В восемь Патра еще не вернулась, поэтому мы залезли в палатку, которую разбили на ковре, и застегнули молнию на входе.
– Обувь снял? – спросила я.
– Проверь!
– Томагавк для обороны под рукой?
Он дотронулся до деревянной рукоятки топорика:
– Ага!
Он свернулся калачиком в своем спальном мешке, подложил кожаную перчатку под голову, а потом, словно брошенный в воду камень, мгновенно провалился в глубокий сон. Я лежала у противоположной стенки палатки: внутри было тепло и тихо, создавалось полное ощущение, что мы лежим под землей. Я собиралась дождаться возвращения Патры с мужем, но палатка заглушала все обычные ночные звуки, и я не слышала ни стрекота сверчков, ни уханья сов в лесу – вообще ничего. Я слышала только дыхание Пола, уткнувшегося в нейлоновую ткань, и это был едва слышный звук. И еще я слышала, как черный кот спрыгнул с подоконника, и его шейный колокольчик звенел по всей комнате.
А чуть позже – сколько прошло: несколько минут или часов? – я услышала шепот Патры. Она стояла на коленях, забравшись в палатку с плечами и нависнув над нами. Она была темным силуэтом и парфюмерной волной, не более того, и полы ее расстегнутой куртки свисали по бокам.
– Все нормально? – поинтересовалась она.
– Он в порядке.
Она вползла на локтях и коленях внутрь, поцеловала спящего Пола в щеку, потом, вздохнув, легла между нами. Ее куртка пахла фастфудом и влажными деревьями. Наверное, выскочив из машины, она бежала сюда, потому что я слышала, как учащенно бьется ее сердце, а потом сердцебиение постепенно замедлилось, возвращаясь к нормальному ритму.
Хотя, может быть, это билось мое сердце. Может, я вдруг резко проснулась от безотчетного страха.
– Уютно тут, – сказала Патра. – Лучше, чем одной пять часов быть в машине. Или сидеть на аэропортовской парковке.
Я повернулась к ней:
– А где он?
Она шумно выдохнула:
– Задержка рейса. Сначала задержали, потом и вовсе отменили.
Патра не застегнула молнию палатки, и я подползла к выходу и сама застегнула. Легла обратно. И почувствовала, как сухие волосы Патры трутся о мое ухо. Ее волосы пахли прохладным лесом, и этот запах перебивал тонкий аромат ее кокосового шампуня. Патра не сняла куртку, и всякий раз, когда она шевелилась, я слышала, как синтетическая ткань куртки похрустывает под тяжестью ее тела.
– Отнесу его в постель, – прошептала она.
– Ладно, – согласилась я.
Но она не шевельнулась. Она лежала так неподвижно, что даже ткань ее куртки не издавала звуков.
– Как же я вымоталась! – пожаловалась Патра, и, пока она произносила эту короткую фразу, интонация ее голоса изменилась: усталость превратилась в отчаяние, точно она спрыгнула с невидимого моста между нами.
Я не задумалась, чем вызвана такая внезапная смена интонации. Мне не хотелось гадать, что ее так расстроило.
– Мы вдвоем отлично провели время, – доложила я.
Патра заплакала. Сначала тяжело задышала, а потом что-то произошло. Она прижала ладонь к губам, пытаясь безуспешно пресечь возглас. «Извини», – могла бы она сказать в промежутках между вздохами, или «Боже мой!», или «Останься!».
– Эй, – сказала я после тягостной паузы. – В палатке обувь надо снимать!
Я дотянулась до ее ступней и расстегнула пряжку на полусапожке. Сунула пальцы внутрь и наткнулась на твердую круглую пятку, горячую и влажную в носке. Потом стянула с ее крохотной ноги полусапожок и, расстегнув пряжку на другом, тоже сняла. Эти забавные маленькие ступни в носочках показались мне ужасно беззащитными. Я прижала ее пятки друг к дружке, и она перестала плакать. Я услышала, как ее дыхание вернулось к нормальному ритму.
Прежде чем забраться в спальный мешок, я по привычке проверила, на месте ли томагавк. Его деревянная рукоятка под моими пальцами казалась гарантией безопасности. Еще до того как дотронуться до томагавка, я обрела спокойствие. И испытала удовлетворение и радость.
Чуть позже я снова проснулась и заметила, что Патра лежит, свернувшись, как большая кошка, обхватив Пола. Спиной ко мне. Придвинувшись к ней поближе, я почувствовала сквозь куртку ее изогнутый позвоночник, каждый позвонок, каждую косточку, выставленную напоказ словно тайна. Наконец сгустилась ночная тьма. Где-то вдалеке громыхал гром. Ветер поднял на озере волны, и я слышала, как они с шумом набегали на берег, перекатывая туда-сюда гальку. Я слышала, как сосновые иголки шуршали по крыше. Слышала, как в разнобой дышат Патра и Пол.
Счастлива. Я была счастлива.
Что я не сразу поняла: мне это чувство было в новинку.
И кто бы мог осудить меня за надежду на то, чтобы самолет ее мужа после задержки рейса попал в грозовой фронт и совершил вынужденную посадку? Чтобы он внезапно оказался в зоне турбулентности и пошел на снижение? Кто бы мог осудить меня за желание, чтобы их пилот оказался молодым и неопытным и от страха развернул бы лайнер над океаном и вернулся в пункт вылета? У мужа ведь были его протозвезды, за которыми он так любил наблюдать с вершины горы на Гавайях. И я мечтала, чтобы нас разделили штормовые фронты, чтобы между нами бушевали бури над калифорнийским побережьем. Ливень, молнии. Гром усилился. Я чувствовала, что поставленная мной в комнате палатка объединила нас троих. Пола и Патру. Патру и меня.
