Когда ветер начал крепчать, я поспешила укрыться за деревьями, чтобы там согреться, нашла общественный туалет-домик и пописала, не рискнув присесть на стульчак. Вышла из пластикового домика и двинулась прочь от озера без оглядки. Куда, интересно, городские жители обычно ходят, чтобы не так сильно чувствовать себя в западне? На Сидар-авеню я заскочила в пекарню выпить чашку кофе и согреть голые руки. Там продавали такое количество разных сортов хлеба, что свежевыпеченные батоны и булки занимали всю стену. Я некоторое время поглазела на это хлебное изобилие и ушла, так и не купив ничего. Вместо этого я зашла в недавно полюбившийся мне бар, где высокие ножки табуретов были расписаны в виде человеческих ног. Я решила надраться. Села за стойкой и согнулась под острым углом – как тот рыбак с санками на озере. Просидела я так долго и, когда взглянула на часы, поняла, что надо поскорее бежать на автобус, потому что я договорилась с Энн встретиться у нашей прачечной самообслуживания. Она хотела в начале нового года выстирать все наши полотенца, коврики и шторы.
– Свежее начало! – так она выразилась.
Три часа кряду, пока из меня не выветрился весь хмель и пока мы не истратили все четвертаки, мы стирали, сушили и складывали наши тряпки.
А когда вышли из прачечной, опять стемнело. Энн сказала, что хочет поглазеть на бумажные фонарики, которые расставляют в богатом районе на набережной, и мы пошли домой кружным путем, неся тяжеленные корзины с бельем, сначала по аллее, а потом вдоль длинной вереницы бутиков. Между закрытым магазином электроники и банком мы заметили на тротуаре ворону, которая деловито расклевывала мерзлую хлебную палочку перед одинокой освещенной витриной. На витрине синела надпись мелом «Наука и здоровье», а с плаката на стене внутри магазина благостно улыбалась старая леди Викторианской эпохи, одетая в платье с брошкой на груди. Ворона на тротуаре подхватила свою хлебную палочку и, взлетев, присела на телефонный провод, и тут Энн, не выпуская из рук корзину, подошла к витрине и остановилась как вкопанная. Много лет назад она побывала в летнем лагере активистов «Христианской науки», что заставило ее думать о себе как об авторитетном знатоке этого учения – и сейчас она остановилась у их витрины и медленно читала надписи сквозь стекло.
– А мне казалось, они давно закрыли почти все свои читальни. Ведь осталось не так много их церквей. – Она мотнула головой, переместила тяжелую корзину с одного бедра к другому. – То есть вот я чего никогда не понимала, и, по-моему, это вообще трудно понять, что это за религия такая, которая вообще не дает никакого объяснения происхождению зла.
Я пошла дальше.
Это был очередной тоскливый бесснежный вечер. Вокруг не было почти ни души – мы спокойно могли шагать по середине улицы. И где же эти воздушные фонарики? Мои руки болели под тяжестью наших свежевыстиранных полотенец, пахнущих лимонной отдушкой. Может быть, мы забрели слишком далеко? Или не заметили их? Но нет. Пройдя еще квартал, мы увидели первые из бесконечной вереницы картонных пакетов, освещенных изнутри мерцающим оранжевым пламенем горящих свечей.
– О! – вскрикнула Энн и остановилась как вкопанная.
Она прижала одной рукой корзину к бедру, а другой рукой тронула меня за локоть:
– Ты только посмотри! Красотища!
В тот год – может быть, тем самым вечером, а может быть, несколькими неделями позже – я все-таки рассказала Энн про Лус-Ривер. Я рассказал ей про соревнования между рождественскими вертепами – про лютеранский вариант из мешков с песком и католический – изо льда. Я рассказала, как, когда я училась в восьмом классе, обрушилась крыша в спортзале, и о мистере Эдлере, который любил российских монархов даже больше, чем американских президентов. Я не исключаю, что потом рассказала ей и про моих родителей, и даже про красивую Лили – Лили, которая уехала из Лус-Ривер, чтобы родить ребенка, – но я ни словом не упомянула Патру и Пола и не поделилась с ней своими мыслями о христианской науке, которая, насколько мне известно, из того малого, что мне известно, дала лучший пример истолкования происхождения человеческого зла.
Вот откуда происходит зло, дорогая Энн.
Теперь я думаю: вот она та история, которую я тут пытаюсь рассказать.
Когда Пол перевозбуждался, он начинал бежать широкими шагами, как астронавт по лунной поверхности. В такие минуты он принимал жутко сосредоточенный вид и словно повторял про себя: беги, беги! – и всякий раз, когда это слово мелькало в его мозгу, он еще более решительно подпрыгивал. Когда же я просила его бежать еще быстрее, он просто выше подпрыгивал, но при этом сбавлял скорость. Он предпринимал эти бессмысленные усилия, высоко задирая коленки и молотя кулачками по воздуху.
Мне было смешно наблюдать за ним, и я его довольно-таки жестоко провоцировала.
– Беги! – требовала я, но он замедлял бег, начиная двигаться почти крадучись и чуть ли не останавливаясь после каждого шага.
– Быстрее! – подгоняла я его.
Он крепко сжимал губы, выбрасывая одну руку вперед, а другую отставляя назад. Этот ребенок учился бегать, наблюдая за гномами в мультиках и комиксах.
