ты знаешь?
– Она находится в зоне Златовласки[19].
– В какой-какой зоне?
– Там не слишком жарко, не слишком холодно.
– А, ясно. – Я обгрызала края лакричного леденца. Потом вспомнила: – Но ведь в твоем городе никто не живет, так? Ты же сам говорил.
Он кивнул, не поднимая головы:
– Его еще не обнаружили.
Он разрушил выстроенный им сложный геометрический узор из стен и дорог, развалил все башни и рвы и оставил случайный, на первый взгляд, набор листьев и камней – их сюда могло бы занести ветром или ливнем. Он сосредоточенно выудил из кармана припрятанный там кленовый лист и стал пристраивать его то в одно место, то в другое, совершенствуя городскую планировку, которая существовала только в его воображении.
А когда Патра через час вернулась домой из города, она наступила прямо на столицу Европы. Пол взвыл: «Ма-а-ам!» – после чего повалился на спину посреди руин своего города, закрыл глаза и затих.
– Что такое? – спросила Патра, поначалу весело, потом раздраженно. Она опустилась на корточки и поцеловала его в подбородок. – Малыш, что случилось? Что я сделала не так? – Но Пол отказывался открывать глаза. Она взглянула на меня. Я сидела на полу, прижав колени к груди. И хотя проще было объяснить, что она наделала, я предпочла сидеть молча. Я не знала, как рассказать ей про столицу Европы, чтобы при этом мои слова не прозвучали снисходительно, чтобы не говорить таким тоном, словно Пола тут нет. Я пожала плечами.
– Ладно, – сказала Патра. – Пол берет тайм-аут. Малыш отдыхает, он перевозбужден оттого, что завтра приезжает папа. Верно?
Но было видно, что перевозбуждена как раз Патра. В тот день, вместо того чтобы вычитывать рукопись, она укатила на велосипеде в город купить еды и постричься. Она записалась в салон Нелли Бэнкс – та окончила школу стилистов, – и теперь мне было странно видеть волосы Патры, которые короткими перьями торчали в разные стороны и лежали завитками за ушами. Ее волосы теперь даже подчинялись иной силе гравитации – возможно, так на них воздействовало гравитационное поле Европы, – пружинисто поднимаясь и опускаясь и отражая блики предзакатного солнца.
Медленно, демонстративно, я натянула на руку кожаную перчатку Пола и двумя пальцами изобразила, как она идет к нему и, точно крошечный зверек, обнюхивает его коленки.
– Хи-и-и, – протянул он и сел.
Теперь я заметила, что его лицо покрыто густой испариной. Капельки пота собрались лужицей у него на подбородке. А зрачки сильно расширились и напоминали крохотные летающие тарелки. Он покачнулся.
– Так, ладно, – произнесла Патра. Словно Пол высказал какое-то соображение, с которым она вынужденно согласилась. Она сгребла его в охапку и добавила высоким голосом: «Фи-и-фай-фо-фам!» – и еще, уже тише: – Я… чую… кровь… – Она стала притворно грызть его шею. И когда он слабо улыбнулся, произнесла: – Привет, малыш, привет, малютка. О чем нам говорит место преступления?
– Чую кровь!
– Нет места, где Бога…
– Ты же англичанин! – напомнил он ей.
Патра коленом открыла раздвижную дверь веранды и вошла в комнату, держа Пола на руках, как большую куклу с болтающимися руками и ногами. Белый кот метнулся наружу, успев прошмыгнуть перед закрывающейся дверью. Но Патра не заметила. Кот добежал до дальнего края веранды, там резко затормозил, словно наткнулся на невидимую преграду. Конец планеты Европы. Начало леса.
– Ну что? – спросила я у него. – Хочешь выйти в большой мир?
Кот обернулся и посмотрел на меня. Уши прижаты к голове, усы ощупывают воздух.
Я решила его напугать:
– И что я сейчас сделаю, как думаешь?
Уже близился вечер, часы показывали шесть. До моего слуха доносился шум льющейся из крана воды за дверью ванной и отрывки песенки. День, казалось, обнажил свои клыки и изготовился броситься на меня. Раз Патра с Полом скрылись в доме, делать мне было нечего. Солнце над моей головой стояло еще высоко и вроде как замерло в небе. Белый кот медленно совершил большой круг по веранде, потом сел неподвижно у раздвижной двери в ожидании, когда его впустят обратно. И жалобно замяукал, монотонно и не переставая, как будильник. Мне бы давно надо было уйти домой. Сбежать по ступенькам, выйти на лесную тропинку, тянущуюся к красным соснам на склоне холма, за которыми высилась стена старых берез. А дальше – гнездовье бакланов, бобровая запруда на озере, тропа среди зарослей сумаха, псы на привязи. Мне давно было пора вернуться домой, к заждавшимся меня псам, которые от радости обслюнявят мне лицо и руки.
