– Простите, – укоризненно повторила она с уже нескрываемым недовольством, и тут я увидела, что Пола рвет на траву густой белой пеной.
Лео положил руку Полу на спину и ласково похлопал.
Женщина покачала головой, глядя на нас:
– Похоже, ему очень плохо! Он у вас очень-очень болен!
– Спасибо, – вежливо произнес Лео.
Но солнце все так же сияло в небе, ветер все так же дул, а мы поспешно собрали термос, контейнер, пластиковые чашки, предварительно выплеснув из них на траву остатки сока, и черные тканевые салфетки. Мы с Патрой потом уложили все это обратно по своим отделениям в корзину и закрыли все плетеные дверцы. Руки Патры побелели, но ей хотелось разложить все аккуратно и точно по нужным местам, что мы и сделали. Лео подхватил вялого Пола на руки и понес к машине. Мы шли за ним по траве, мимо орущих детей – они бегали кругами и бросали чайкам хлеб. Дети были в панамках, на лицах – белые мазки солнцезащитного крема, и все они, глядя на птиц, неестественно громко хохотали. Они вертели головами, и ветер срывал их панамки. Кое-кто быстро занял пустое место на траве, где только что лежало наше одеяло, и над ними уже кружила стая голодных чаек. Птицы жадно и без разбора бросались на подброшенные куски. Оглянувшись в последний раз, я заметила, что дети устроили эксперимент. Они подбрасывали вверх попкорн и вощаные чашки, морковины и пакетики жвачки, монетки, одолженные у родителей, и пригоршни камней.
В Дулут мы ездили двадцатого июня, когда лето уже полностью вступило в свои права. Городские улицы были заполнены машинами, а тротуары запружены пешеходами, белыми собачушками на поводках, уличными торговцами, детьми на скейтбордах, стариками с палками и ходунками, мороженщиками с тележками. Этот летний день напоминал огромный снежный шар из-за множества белых чаек, пикировавших вниз, а небо накрывало весь мир ярко-голубым куполом. А на другой день, двадцать первого июня, Пол умер от отека головного мозга. Как я позже узнала, это вроде заболевания, от которого умирают альпинисты на больших высотах и иногда аквалангисты, резко всплывающие с больших глубин. Мозг расширяется и упирается в череп, а глазные нервы испытывают такое давление, что разрывают глазное дно. Мозгу в буквальном смысле становится тесно в голове, он напирает на отдельные пластины черепа, и серое вещество смещается. Лежа в своей кроватке на уровне моря, среди гор мягких игрушек и множества книг, Пол, наверное, испытывал сильные головные боли. Вероятно, корнем языка он чувствовал странноватый привкус во рту. Как я потом узнала, у него был диабетический кетоацидоз.
Потом я много чего узнала. Что, скорее всего, в течение нескольких недель до финала его мучили тошнота и недержание мочи, что расширение мозга произошло стремительно в последние сутки перед смертью, и он частично ослеп, потерял сознание и впал в кому. И когда это произошло, он лежал без врачебной помощи в коттедже на озере – и вместо того, чтобы срочно отвезти его в больницу, и вместо того, чтобы срочно сделать ему инъекцию инсулина и давать обильное питье, Лео кормил его блинчиками и читал ему книжки, и пока Патра прибиралась в доме, опорожняла кошачий лоток, я передвигала фишки настольной игры «Конфетная страна». Родители взяли его в длительную поездку на машине в Дулут, а его нянька принесла в дом камни, листья и сосновые шишки. То есть я натащила в его комнату огородный мусор – так заявили на суде, можете себе представить.
«И о чем ты только думала?» – спросил меня обвинитель. Я не решилась им сказать, что эта куча листьев и камней на полу в спальне Пола была не мусором, а столицей Европы. И я не решилась сказать им то, что мне хотелось сказать Полу, когда я видела его в самый последний раз, а он глядел на меня из кроватки одним глазом. Он лежал, уткнув половину лица в подушку. Никто не живет на Европе – вот что я хотела ему сказать, когда он вернулся домой. Пока никто, а может, никто и не будет жить, но все равно столица построена, и поезда там ездят по дну океана, и там есть подводные лодки и плавучие краны, но это не город для людей. И не для фей, и не для инопланетян, не для симпатичных фантастических существ. Это просто нежилой город с поездами и экскаваторами, бульдозерами и дорогами.
Я помню, как мы уезжали из Дулута. Я помогла Патре сложить хлопчатобумажное одеяло, с которого мы стряхнули массу травинок, и я помню, как под ярким солнцем эти зеленые травинки казались голубыми. Когда мы сели в машину, Патра и Лео завели короткую дискуссию о том, что делать дальше, и было решено, что мы отправимся обратно в Лус-Ривер пораньше, в тот же день. Лео попросил Патру вернуться в отель и забрать наши вещи, а он посидит с Полом в машине. Они и тут начали спорить и даже немного поссорились. По правде сказать, это была их первая ссора, свидетельницей которой я стала. Они не кричали друг на друга, даже голос не повышали. Они просто стояли по разным сторонам от машины, и щурились из-за яркого солнца, и спорили, кто останется с Полом в машине, а кто пойдет за вещами и расплатится в отеле, и потом, уже в самый разгар их спора, они вдруг начали сердито извиняться друг перед другом. Патра говорила: «Прости меня, Лео», а Лео возражал: «Нет, это я виноват. Мне не стоило сердиться из-за такого пустяка. Оставайся с Полом. А я вернусь в отель».