– Бежим в дом наперегонки! – предложила я ему однажды, когда он твердо решил – в тот день, по крайней мере, – остаться на веранде. И с этими словами сделала несколько нарочито широких шагов, чтобы его раззадорить. – Я быстрее, чем ты! – вложив в свои слова угрозу, перед которой он бы не смог устоять, и громко затопала по доскам веранды: бум-бум-бум. Он не отреагировал. Когда я на него оглянулась, он лежал на досках лицом вниз, поджав под живот руки.
– Что с тобой? – спросила я.
Я склонилась над ним и, ничего не подозревая, слегка ткнула его в бок носком ботинка.
Помолчав, он буркнул:
– Мне скучно.
– Медведю скучно? – с деланным недоверием спросила я.
– И еще… – Он повернул ко мне лицо, уперев щеку в доски, и его губки сложились кольцом. – Животик…
Он произнес это так жалобно, что я присела рядом и внимательно посмотрела на него. Потом усадила. И излила на него всю ласку и сочувствие, на которую была способна.
– А, так ты ничего не знаешь про волка!
– Я больше не хочу притворяться! – захныкал он.
– Но это будет невыдуманная история! – пообещала я.
Это, кажется, был конец мая. Тополя разбрасывали семена пушистыми клочками, которые собирались – совсем как снег – вдоль грунтовой дорожки перед коттеджем. Я заманила его в гараж с помощью нескольких брецелей и, пока он их жевал, усадила в детское сиденье на велосипед. Пристегнутый ремнем безопасности, в шлеме, от которого его голова невообразимо увеличилась, отрешенный от внешнего мира, Пол казался Буддой, сидящим на красном пластиковом троне. Я вывела велосипед на дорожку и, когда вскарабкивалась на него, немного наклонила, решив напугать Пола.
– Поехали! – крикнула я в надежде растормошить его, чтобы он наконец взбодрился. До Природоохранного центра путь был не близкий, и всю дорогу я рассказывала ему про волков, приводя статистику, вспоминая интересные факты о волчьих повадках и образе жизни. Мне хотелось удивить его чучелом волчицы в вестибюле центра. Хотелось, чтобы его поразили желтые клыки, торчащие из-под синей губы, и вишнево-красные капли крови, нарисованные на ее когтях. Я вспомнила, как сама ребенком впервые увидела это чучело и как меня тогда охватило чувство даже большее, чем любовь: я прямо-таки испытала звериный голод, голод, голод!
Но Пола волчица совсем не заинтересовала. Он смотрел на чучело несколько секунд и только пожал плечами. После одиннадцатимильной поездки на велосипеде малыш равнодушно сказал:
– Она же не настоящая.
В центре больше все его ему понравились головоломки-пазлы. Он нашел одну на полке в углу – точно такая же у него была дома. Это было идиллическое изображение зимнего леса: снежная сова сидела, нахохлившись, на черной ветке, округлив глаза без век, похожие на две черные чашки. Пол заранее знал, как собрать этот пазл, и вместо того, чтобы разглядывать чучела волчицы и лисиц, вместо того, чтобы трогать резинового ската или совать руку в деревянный ящик и гадать, что там лежит, он сидел, скрестив ноги, на полу в углу зала и складывал тот самый пазл, который раз сто собирал дома. Чтобы убить время, я бродила по центру, читала про отвар, который можно сделать из сосновых иголок, наблюдала за золотыми рыбками в аквариуме. В конце концов, когда больше делать было нечего, я села на корточки рядом с Полом, который держал похожий на ломтик швейцарского сыра желтый фрагмент совиного лица.
Сначала меня ужасно рассердило, что он не обратил на меня ни малейшего внимания – даже не повернул голову ко мне, не спросил, куда я ходила. Он просто машинально подполз поближе, прижался всем телом и прилег мне на колени. И ни на мгновение не оторвался от своего пазла. Он умостился на мне, положив свою ногу на мою, так что мне в конечном счете пришлось полностью усесться на пол. Он просто подсознательно счел, что раз я рядом, значит, мне интересно его занятие. Он всегда так считал. Не вставая с моих колен, он сильно нагнулся вперед, чтобы дотянуться до пазла. А за окнами целые горы тополиного пуха перекатывались вдоль дороги.
В первый момент я почувствовала раздражение, а потом оно ушло. Я ощущала ребрами, как с каждым вздохом расширяется его грудка под нейлоновой курточкой, ощущала сквозь джинсы тепло его попки. Он со знанием дела один за другим клал кусочки головоломки на нужные места, иногда тыкаясь в меня головкой в ожидании похвалы. Закончив складывать пазл, он смешал картинку, чтобы снова ее собирать.
– Хватит! – бросила я. Хотя явно не это хотела сказать. Зал в лучах предзакатного солнца уже подернулся золотом. На самом деле я хотела сказать: «Пора. Нам пора идти!»
Вот тогда он зевнул, и его затылок больно уперся мне в выемку между ключицами, отчего у меня перехватило дыхание. И в этом его движении было нечто, что заставило меня сразу пожалеть о моем желании уйти. Во мне возникло некое ощущение особого дара судьбы, рожденное прикосновением ко мне его маленького тела, его близости и тепла, отчего мне захотелось п