Вместо этого я встала, обошла коттедж кругом и вскарабкалась по толстым веткам старой ели, росшей у Пола под окном. Заглянула в окно. Патра лежала на кровати рядом с Полом и читала ему книжку. Я видела их тесно прижатые тела: Патра обвила его тельце одной рукой и прижалась лицом к его потным волосам на затылке. В руках он держал чашку с носиком для питья, чуть наклонив к губам. Читая вслух, Патра время от времени целовала его в торчащее из-под волос ухо, которое одиноким розовым цветком виднелось на подушке. «Ну, успокойся, успокойся». Ее нежность поразила меня до глубины души. Я ощущала – даже находясь не в комнате, а снаружи, умостившись на еловой ветке, – что эта нежность затмила все вокруг. Мир исчез. И коттедж исчез. Все растворилось как дым – пуфф! И кровать исчезла, и тело вместе с ней. И все мысли исчезли. Его глаза, несколько раз моргнув, закрылись. Ветер перестал шуметь в листве деревьев. Небо подернулось тучами. Когда Пол уснул и его рот чуть приоткрылся, Патра осторожно поднялась с кровати, извлекла чашку из его пальчиков и выскользнула из комнаты.
Потом она вернулась и, не будя его, раздела. Я видела, как она аккуратно стаскивает с его ножек штанины и надевает на него подгузник.
Под пластиковым пояском кожа его мягкого животика чуть сморщилась. Я никогда раньше не видела его в подгузнике. Не знаю почему, но на меня эта картина так подействовала, что глотку заполнила слюна – так неожиданно, словно жидкая лапа царапнула, и в этот момент черный кот вскочил на подоконник. И, не глядя на меня, как ни в чем не бывало принялся облизывать лапу. Спокойно так. Но он меня напугал, и я слезла с ели.
Я сочла, что до вторника буду свободна, потому что после выходных был День памяти. На следующее утро я сидела на крыше отцовской мастерской и листала журнал «Пипл», который стащила из мусорной корзинки в учительской. И вот я вижу: голубая «Хонда» Патры едет по направлению к хижине моих родителей. А в те дни весь лес сотрясался от рева моторов – это приезжие рыбаки проверяли на озере лодочные моторы, – поэтому я не услышала, как подъехала ее машина, и заметила ее только, когда она уже продиралась сквозь заросли сумаха. По гравию и по низкорослым кустам.
Я спрыгнула с крыши, потому что псы, глядя на дорогу, занервничали, заворчали, стали звенеть своими цепями. «Ш-ш-ш», – успокоила я их. И побежала ей навстречу по узкому коридору в густых зарослях сумаха и, осторожно постучав ладонью по капоту машины, привлекла внимание Патры.
– Линда! Осторожно! – Она опустила окно и высунула голову.
Патра была сама на себя не похожа. Губы розовели, как земляные червяки под камнями, так же, по-червячьи, извиваясь под губной помадой. На щеки были густо наложены румяна, что придавало ей сходство с сестрами Карен, которые ненавидели свое отражение в зеркале и яростно выдавливали прыщи, а потом замазывали ранки толстым слоем пудры. Она выглядела одновременно моложе и старше. Как девчонка, слишком расфуфыренная, или как дама средних лет, напялившая молодежный прикид.
– Послушай, – продолжала она, – я не нашла телефон твоей мамы. Я перерыла весь дом, но так и не вспомнила, куда я его записала. Дело в том, что сегодня прилетает Лео. Мы с Полом хотели встретить его рейс в Дулуте. И собирались поехать в аэропорт вместе. Но Пол…
– Что с Полом? – Я поняла, что надо прийти к ней на выручку. Чтобы облегчить ей задачу, сделать за нее неприятную работу. И я инстинктивно хотела закончить фразу, которую ей, видно, было непросто выговорить. – Но Пол…
– С Полом все хорошо. Он спит. Он сейчас дома…
– Один?
Мой вопрос застиг ее врасплох, ее глаза расширились и заблестели.
– Поедем со мной! – Она умоляюще глядела на меня. – Пока меня нет, посиди с ним! Только сегодня!
У меня было домашнее задание – тест по тригонометрии и гигантская ветка, которую я пообещала разрубить. Отец на озере ловил судаков – их мне предстояло почистить и разделать до наступления ночи. Я правда знала, что выполню просьбу Патры. Ведь она сама приехала сюда и теперь сидела, сжимая руль так крепко, что вены у нее на руках набухли. Краешком глаза я заметила, как мама идет по тропинке с холма, где она развешивала выстиранное белье.