Несколько раз я просыпалась во сне. Мне снились собаки. Мне снилось, что я катаю Патру и Пола в каноэ и потоки воды поглаживают борта лодки, точно невидимые руки, и, чтобы продвигаться вперед, мне приходилось прилагать немалые усилия. Я гребла по направлению к берегу. Или прочь от берега, а может быть, мы плыли на открытую воду. Я спала и просыпалась. И снова засыпала.
Перед самым рассветом я услышала снаружи шорох. Было такое впечатление, что там бродит какой-то лесной зверек, опоссум или енот, ступая по гравию подъездной дороги к коттеджу. Потом я услышала хлопок дверцы машины. Очень тихо, стараясь не шуметь, я села и вытащила из-под подушки Пола томагавк. Расстегнула молнию палатки, на цыпочках прошла по длинному ворсу ковра к окну и выглянула. На дорожке, освещаемый лучами восходящего солнца, стоял мужчина в синем дождевике возле взятой напрокат машины. Он держал саквояж и бумажный пакет с продуктами из бакалейной лавки. Он казался спокойным и безобидным. Поэтому, когда он открыл дверь, я опустила томагавк так, чтобы он мог его видеть. И Патра была права: я услышала его мысли. Я услышала, как он про себя фиксирует и оценивает темную комнату, и палатку посреди нее, и высокую тощую девчонку, возникшую из тьмы с грозным оружием в руке.
Вот как развивалась история с Лили. Началось все просто, но со временем, когда сплетни о ней распространились, как круги по воде, история стала обрастать новыми подробностями. Прошлой осенью мистер Грирсон позвал Лили покататься на каноэ. Гон-Лейк было самым большим из четырех озер за чертой города. Оно было круглое, и с его середины береговая линия казалась черной полоской, а в октябрьских сумерках и вовсе стала неразличимой – это уж точно. И все могли себе такое представить. Он сделал правильный выбор, повезя ее на Гон-Лейк. Они гребли оба, потому что, как уверял мистер Грирсон, совместный физический труд укрепляет доверие между людьми. Он занял место на корме и махал веслом. Хотя Лили, конечно, могла бы доставить их в нужное ему место куда быстрее. Как и все местные, она гребла так же умело, как гоняла на велике. А мистер Грирсон, калифорниец, только воду взбаламучивал и еле удерживал равновесие, чтобы не вывалиться за борт. Он и штаны промочил насквозь, и туфли. Когда они добрались до середины озера, солнце уже закатилось и вода стала черная, как нефть. На безоблачном небе искрились звезды. И хотя было довольно прохладно и почти все осины уже сбросили листву, ни перчаток, ни шапок у них с собой не было. И им пришлось положить мокрые весла поперек лодки и поочередно греть руки о крышку термоса с горячим кофе.
Лили вполне могла в любой момент накренить лодку и завалиться на мистера Грирсона. Для этого ей надо было просто сильно качнуться в сторону. Она знала это озеро как свои пять пальцев, как свое смазливое личико. А он совсем не знал. Он достал одноразовый фотик и, направив на нее объектив, признался ей в этом. Сказал, что Лили следует знать, какой он слабый и что его судьба в ее руках. Он сказал, что если ему повезет и он вернется целым и невредимым в свою машину, то это произойдет только по ее доброте сердечной, только по ее милости. Он хотел, чтобы Лили знала – заранее знала! – как он ей благодарен. И прежде чем расстегнуть молнию на брюках, прежде чем прошептать «Только поцелуй!» и притянуть Лили ближе, он предупредил, что все зависит от ее решения.
8
Лео испек блинчики с изюмом и шоколадной крошкой. Апельсиновый сок был густой, сладкий, с мякотью. Он готовил завтрак и играл с Полом в слова – в «Лжеца, лжеца» и «Воображаемого палача». Пол, угадывая, всегда предлагал одни и те же буквы: Н-Е-Т и П-О-Л. Суетясь у плиты, Лео постоянно всех трогал: Патру, само собой, которая улыбалась как дурочка (она так и не переоделась со вчерашнего вечера), и Пола, которому он несколько раз во время готовки говорил: «Дай пять!», умудряясь одновременно переворачивать блины лопаткой. Ну и меня заодно.
– Ну вот, Линда! – сказал он, положив руку мне на плечо и подтолкнув к столу, где стояло блюдо с готовыми блинчиками. Когда в то утро Лео только зашел в дом, он на мгновение замер, а потом протянул мне руку для приветствия. Он скинул дождевик на спинку стула и остался в голубой футболке и таком же флисовом жилете. Ботинки у него были классные. Тяжелые ботинки «Ред уинг». И никто не попросил его снять их и оставить при входе.
– Садись, ешь! – сказал он, хотя я все время грозилась уйти, повторяя, что мне пора домой, что мне надо почистить зубы и сделать домашку.
– Садись! Ешь! – выкрикнул Пол. И застучал по столу вилкой.
Патра уже давно сидела за столом, поджав под себя ноги, глядя на всех покрасневшими сияющими глазами. Ее подстриженные вчера волосы торчали желто-золотым нимбом над головой. Весь ее макияж стерся, осталась только тонкая полоска туши на одном веке. Вытерев пальцем сироп со своей тарелки, она его обсосала. Когда Лео сообщил, что апельсиновый сок весь выпит, она схватила липкими руками томагавк и занесла его над головой, притворившись, будто сейчас нападет с ним на мужа.