Пол все это время сидел на заднем сиденье. Я стояла у распахнутой дверцы, но не слишком близко к нему. Он не хотел, чтобы его сейчас трогали.
– Мне непогодится, – объяснил он, и я невольно улыбнулась:
– Ты хочешь сказать: тебе нездоровится?
Но он утолял жажду и не удостоил меня ответом. Сделав несколько жадных глотков лимонада, он вспотел от усилий, потом попил еще из пластикового контейнера с водой, который дала ему Патра, и, вымочив всю футболку коктейлем из лимонада, воды и слюны, прислонился затылком к подголовнику детского кресла, слабо вздохнул и закрыл глаза.
Патра сидела с ним рядом. Она передала мне ключи от машины – завести мотор. Я забралась на переднее сиденье и первым делом включила кондиционер. Вентилятор минуту-другую гнал горячий воздух, потом воздух посвежел, и мы подняли все стекла и сидели в прохладной машине, отрезанные от летнего зноя. Когда я уже перестала потеть, у меня возникло импульсивное желание сесть за руль и переключить рычаг трансмизии на «драйв». Это же, наверное, легко, подумала я, разве вести машину – сложно?
– Он сегодня сам не свой, – сообщила Патра с заднего сиденья. Я обернулась вполоборота. Сначала я решила, что она имеет в виду Пола, но она смотрела из окна в направлении отеля. То есть она имела в виду Лео. Она шумно выдохнула, как делают люди, собравшись сказать что-то важное, но потом закрыла рот и прикусила губу.
Я развернулась полностью и внимательно посмотрела на нее.
– Как вам, не душно? – спросила я, провоцируя ее на откровенность. Мне хотелось, чтобы Патра поделилась со мной своими переживаниями, как в тот раз, когда она пришла к нам в палатку. Я хотела быть ей полезной, сделать для нее то, чего она сама бы не смогла.
– Все хорошо, спасибо. Спасибо тебе, Линда! – Патра улыбнулась мне, но как-то странно, одними морщинками на лбу. Она не отрывала глаз от Пола, который, похоже, лежал в забытьи. Она гладила его по длинной голой ручке.
Я решила проверить, насколько искренней была ее благодарность:
– Не хотите, чтобы я немного передвинула машину? Может, нужно выехать со стоянки?
Подъезжавшие машины настойчиво сигналили нам, призывая освободить место на парковке.
Она обдумала мои слова.
– А у тебя есть права?
– Нет, – призналась я.
– Не страшно. – Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, и мне почудилось, что на ярком солнце ее бледные веки стали прозрачными и стало видно, как под ними двигаются ее зрачки. «А они же у нее черные!», – подумала я радостно и почему-то испугалась, но потом Патра прикрыла лицо ладонью, и странная оптическая иллюзия исчезла.
– Лео вернется через минуту, – сообщила она.
Мне не понравилось, как она это произнесла. Не понравилась эта ее уверенность. Мне вообще не нравилось, как менялось ее поведение в присутствии Лео. Как все ее жесты становились преувеличенно подчеркнутыми, немного театральными. Мне не нравилось, как почтительно она держалась с ним, но в то же время и несколько вызывающе, словно знала наверняка, что сумеет привлечь его внимание, если захочет.
От ее обруча у меня заболела голова. Я отчетливо ощущала, как пластиковые зубчики кольцом впиваются в кожу от уха до уха. Мне было так муторно, что я была готова ей надерзить.
– А где вы познакомились?
Патра открыла глаза. И потрогала Пола, прежде чем взглянуть на меня.
– Мы с Лео?
– Угу, – кивнула я.
– Он был моим преподавателем.
Внутренне я ликовала.
– В Чикагском университете?
– Откуда ты знаешь?
Я же тысячу раз видела ее в толстовке с логотипом университета. Но только пожала плечами.
– Начальный курс астрономии. – Она наморщила нос, состроив ту горестно-улыбающуюся гримаску, к которой я уже привыкла. Она положила ладонь на лобик спящего Пола. – Мне казалось, это будет легко. Я думала, мы просто запомним все созвездия, выучим названия планет. Такого рода сведения.
– Получилось?
– Немного, да. – Она поймала мой взгляд. – Это не то, что ты думаешь.
– А что я думаю, Патра? – Я смотрела прямо в ее голубые глаза.
Она поерзала на сиденье, взъерошила Полу волосы, и он шевельнулся во сне. На мгновение показалось, что мальчик снится страшный сон. Его личико сморщилось, словно он собрался заплакать. Но он не проснулся.
– Мы оставались в аудитории после занятий. По моей инициативе. Это я предложила ему встречаться. Я, не он.
Я ждала продолжения.
– Он был… как… не знаю. Он был для меня важнее всего, что было в моей жизни в то время.
Мне было в это трудно поверить. Мне было тяжело представить себе, что этот худой дядька в черных тапках способен произвести неотразимое впечатление. Мне он казался легковесным, хотя и, пожалуй, жутко упертым – от него было так же трудно отделаться, как от несмываемого пятна на футболке. Я вспомнила его голую пятку, вылезшую из тапка, и его тапок – черный, поношенный, уродливый.